Герварт Вальден — куратор нового искусства. Жизнь и судьба

Существенно потеряв доход в начале войны, в финансовом отношении «Штурм» вскоре резко идет в гору. Именно в военное время и рождается «империя» Вальдена, или образцовый художественный холдинг: издательство, художественная коллекция, специализированное выставочное пространство, школа искусств, клуб, театр, магазин. Все это говорит не только об удачной коммерческой деятельности владельца, но о его каких-то дополнительных возможностях. Каким образом во время войны «Штурму» удавалось вести выставочную деятельность не только внутри страны, но и в так называемых нейтральных государствах, в этом была заключена тайна «Штурма» и его, скажем прямо, темная сторона.

Очевидно, что пересечение границы с ценным грузом для проведения выставок, например в Гааге, Цюрихе или Стокгольме, в период боевых действий в Европе могло быть возможным лишь при наличии у Вальдена особых связей в государственных ведомствах Германии. Не так давно этим фактам нашлось объяснение. Исследователями были опубликованы документы, обнаруженные в архиве Германского министерства иностранных дел[103]. И это позволило прийти к неожиданному заключению: «интернациональная выставочная деятельность [„Штурма“] определенным образом вписалась в военно-пропагандистский контекст»[104].

Марк Шагал. Рисунок («Скрипач»). Журнал «Штурм». Май 1917

Во время войны Вальден действительно оставался верен избранному для себя интернациональному принципу и в редакторской политике журнала, и в отборе произведений для выставок. Он, например, продолжал представлять у себя художников из России: Кандинского, Шагала, Архипенко… В 1917 году в «Штурме» выходит первая монография, посвященная творчеству Кандинского, в том же году проходит вторая монографическая выставка Шагала, правда, без ведома художника. В журнале публикуются репродукции его гравюр. Рисунок «Местечко» оказывается на фронтисписе книги Вальдена «Новая живопись», выпущенной издательством «Штурм» в 1919 году.

Все это, однако, становится возможным за счет отказа Вальдена от других главенствующих принципов экспрессионистов, провозглашенных им самим, — автономности и политической неангажированности искусства.

Александр Архипенко. Рисунок. Журнал «Штурм». Июнь 1920

Случилось так, что его журналистские способности, организаторский талант и налаженные международные связи были использованы во время войны германскими внешнеполитическими ведомствами (сегодня их назвали бы спецслужбами) для влияния на общественное мнение нейтральных стран. С этой целью были задействованы структуры «Штурма», так называемые Штурм-бюро, учрежденные Вальденом за рубежом еще в довоенное время. Они должны были служить целям продвижения нового искусства, но были превращены в своего рода пиар-агентства, с помощью которых велась информационная кампания в интересах Германии[105]. Так Вальден, по выражению шведского исследователя Хуберта ван дер Берга, оказывается не только агентом экспрессионизма, но и агентом кайзера[106].

Курт Швиттерс. Рисунок («Конструкция»). Журнал «Штурм». Ноябрь 1919

Не беремся судить, как воспринимались в те годы самим Вальденом произошедшие с ним трансформации. Скажем, превращения теоретика и куратора нового искусства во владельца преуспевающего коммерческого предприятия «Штурм»? Или же художественного критика в политического пропагандиста? Разделял ли он для себя эти позиции? Замечал ли противоречия? Осознавал ли возможные издержки своего решения сотрудничать с госструктурами?

Рискнем все же предположить, что невольное вступление в политику явилось для Вальдена результатом непростого внутреннего компромисса, мотивированного желанием сохранить свое влияние в художественном мире и, конечно же, спасти «Штурм» от разорения. Его новая «деятельность не только поддерживалась финансово, но также давала ему возможность организовывать выставки в нейтральных странах. <…> Одновременно художественная коллекция Вальденов заметно росла благодаря закупкам через информбюро»[107].

Статус сотрудника военного пресс-центра, возможно, спас Вальдена и от призыва в армию, а значит и от верной гибели. В этом уверена Нелл Вальден. По причине астигматизма он был признан негодным к службе, но в конце войны, когда на фронт отправлялись даже пожилые мужчины, бывало всякое, уверяет она.

Организацию выставок авангарда за рубежом как форму политического пиара в какой-то мере можно рассматривать как ноу-хау Вальдена, который и в этом случае выступил новатором. Впоследствии этот инструмент найдет многократное применение, в том числе и в советских пропагандистских кампаниях за рубежом. Другой пример подобного рода — выставки американского абстрактного экспрессионизма в годы холодной войны, на которых в европейских музеях экспонировались работы Джексона Поллока, Марка Ротко, Виллема де Кунинга, прямых наследников мастеров круга «Штурма». Широко распространено мнение, что они осуществлялись на средства и при информационной поддержке ЦРУ США[108].

Последствия совершенного Вальденом ложного шага не замедлят сказаться на его авторитете среди художников. Когда в марте — апреле 1917 года он будет представлять в Дада-галерее в центре Цюриха одну из своих передвижных выставок, где покажет произведения дадаистов — Ханса Арпа, Марселя Янко, Джоржо де Кирико, Отто ван Рееса, Адии ван Реес-Дютил, близкий их кругу швейцарский писатель Фридрих Глаузер прямо напишет в одном из писем, что Германия пропагандирует себя посредством искусства[109].

Неожиданное и непонятное для многих процветание «Штурма» в военное время затронет репутацию Вальдена в художественной среде и станет для него самого душевным бременем на долгие годы. Со всей ясностью это откроется нам из протоколов его следственного дела. Не имея возможности публично признать источник финансового благополучия «Штурма», он попадет в весьма щекотливую моральную ситуацию.

Герварт Вальден. Фотооткрытка издательства «Штурм» в оформлении Рауля Хаусмана. Содержит уничижительные надписи в адрес Вальдена: «рыночник», «буржуа», «Иисус капитализма»

Образ Вальдена-буржуа, каким он неожиданно предстал перед обнищавшими за годы войны, нередко физически и морально травмированными художниками, по-видимому, неприятно поразил их. Один из дадаистов, Рауль Хаусман, заявит тогда, что он превратил творчество экспрессионистов в «маленькую процветающую фирму»[110]. Венгерский художник Ласло Мохой-Надь был не менее суров и писал одному из друзей, что «Вальден стал миллионером и с ним возможно связаться лишь через секретаря. <…> Выставки стали слабее, чем прежде, а художникам платят так же, как и прежде»[111].

Как явствует из документов, которые изучила Андреа фон Хюльзен-Эш, когда круг «Штурма» только формировался, Вальден установил достаточно низкую ставку отчислений от продаж, всего 15 процентов[112]. В дальнейшем с разными мастерами он будет строить свои коммерческие отношения по-разному. Его явно нельзя назвать успешным коммерсантом. Чуть ли не единственным достижением Вальдена считается продажа более двух десятков работ итальянских футуристов берлинскому банкиру Альберту Борхардту. Позднее, правда, выяснилось, что покупатель так и не выплатил художникам причитающуюся им сумму.

Несмотря на то, что во время войны Вальден старался поддержать «своих», выплачивал кое-кому из художников ежемесячные пособия, после ее окончания у него возникают с ними финансовые трения. И прежде всего с Шагалом.

Первая персональная выставка Марка Шагала (живопись и графика), организованная Вальденом по протекции Аполлинера, а также немецкого поэта Людвига Рубинера (сохранилось его письмо к Вальдену на эту тему от 9 августа 1913 года), открылась буквально накануне войны, 15 июня 1914 года. Она включала в себя 34 живописных полотна и 160 графических работ. Каталог был предпослан посвященным Шагалу стихотворением Аполлинера. К тому времени художник уже не был тем застенчивым молодым человеком с кудрявой головой и светлыми глазами, каким запомнила его при первой встрече Нелл Вальден. Он выставлялся на Салоне независимых в Париже и получил кое-какую известность. Во всяком случае, как писал Вальдену в мае 1914 года друг Шагала, писатель Блез Сандрар, торговаться по поводу стоимости его работ было бы теперь неуместно[113].

На открытие своей выставки Шагал прибыл поездом по пути в родной Витебск. «Мои картины, без рамок, теснились на стенах двух комнатушек, где располагалась редакция журнала „Штурм“, — вспоминал позже художник, — штук сто акварелей были навалены на столах. Это было на Потсдамерштрассе, а рядом уже заряжали пушки»[114].

Марк Шагал. Живопись («Я и моя деревня»). Журнал «Штурм». Сентябрь 1922

Знал ли Шагал о последующей судьбе Вальдена, когда писал мемуары? В них он старательно придерживается нейтрального тона, лишь слегка иронизируя по поводу небрежного обращения в «Штурме» с его работами, но окончательно забыть о случившемся между ним и Вальденом, возможно, так и не смог.

Издалека художник пытался узнать о судьбе своих произведений, оставшихся после начала войны в Германии, что было тем более сложно из-за случившейся в России революции. В апреле 1920 года, находясь в Витебске, он обращается в Москву к художественному критику и коллекционеру Павлу Эттингеру, имевшему широкие связи за рубежом: «Не приходилось ли вам случайно услышать о судьбе моих картин в Берлине [, в] Der Sturm»[115]. При этом Шагал ссылается на усилия по их возвращению, предпринятые советским наркомом Анатолием Луначарским, присутствовавшим на открытии его выставки в «Штурме» в 1914 году в качестве журналиста, а также Людвигом Бером, представителем Международного художественного бюро при отделе ИЗО Наркомпроса в Берлине.

Марк Шагал. Рисунок («Городок»). Журнал «Штурм». Июль 1919

Согласно имеющейся версии, «когда в 1922 году, окончательно покинув Россию, Шагал приехал в Берлин в надежде вернуть остававшиеся там после выставки работы, Вальден отказался это сделать, сказав: „С тебя достаточно и славы“»[116]. На самом деле большая часть работ была им продана, но деньги, переданные на хранение адвокату, обесценились из-за всплеска послевоенной инфляции буквально до стоимости трамвайного билета. Несколько картин остались в собрании галереи, а также в коллекции Нелл Вальден. «Лишь в 1926 году, — пишет Юлия Степанец, — будет найден компромисс, и Херварт Вальден согласится вернуть 3 работы маслом… и 10 гуашей»[117]. Впрочем, имен тех, кто приобрел произведения Шагала (к чему обязал его суд), он так и не назвал. Среди тех, с кем Вальден поддерживал деловые отношения, были крупные галеристы — Амбруаз Воллар, Даниэль-Анри Канвейлер, Поль Гийом, а также известные коллекционеры — Соломон Р. Гуггенхайм и Альберт Барнс.

Выйдя из войны преуспевающим предприятием, что выглядело не вполне уместно в побежденной стране, охваченной инфляцией, галерея «Штурм», однако, начинает все больше клониться к закату. Собственно, уже в 1918-м, когда, по-видимому, прекращается государственное финансирование его информбюро, Вальден, по мнению Альмс, в коммерческом отношении терпит фиаско[118].

Наступает время подведения итогов. Выходит сборник «Экспрессионизм — переворот в искусстве» (1918), в котором о вкладе Вальдена в изменение представлений об изобразительном искусстве говорят его сподвижники — Кандинский, Франц Марк, Рудольф Бауэр, Лотар Шрейер. В сентябре 1921 года открывается сотая выставка — «Десять лет галереи „Штурм“». В ее составе все наиболее значимые имена — Шагал, Кандинский, Архипенко, Марк, Клее, Кокошка, Делоне. Особой ценностью, на наш взгляд, обладает каталог этой выставки: в нем обозначены города и страны, где выставлялись художники «Штурма». Это был отчет о проделанной Вальденом за десять лет гигантской работе по интеграции нового искусства в международное публичное пространство, обеспечившей в конце концов его признание. «Кто такие экспрессионисты в 1920 году знал каждый, но в 1910 году этого не знал никто, и прежде всего сами экспрессионисты»[119], — в этом и состояло главное достижение Вальдена.

В начале 1920 годов, экономически тяжелых для Германии, происходит музеализация экспрессионизма, иначе говоря, приобретение работ представителей нового искусства художественными собраниями Германии. Решающую роль в этом деле сыграли, без сомнения, вольнодумные руководители берлинских музеев, Хуго фон Чуди и Людвиг Юсти, знакомые Вальдену еще с тех самых времен, когда они, люди в мундирах, как было положено в то время директорам кайзеровских коллекций, наведывались в мюнхенский салон Марианны Веревкиной. Оба, кстати, были учениками Вильгельма фон Боде, с которым так яростно дискутировал Вальден. Их усилиями после окончания войны Дворец кронпринцев на Унтер-ден-Линден в Берлине стал хранителем великолепного собрания немецкого и зарубежного авангарда. Это было закономерным развитием событий: экспрессионисты творили не для современников, они творили для будущего. Это будущее мог подарить им только музей.

Арнольд Топп. Ксилография. Журнал «Штурм». Октябрь 1919. Оттиск с доски

И вот в тот самый момент, когда Берлин становится центром современного искусства, город вновь наполняется жизнью, на Курфюрстендамме открываются бесчисленные кафе и дансинги, отовсюду звучит джаз, а перекресток на Потсдамер-платц, в пяти минутах ходьбы от штаб-квартиры «Штурма», становится таким оживленным, что там устанавливают один из первых в Европе светофоров, голос галереи звучит все глуше. Приехавший из Советского Союза художник Эль Лисицкий едко заметит, что «пароход [„Штурм“] превратился в утлую лодочку»[120].

Хотя молодые художники, прежде всего выходцы из малых европейских стран, все еще стремятся на встречу с Вальденом в Берлин — слишком уж громко звучало его имя в предшествующее десятилетие. Это относится в том числе к шведским экспрессионистам. Память Вальдена сохранит их имена на многие годы.

Вопрос: Расскажите о своих знакомых, проживающих в Швеции?

Ответ: К ним могу отнести следующих лиц: Исаак Грюневальд… художник, познакомился с ним примерно в 1920 году на выставке… в Берлине. Зандро [Сандро] Мальмквист… художник, знаком с ним с 1923–1924 года. Зандро проживал в Берлине в это время пять-шесть месяцев, являясь участником выставки. Иоста Андриан Нильсен [Йёста Адриан-Нильссон] … художник, познакомился с ним перед началом Первой мировой войны при издательстве «Штурм»… Пер Лагерквист… писатель. Знаю его по названной выше выставке в Берлине с 1921–1922 года… Эйнар Юлин [Йолин] … художник. Знаком только по берлинской выставке…

Протокол допроса Герварта Вальдена, 17 апреля 1941

«Из организованных в 1920-е годы Вальденом в качестве достойных внимания, — пишет Зинаида Пышновская, — назову лишь выставки Ивана Пуни в 1921-м, венгерских эмигрантов Ласло Мохой-Надя и Ласло Пери в 1922 году. Наступали другие времена — на подступах „Новая вещественность“… Ее первооснова — фотографичность изображения… К этому искусству Херварт Вальден не будет иметь никакого отношения. Оно будет ему чуждо»[121].

Если говорить о финансовом упадке галереи, то, как полагает Хюльзен-Эш, ему способствовало возвращение к прежней выставочной политике «Штурма» — показу художников классического авангарда, уже не столь актуальных в послевоенное время[122]. Но в этом ли все дело? По мнению ван дер Берга и его соавтора Бенедикта Хьяртарсона, «крупные финансовые проблемы „Штурма“ объяснялись рядом факторов, в том числе инфляцией, тяжбами с художниками, включая Кандинского и Шагала, по поводу невыплаченных гонораров»[123]. «Из-за неурядиц с авторами в немецкой художественной среде репутация Вальдена оказалась подмочена, его подозревали в финансовой нечистоплотности, в том, что он наживается, эксплуатируя художников. Эти нападки усиливались в результате его собственной чрезвычайно агрессивной и беспощадной манеры вести полемику с теми, кто стоял на его пути»[124].

Нелл Вальден утверждала, что в случившемся кризисе не было никакой персональной вины самого Вальдена, причина их неудач заключалась в экономических трудностях начала 1920-х. В письме директору Кунстхалле Берна, написанном в 1959 году по следам интервью Шагала журналу «Шпигель» (Der Spiegel), она уверяла: «Куда же можно было отправить… „русским“ деньги? Даже не говоря о том, что „враждебным иностранцам“ нельзя было переводить деньги во время войны, у нас не было никакого адреса, никакого знака с их стороны»[125].

Ей можно возразить: упреки в самовольном обращении с застрявшими на время войны в «Штурме» картинами исходили не только от русских художников, но, скажем, и от итальянских футуристов, которые грозили Вальдену обратиться в немецкое консульство в Риме, если тот не вернет им их работы[126].

Первопричина коммерческого краха галереи, на наш взгляд, выглядит парадоксально. Она стала следствием, казалось бы, неординарного предпринимательского шага Вальдена — заключения финансово выгодного альянса с германским государством. Но корпоративная этика не позволяла ему признаться в таком партнерстве. Для представителей художественного движения, лидером которого Вальден являлся, сделка подобного рода табуировалось убеждениями мировоззренческого порядка. В среде авангардистов всегда существовал антагонизм двух позиций «творец — стяжатель». Когда Лотар Шрейер пишет, что «Штурм» был «магнитом», притягивавшим единомышленников[127], необходимо иметь в виду, что и в лучшие времена из-за вовлеченности Вальдена в коммерцию для художников он оставался, по выражению Георга Мухе, «непрозрачным стеклышком»[128]. Пауль Клее, которого цитирует Хюльзен-Эш, полагал, что «он любит живопись, но недостаточно»[129]. Даже расположенный к Вальдену Франц Марк внутри себя полагал, что тот не вполне «чист». «Он хороший парень, но вокруг него и в его сути постоянное „производство“»[130].

В итоге достижения кураторской деятельности Вальдена оказались затенены чисто финансовыми неурядицами. Отныне на него смотрят как на неудачливого, а то и нечистого на руку дилера. Его круг, атмосфера, которой он дышал, спасительная среда искусства, которую он созидал столько лет, стремительно распадались. До конца жизни боль этой утраты не оставит его.

«Я никогда не видела Герварта Вальдена больным физически, — напишет Нелл Вальден в своих воспоминаниях, — но была свидетелем его душевных мук, когда он испытал глубокое разочарование и был чрезвычайно подавлен из-за случившегося провала и „предательства“, как он считал, со стороны некоторых художников „Штурма“, на которых он действительно затратил неимоверно много сил»[131].

Личные переживания Вальдена накладываются на сложную политическую ситуацию в Германии. Накаленная, определенно революционная обстановка тех лет требовала ясного выбора позиции. Как выразился Вальтер Беньямин в «Московском дневнике», в Германии было необходимо «обозначить политическую ориентацию… без этого не обойтись»[132]. На этом фоне так называемая политизация Вальдена, о которой пишет, в частности, Зинаида Пышновская, не выглядит чем-то необычным[133].

Принятие левого дискурса происходит в этот период многими западными интеллектуалами. Для Вальдена это мотивировалось еще и его причастностью к авангардному, как он считал сам, революционному движению в искусстве.

Вопрос: А как вы встретили Великую Октябрьскую социалистическую революцию в России и революцию в Германии в 1918 году?

Ответ: Являясь аполитичным человеком, я очень смутно и плохо разбирался в этот период в происходивших международных событиях, а потому Октябрьскую революцию я встретил как… малопонятное мне событие, чувствуя только интуитивно, что что-то совершилось важное и хорошее. Чтобы понять и осмыслить эти события, я решил заняться повышением своего политического самообразования. В этих целях я начал изучать труды Маркса, Энгельса и Ленина.

Революцию в Германии я встретил как положительный факт. К этому времени я уже мог правильно по-своему оценить это событие в Германии, тем более что в политическом отношении стоял гораздо выше, чем раньше.

Вопрос: Когда и при каких обстоятельствах вы вступили в Германскую компартию?

Ответ: Моему вступлению в члены Германской компартии предшествовали следующие обстоятельства: в 1919 году в среде школьных педагогов Берлина, так называемого тогда левого течения, возникла идея создания своего журнала. <…> Зная меня как издателя «Штурма», обратились ко мне с просьбой согласиться печатать их журнал. Это предложение мной было принято. <…> В 1920 году в Берлине на одном из собраний левых социал-демократов и спартаковцев <…> мне стало известно, что спартаковцы стояли на позиции создания Германской компартии. Здесь же я узнал о всех требованиях, предъявляемых каждому желающему вступить в ряды компартии, и о порядке оформления. Помню, что на столе лежал список, в который предварительно записывались желающие стать членом Германской компартии. Я также был включен в этот список, и мне сказали, что я буду поставлен в известность о сроке моего фактического приема в члены компартии. Через несколько дней, точно не помню, ко мне на квартиру пришел курьер из вновь созданной ячейки компартии Германии города Берлина, который вручил мне извещение о необходимости явиться на собрание коммунистов, где должны принять меня в ряды Германской компартии.

Вопрос: Уточните, от имени какой ячейки или партийной организации Германской компартии вас ставили в известность о вашем приеме, где эта ячейка помещалась, в каком районе, и кого из членов данной ячейки вы можете назвать?

Ответ: Все подробности моего приема в ряды Германской компартии я вспомнить не могу. Помню только, я являлся в один из ресторанов, расположенных в Западном районе Берлина на ул. Фробенштрассе, номер дома не помню, где было созвано собрание коммунистов ячейки, и на этом собрании меня приняли в члены Германской компартии. Здесь же выдали партийный билет. Никого из присутствовавших на этом собрании коммунистов назвать не могу, так как не помню.

Вопрос: Кто рекомендовал вас в члены германской компартии?

Ответ: В тот период, то есть в 1920-е годы, при приеме в члены германской компартии от вступающего в ряды компартии рекомендателей не требовали, следовательно, и я при вступлении в партию никаких поручителей не предоставлял.

Вопрос: Какую партийную работу вы выполняли в этот период, проживая в Берлине?

Ответ: По поручению указанной мной ячейки, где я состоял на учете как член германской компартии, я очень часто выступал перед коммунистами с лекциями и докладами о литературе и искусстве.

Кроме этой работы, я также по поручению организации распространял среди лиц интеллектуального труда агитационные листовки, разнося эти листовки по квартирам, точнее по этажам, где вывешены ящики. Эта моя работа продолжалась до 1921 года, то есть перехода Германской компартии на нелегальное положение.

Вопрос: С переходом Германской коммунистической партии на нелегальное положение в 1921 году вы сохраняли с ней организационную связь?

Ответ: Да, в этот период и до 1924 года организационную связь с ГКП я поддерживал, правда, не систематически, примерно раз в месяц, а иногда и реже. Ко мне на квартиру заходил функционер, которому я уплачивал членские взносы. Никакой партийной работы я в это время не вел.

Вопрос: Обвиняемый Вальден, следствие требует от вас восстановить в памяти более точную дату вашего вступления в ГКП.

Ответ: В конце ноября 1920 года по решению собрания коммунистов ячейки в Западном районе Берлина. Эта первичная партийная организация в данном случае была создана по территориальному принципу.

Вопрос: Кто персонально руководил этой ячейкой?

Ответ: Я уже показал, что за давностью времени не помню.

Вопрос: До какого времени вы состояли на партийном учете в указанной первичной организации?

Ответ: Со дня моего приема до 1928 года. В конце 1928 года я из своей квартиры, расположенной тогда в доме 134а по ул. Потсдамер города Берлина, переехал на жительство в район Шарлоттенбурга города Берлина и поселился в доме № 53 по ул. Курфюрстендамм. Это обстоятельство послужило также одной из причин снятия меня с партийного учета в названной мной первичной партийной организации, где я принимался в члены партии с последующим взятием на учет по новому адресу.

Вопрос: С переходом в другую первичную организацию какую вы проводили партийную работу?

Ответ: С 1921 по 1924 год ГКП находилась на нелегальном положении. В этот период я уже показал — никакой партийной работы не проводил, регулярно лишь уплачивал членские взносы…

Протокол допроса Герварта Вальдена, 11 апреля 1941

С установлением Веймарской республики (1918–1933) экспрессионизм, родившийся как бунт против поколения «отцов» при кайзере, заметно исчерпывает свой энергетический потенциал. На то имелось и другое веское основание: бесконечно талантливое поколение, которое его создавало, оказалось покалечено и истреблено войной. В 1914 году гибнет художник Август Макке, в 1915-м — поэт Август Штрамм, в 1916-м — еще один представитель «Синего всадника», Франц Марк. «Говоря о Марке в связи с… Вальденом, — отмечает Зинаида Пышновская, — ни в коем случае нельзя забывать и… о Макке, прожившем на белом свете всего двадцать семь лет, но оставившем свой неизгладимый след в истории немецкого и западноевропейского искусства в целом»[134].

После войны центральное место в экспрессионизме займут перформативные искусства. Как художественное явление он превращается в «синтез… оптических и акустических эффектов», в соединение «музыки и говорения», «движения и танца»[135], которые развертываются перед публикой на сцене Штурм-театра в постановках Лотара Шрейера, в то время как творцы движения тихо удаляются за кулисы.

Лотар Шрейер. 1910-е

В 1928 году к своему пятидесятилетию Вальден получит немало поздравлений. В том числе от Марка Шагала. «С момента нашей первой встречи у Аполлинера… вплоть до сегодняшнего дня я не перестаю ценить вас как первого ревностного защитника нового искусства, а в частности как первого распространителя моих произведений в Германии», — напишет ему художник[136]. «Слава достопочтенному и великому Херварту Вальдену», — как обычно патетически выразится Маринетти[137].

В тот же год галерея «Штурм» прекратит свое существование.

Оскар Кокошка. Герварт Вальден. Около 1910. Рисунок

Глава 4. Его женщины

Как бы ни воспринимать высказанное американским славистом Джоном Боултом то ли в шутку, то ли всерьез мнение, что всю историю авангарда можно было бы написать без мужчин[138], необходимо признать, что в судьбе Герварта Вальдена и его детища «Штурма» женщинам и в самом деле принадлежала первостепенная роль. Было ли это проявлением наступающей эры феминизма? Не исключено. Но и свойства самого Вальдана сыграли в этом деле не последнюю роль. «Он относился к женщинам по-особенному, — отмечала Нелл Вальден, — умел понимать их благодаря той душевной тонкости, которой был наделен. „Вы, женщины, — говорил он мне — лучшие из людей, вы по натуре более чутки и восприимчивы к творчеству, чем мужчины“. Женщины льнули к нему. Его секретарши, как правило, просто обожали его»[139].

По мнению Ингрид Пфайффер, куратора выставки «Женщины „Штурма“. Художницы авангарда в Берлине. 1910–1932», прошедшей в кунстхалле «Ширн» во Франкфурте (2015), галерея «Штурм» существенно отличалась от других галерей своего времени именно доброжелательным отношением к женщинам-художницам, креативность которых там никогда не подвергалась сомнению. Разумеется, речь не шла о представлении гендера в современном понимании: суть позиции Вальдена состояла в том, что художественное качество произведения превалирует над всем остальным[140]. Таким образом, именно в «Штурме» и благодаря «Штурму» в значительной мере сформировался талант таких знаменитых сегодня представительниц авангардного искусства, как Наталия Гончарова, Габриеле Мюнтер, Марианна Веревкина, Соня Делоне, Александра Экстер, Мария Уден.

Соня Делоне. Около 1918–1920

Примечательна, на наш взгляд, история Елизаветы Хефтер (в замужестве Эпштейн), художницы из Житомира, учившейся живописи в Мюнхене и входившей в круг Кандинского. Переехав в Париж, она станет кем-то вроде связной между ним и художниками парижской школы. Вальден, вероятно, познакомился с ней у гизелистов, и не исключено, что Елизавета Эпштейн помогала и ему налаживать контакты во Франции.

В 1912–1913 годах эта неординарная женщина, послужившая прототипом одной из героинь Томаса Манна, портреты которой создали Явленский и Макке, опубликует в «Штурме» два теоретических текста — «Некоторые мысли о создании изображений» и «Смешное», что выглядит по-своему феноменально для этого времени[141].

Наталия Гончарова. Рисунок. Журнал «Штурм». Июль 1920

Достойны упоминания и другие, быть может, менее заметные, но также творчески связанные с деятельностью Вальдена женские имена. Например, нидерландской художницы Якобы ван Хемскерк, француженки Мари Лорансен, бельгийской художницы Марты Донас, немецких художниц Магды Лангеншрасс-Улиг (дебютировавшей в «Штурме» в 1919 году) и Хиллы фон Ребай, впоследствии перебравшейся в США и ставшей соучредителем и первым директором Фонда Соломона Р. Гуггенхайма, шведской модернистки Сигрид Йертен. Среди русских имен: театральная художница Ксения Богуславская; Елена Грюнхофф, ученица Бурделя и Архипенко, выставлявшая в 1922 году в «Штурме» свои кубистические скульптуры; Любовь Козинцова, жена писателя Ильи Эренбурга.

Мария Уден. Ксилография. Журнал «Штурм». Июнь 1917. Оттиск с доски

Добавим к этому, что Вальден и его близкие соратники внесли существенный вклад в художественное просвещение женщин, проявлявших склонность к изобразительному искусству, организовав при «Штурме» собственную школу. Там, в частности, обучалась и Нелл Вальден, почувствовавшая в себе задатки художницы.

Отдельную главу летописи «Штурма» составляет творчество трагически рано ушедшей из жизни талантливой актрисы и танцовщицы Лавинии Шульц, выступавшей на сцене Штурм-театра в экспериментальных постановках Лотара Шрейера.

Биография Вальдена окажется совершенно неполной без рассказа о его женах. Он был женат четырежды. Однако представлять его в образе Эрота, как это видится порой исследователям[142], кажется нам большой натяжкой. Новый брак всякий раз скорее обозначал очередной этап его жизненного пути, чем свидетельствовал о намерении покорить еще одну женщину. Так или иначе, его жены покидали его, что и служило маркером завершения очередной новеллы в жизни Вальдена.

Эльза Ласкер-Шюлер