Афины. История великого города-государства

Один из первых примеров этой страсти можно найти в римском ораторе Цицероне, бывшем одним из самых выдающихся государственных деятелей своего времени. Рассказывают, что в юности он учился в Риме у греческого философа, бывшего главой платоновской Академии, но бежавшего в Рим (предположительно от войн Суллы)[94]. Под таким воздействием эллинского образа мыслей и по меньшей мере воспоминаний о гении Платона юный римлянин преисполнился «чрезвычайного рвения»[95] к умственным исследованиям. В 79 г. до н. э. он приехал для продолжения образования в Афины, где нашел себе еще одного знаменитого учителя. Вот как рассказывает об этом Плутарх:

В Афинах Цицерон слушал Антиоха из Аскалона, восхищаясь плавностью и благозвучием его слога, но перемен, произведенных им в основах учения, не одобрял.

[Цицерон намеревался] в случае, если все надежды выступить на государственном поприще будут потеряны, переселиться в Афины, забыть о форуме и о делах государства и проводить жизнь в покое, целиком отдавшись философии[96].

Даже в разгар жестоких битв за влияние в верхних эшелонах римского общества частица души Цицерона оставалась в Афинах, где он мог счастливо сидеть в тени кипарисов, обсуждая глубочайшие философские вопросы. Одному из римских друзей Цицерона, отношения с которым сохранились у него на всю жизнь, Титу Помпонию, удалось прожить в Афинах целых двадцать лет, так что его прозвали Аттиком (Atticus – Аттический).

Письма Цицерона к Аттику, преисполненные острой тоски по сияющему греческому небу, составляют важную часть его письменного наследия. Цицерон просит друга присылать ему статуи и другие произведения искусства для украшения его итальянской виллы. Подобно лучшим произведениям европейской живописи и прикладного искусства, становившимся украшением богатых американских домов, направленный на запад поток предметов афинской культуры служил одним из многих каналов распространения греческого вкуса и греческого духа.

Возможно, чтобы лучше понять Цицерона, полезно представить себе американского политика, проведшего лучшие дни своей юности за учеными занятиями в Англии. Также стоит вспомнить знаменитое высказывание Гарольда Макмиллана. В период наиболее тесной дружбы с президентом Джоном Кеннеди премьер-министр предположил, что Британия может играть по отношению к Соединенным Штатам ту же роль, которую Греция играла по отношению к Риму. Другими словами, новый Рим своим военным могуществом гарантировал бы мир западному миру, а Британия помогала Америке и отдельным американцам мудро распоряжаться этим могуществом, обучая их деликатности и утонченности. Это сравнение вовсе не было глупым.

Важно и то обстоятельство, что наставник Цицерона происходил с восточной окраины Средиземноморья. Сейчас древний прибрежный город Аскалон (Ашкелон) стал пригородом Тель-Авива. В едином мире, созданном Александром всего за одно десятилетие завоеваний, интеллектуальные течения быстро распространялись между разными регионами, общим языком которых был греческий. Афины были узловой точкой передачи новых интеллектуальных импульсов, хотя и не всегда (и даже не часто) местом рождения тех, кто эти импульсы испускал.

Антиох не только прославился в Афинах, но и основал философскую школу в Александрии, куда он бежал, когда Афины захлестнула война. Но ко времени прибытия Цицерона, всего через семь лет после вторжения Суллы, Антиох вновь мог совершенно безопасно ораторствовать в Афинах, а пылкий юный римлянин – слушать его и высказывать свои робкие возражения.

Если Митридат предлагал подарить Афинам свободу от римского владычества, Сулла точно так же утверждал, что освободил город от марионеточных правителей, подчинявшихся азиатскому царю. Если под освобождением Сулла понимал создание возможностей для развития и роста интеллектуальной жизни Афин, хотя пользу это приносило в основном высокородным римлянам, тогда завоеватель города, возможно, был прав.

Во всяком случае, каковы бы ни были физические последствия взятия Афин Суллой, тесных отношений между римлянами и афинянами оно, по-видимому, почти никак не изменило. Мы не знаем, в самом ли деле Сулла сжег ухоженные рощи, украшавшие философские школы, но можно с уверенностью сказать, что на школы мысли, существовавшие в этих заведениях, это не оказало никакого влияния.

Проезжая через Афины в 51 г. до н. э., Цицерон останавливался у некоего Аристона, брата своего афинского наставника. В это же время там гостил некто Марк Юний Брут, ставший всего семь лет спустя одним из заговорщиков, убивших Юлия Цезаря. Если бы Цицерон приехал всего на несколько месяцев позже, его пребывание в городе совпало бы с завершением великолепного нового Одеона, построенного на месте театра, который был уничтожен при штурме города войсками Суллы. На сей раз спонсором строительства был каппадокийский царь Ариобарзан II: его мать была афинянкой, а сам он, видимо, учился в прежнем Одеоне.

В 67 г. до н. э. Афины посетил и еще один важный гость – римский полководец Помпей, знаменитый соперник Цезаря. Его принимали с бурным радушием и подобострастием: ворота города были украшены надписями на родной латыни гостя, а не на афинском греческом, который учили разумные римляне. Помпея привело в Грецию дело довольно деликатного свойства: ему было поручено очистить Эгейское море от пиратов, в том числе делосских каперов и работорговцев, которые незадолго до того устроили бойню среди местных итальянцев. Афины, вероятно, получали свою долю доходов от отвратительной торговли людьми, которой Делос прославился еще более, чем своими святынями. Но об этом благоразумно забыли, когда Помпей предложил Афинам щедрое даяние на сумму пятьдесят талантов на устранение всех повреждений, причиненных нападением Суллы, а также целевые пожертвования на содержание философских школ. Роль благодетеля Афин укрепила репутацию Помпея и в родном Риме.

Афинам суждено было играть роль во всех сценах великой драмы, потрясавшей Римскую республику в последние десятилетия ее существования. Вспомним главные акты этой драмы: в январе 49 г. до н. э. популярный и успешный полководец Юлий Цезарь перешел через реку Рубикон и начал наступление на Рим, объявив войну своему главному сопернику Помпею, который бежал в Грецию. В августе 48 г. до н. э. Цезарь и его верный сторонник Марк Антоний разбили Помпея при Фарсале в Центральной Греции, после чего Помпей в конце концов вынужден был искать убежища в Египте, но был убит там по приказу царя Птолемея XIII, который стремился завоевать расположение Цезаря.

В марте 44 г. до н. э. сам Цезарь был убит в Риме группой заговорщиков, в которую входили Брут и Кассий. Они утверждали, что их цель – восстановление законных свобод и предотвращение угрозы диктатуры. Друзья Цезаря поклялись отомстить за него. В октябре 42 г. до н. э. Марк Антоний и приемный сын Цезаря Октавиан, отбросив собственные разногласия, одержали победу над силами Брута и Кассия при Филиппах на севере Греции; после сражения оба проигравших военачальника покончили с собой. В 41 г. до н. э. Марк Антоний отправился в Египет и встретился там с царицей Клеопатрой VII, последней в ряду потомков македонских царей, правивших этой страной со времен завоеваний Александра.

Между ними завязался страстный роман и политический союз. Тем самым Антоний разрушил свой династический брак с сестрой Октавиана, и столкновение между двумя правителями стало неизбежным. В 31 г. до н. э. флот Октавиана разбил силы Антония и Клеопатры при Акции, у западного побережья Греции, отчасти потому, что Клеопатра отвела свои корабли в самый разгар битвы, и Антоний дал команду отступать вслед за ней. Влюбленные бежали обратно в Египет, но Октавиан преследовал их и там, и Антоний и Клеопатра покончили с собой. Предпринятая Клеопатрой попытка остаться в живых, заключив сепаратный мир с Октавианом, окончилась неудачей. В 27 г. до н. э. Октавиан стал верховным правителем Рима под именем Августа. Официально он не использовал титул imperator (император), но фактически Римская республика прекратила свое существование: возникла Римская империя.

В каждом из этих событий были аспекты, связанные с Афинами. Афиняне то и дело примыкали к проигрывающей стороне, но каждый раз избегали наказания из уважения к исторической славе своего города. В битве при Фарсале многие из них сражались против Юлия Цезаря на стороне Помпея, оказавшего своим любимым Афинам столько благодеяний. Тем не менее Цезарь обошелся с афинянами гораздо мягче, чем с другими своими противниками. В какой-то момент Цезарь спросил афинскую делегацию, прибывшую на переговоры с ним: «Сколько раз вас, которые сами себя губите, еще спасет слава ваших предков!»[97] Брут, один из соучастников убийства Цезаря, бывший преданным поклонником афинской философии, в последние годы жизни приезжал в Афины повидаться со старыми учителями, что и привело к его встрече с Цицероном.

Многие афиняне сочувствовали идеалистическому заговору против Цезаря, сравнивая его с актами тираноборства из своей собственной истории. Однако Марк Антоний их не покарал, потому что и он был страстным эллинофилом и провел в Афинах несколько важных периодов своей жизни. Именно поэтому он и его эллинистическая царица Египта пользовались поддержкой афинян в противостоянии с Октавианом. Когда же Октавиан стал императором Августом, он поступил в том же эллинофильском духе, что и Юлий Цезарь. Другими словами, хотя он испытывал по отношению к городу смешанные чувства, он больше стремился одарять и украшать Афины, чем наказывать их.

Доказательство его щедрости можно найти в образованных колоннами воротах, обозначающих вход на новую Римскую агору, завершенную в 11 г. до н. э. Она расположена к востоку от гораздо более древней Агоры, на которой учил, размышлял и погиб Сократ. Ворота посвящены Афине Архегетис (Ἀρχηγέτης – Основательница), то есть одному из многочисленных воплощений богини – покровительницы города. Надпись на них выражает благодарность за даяния двух самых могущественных римлян, которые и сами были причислены к сонму богов, – «божественного Гая Юлия Цезаря» и его обожествленного сына, нового государя Августа. Хотя Юлия Цезаря закололи кинжалами люди, клявшиеся в любви к Греции, те деньги, которые он пожертвовал тремя десятилетиями ранее, все еще приносили плоды.

Август предоставил своему союзнику и зятю Марку Агриппе полную свободу в осуществлении грандиозных планов превращения Рима в мраморный город по греческому образцу и одновременно энергичного обновления афинского оригинала. К памятникам Акрополя было добавлено несколько новых сооружений. Агриппу и Августа, как и многих других посетителей Акрополя, очаровала изящная красота Эрехтейона и шести его кариатид, дев в торжественных одеяниях, которые, как кажется, поддерживают крышу этого храма. Два римлянина восстановили по меньшей мере одну поврежденную кариатиду и сняли со скульптур слепки. Их слегка уменьшенные копии были установлены в Риме на новом форуме Августа.

У входа на Акрополь с 178 г. до н. э. стоял на конусообразном пьедестале памятник в честь победы пергамского царя Эвмена II в гонках на колесницах. По распоряжению Агриппы эту тщеславную скульптуру снесли, а вместо нее был воздвигнут памятник, изображающий его самого. Памятник не сохранился, но сохранилась бывшая на нем надпись: «Город [посвящает этот памятник] Марку Агриппе, сыну Луция, троекратному консулу и благодетелю …»

Более важным наследием Августа и Агриппы было добавление к ансамблю Акрополя первого почти за полтысячелетия нового храма. Он стоял неподалеку от восточного входа в Парфенон и представлял собой изящное круглое строение чуть менее восьми метров в высоту и в диаметре. Посвящен он был городу Риму, персонифицированному в образе бога, и божественному императору Августу. Хотя на фоне Парфенона этот храм казался крошечным, он, должно быть, привлекал внимание благодаря своей необычной конструкции. Чего именно добивался Август таким вторжением в самую священную из твердынь, вопрос спорный. Необычную историю рассказывает римский историк Дион Кассий, писавший около двух столетий спустя:

…У афинян же в наказание за то, что, как некоторые говорят, они оказывали поддержку Антонию, он отобрал Эгину и Эретрию, с которых они получали подати, а кроме того, запретил им предоставлять гражданство за деньги. По мнению же самих [афинян], причиной обрушившегося на них несчастья был случай, произошедший со статуей Афины, установленной лицом на восток: она повернулась на запад и извергла кровь[98].

Как бы мы ни трактовали этот странный рассказ, он свидетельствует о том, что Август относился к Афинам не только с уважением, но и с некоторой враждебностью. Тем, что ему поклонялись рядом с самой Афиной, а в его образцовом строительном проекте в Риме были использованы копии кариатид, он выказывал не только почтение к эллинскому миру, но и свое торжество над ним.

В 51 г. н. э. в Афинах произошла встреча двух цивилизаций, имевшая судьбоносные последствия для истории. Одной из этих цивилизаций была греко-римская культура, главным образцом которой был сам этот город с его вновь восстановленными памятниками, его особняками и садами и его умудренными академиями философии и риторики. Другой был суровый, коренящийся в пустынях мир авраамического монотеизма, придавший отношениям между человеком и его Создателем страстность и простоту.

Вот как описывается эта встреча в 17-й главе Деяний святых апостолов (16–32):

В ожидании их в Афинах Павел возмутился духом при виде этого города, полного идолов. Итак он рассуждал в синагоге с Иудеями и с чтущими Бога, и ежедневно на площади со встречающимися. Некоторые из эпикурейских и стоических философов стали спорить с ним; и одни говорили: «что хочет сказать этот суеслов?», а другие: «кажется, он проповедует о чужих божествах», потому что он благовествовал им Иисуса и воскресение. И, взяв его, привели в ареопаг и говорили: можем ли мы знать, что это за новое учение, проповедуемое тобою? Ибо что-то странное ты влагаешь в уши наши. Посему хотим знать, что это такое? Афиняне же все и живущие у них иностранцы ни в чем охотнее не проводили время, как в том, чтобы говорить или слушать что-нибудь новое.

И, став Павел среди ареопага, сказал: Афиняне! по всему вижу я, что вы как бы особенно набожны. Ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано «неведомому Богу». Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам. Бог, сотворивший мир и всё, что в нем, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворенных храмах живет и не требует служения рук человеческих, как бы имеющий в чем-либо нужду, Сам дая всему жизнь и дыхание и всё. От одной крови Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитанию, дабы они искали Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли, хотя Он и недалеко от каждого из нас: ибо мы Им живем и движемся и существуем, как и некоторые из ваших стихотворцев говорили: «мы Его и род». Итак мы, будучи родом Божиим, не должны думать, что Божество подобно золоту, или серебру, или камню, получившему образ от искусства и вымысла человеческого. Итак, оставляя времена неведения, Бог ныне повелевает людям всем повсюду покаяться, ибо Он назначил день, в который будет праведно судить вселенную, посредством предопределенного Им Мужа, подав удостоверение всем, воскресив Его из мертвых. Услышав о воскресении мертвых, одни насмехались, а другие говорили: об этом послушаем тебя в другое время.

Это одна из самых ярких сцен в основополагающем тексте христианства. Павел, в котором еще пылает покаянный жар новообращенного, странствует по Восточному Средиземноморью, проповедуя в первую очередь таким же, как он сам, иудеям, а те горячо, иногда до драк, спорят о его утверждении, что новая вера исполнила пророчества иудаистского Писания. В Афинах, рассказывают нам, происходит нечто иное: он попадает в столицу мысли эллинского и латинского мира и дискутирует с умнейшими его представителями. Он возражает как народной языческой религии, так и высоколобым рассуждениям философов, и строит свою агитацию весьма хитроумно. Его речь следует золотому правилу рекламы: опираться на нечто знакомое, созвучное слушателям.

Утверждается, что Павел выступал на Ареопаге, скалистом холме, расположенном совсем рядом с Акрополем к западу от него. Там заседал высший суд города, деятельность которого еще со времен Перикла ограничивалась рассмотрением дел об убийствах. К моменту прибытия Павла суд, вероятно, переехал в другое место – скорее всего, на Агору. Поэтому текст можно толковать по-разному. Возможно, он попросту говорит нам, что Павел буквально выступал на знаменитой скале, также играющей важную роль и в мифологии: именно здесь судили и оправдали Ореста, обвиненного в убийстве собственной матери Клитемнестры, которой он мстил за убийство отца. Или же эти слова могут означать, что Павел говорил на заседании высшего городского суда – или даже сам был в некотором роде судим.

Как бы то ни было, его речь представляет собой хитроумную смесь старого и знакомого с новым и опасным. Когда заезжий иудей насмешливо говорит, что афиняне «особенно набожны», он использует слово дейсидаймон (δεισιδαιμον), которое может быть использовано либо нейтрально, просто для обозначения человека религиозного, либо с негативным оттенком, указывающим на суеверность или иррациональную запуганность невидимыми силами. В любом случае именно от такого состояния нервозного благочестия должны были избавлять замысловатые вероучения, подобные тем, что предлагали эпикурейцы и стоики. Павел говорит умудренным философам, что им не удалось очистить афинские сердца от богобоязненности, а затем переходит в прямое наступление. Вместо гедонистического атеизма, который предлагают эпикурейцы, или пантеистического поклонения природе, свойственного стоикам, он предлагает бескомпромиссный, всеобъемлющий монотеизм. Хотя ислам в целом враждебно относится к Павлу, то отвержение любых поверхностных украшений религии в виде храмов, изображений и других рукотворных памятников, которое содержится в его афинской речи, было бы близко ревностным мусульманам, как и утверждение о спасении человечества из состояния невежества, главная черта которого – хаотический политеизм. Если стоики и эпикурейцы утверждают, что смерть – это конец всего, Павел непоколебимо уверен, что воскресение Иисуса предвещает воскресение всех людей. Его афинские слушатели предполагали поначалу, что Анастасис (Ἀνάστασις – греческое слово, обозначающее воскресение) – это некий новомодный бог, спутник Иисуса. Павел отвечает, что он трактует это понятие дословно, как возрождение к новой жизни.

В своем дерзком рассуждении он использует термины, которые должны были быть хорошо знакомы его слушателям. В его речи есть две очень хорошо подобранные цитаты из греческих поэтов. Упоминание о боге, которым мы «живем и движемся и существуем», восходит к Эпимениду, полумифическому ясновидцу и поэту, который, как считается, жил в VII или VI в. до н. э. на Крите, но имел особые связи с Афинами. Рассказывают, что он советовал Солону, как тому преобразовать Афинское государство, и получил в благодарность за это росток священной оливы, ставший символом дружбы между Афинами и Кноссом, критским городом, в котором он жил. В стихотворной строке, которую цитирует Павел, речь исходно шла о Зевсе: в ней порицается глупость критян, которые воздвигли царю богов надгробие, полагая его смертным. «Ты же не умер, ты жив и живым пребываешь вовеки», – говорится далее в поэме. Кроме того, Павел цитирует гораздо более позднего греческого поэта Арата, умершего в 240 г. до н. э. и написавшего запоминающиеся строки об астрономии и метеорологии. Фрагмент, который использует христианский проповедник, изящно связывает народную религию с более возвышенными видами веры: «[богом] полны все пути и дороги, // людные торжища все им полны и морские просторы // с гаванями – ведь повсюду зависим мы в жизни от [бога]. // Самый наш род от него»[99].

Несмотря на очевидную продуманность пропаганды Павла, в Афинах он обратил в свою веру очень немногих. Зато в шумном, буйном, космополитическом городе Коринфе, расположенном в 80 километрах к западу, он вскоре собрал группу преданных, хоть и неучтивых учеников, которым написал несколько важных посланий. Два из них сохранились и вошли в духовный канон западного мира. Однако посланий Павла малочисленной афинской пастве не существует.

Афины по-прежнему оставались твердыней старой религии двенадцати богов, а также чрезвычайно замысловатых форм искусства и литературы, бывших выражением этой религии и превративших город в главный центр высокой культуры. По общему мнению, самый глубокий след оставили в Афинах два римских императора – Август, с которым мы уже встречались, и Адриан, правивший Римом более века спустя. Оба были очарованы греческим искусством и полны решимости украсить столицу своей собственной империи, придав ей греческие черты. Кроме того, оба считали, что восстановление былой славы Афин и умножение этой славы станут важной частью их наследия.

Эллинофильство Августа было плодом холодного расчета, сознательного политического решения. У Адриана, человека с более сложным характером, оно было сродни страсти, сочетавшейся со стратегическим виденьем. Он был эстетом, дилетантом, жадным до знаний и новых ощущений. Он мог быть и жестоким, и сентиментальным. По словам одного из его биографов, «он бывал строгим и веселым, приветливым и грозным, необузданным и осмотрительным, скупым и щедрым, простодушным и притворщиком, жестоким и милостивым; всегда во всех проявлениях он был переменчивым»[100].

В иудейских анналах он остался наводящим ужас императором, который не только подавил великое еврейское восстание, но и пытался стереть духовное наследие Иерусалима: он основал на месте этого города новую римскую колонию и приказал проводить на Храмовой горе церемонии поклонения Зевсу. Однако британский историк XVIII в. Эдвард Гиббон относил Адриана к числу добродетельных императоров: он принял империю в апогее могущества, а оставил ее, вероятно, еще более прочной, хоть и слегка уменьшившейся в размерах. Адриан считал, что следует отказываться от чрезмерно отдаленных территориальных приобретений и консолидировать оставшееся, прежде всего создавая пространство единой культуры. Культура эта во многом формировалась на греческой и прежде всего афинской основе.

Адриан родился в 76 г. в богатой испанско-римской семье, владевшей прибыльными оливковыми плантациями. К высокой должности его готовил император Траян, бывший родственником его отца. Во время обучения в Риме, где изобиловали прекрасные греческие учителя, он настолько увлекался литературой и искусством Греции, что заслужил прозвище Грекулус (Graeculus – гречонок, маленький грек). Насколько нам известно, Адриан посетил город своей мечты в 112 г. К тому времени ему было за тридцать, и он был честолюбивым протеже императорской семьи, хотя в его карьере были загадочные взлеты и падения. По-видимому, в то время влиятельные римляне, посещавшие Афины, могли рассчитывать на то, что им будут оказаны там всевозможные почести; так случилось и с Адрианом. Его выбрали архонтом этого года, и в театре Диониса была установлена его статуя. Ее постамент находится там до сих пор; имеющиеся на нем греческие и латинские надписи образуют основной источник наших знаний о ранних этапах карьеры Адриана, занимавшего – возможно, не вполне охотно – разные официальные должности империи.

Мы не знаем, сколько времени Адриан провел в Афинах. Возможно, он продолжал пить из источника эллинской мудрости еще пять лет, вплоть до начала последних событий царствования Траяна. Адриан был отправлен сражаться в восточных провинциях и оказался фактическим командующим римскими войсками в Сирии, а Траян, уже больной, отправился на запад. В августе 117 г. Траян умер в Киликии (на юге нынешней Турции). Вопрос о том, кто займет престол после него, не был решен заранее, но Адриан пользовался горячей поддержкой жены Траяна Плотины.

Императором Адриан неутомимо путешествовал, но особенно дороги его сердцу были приезды в любимые Афины. Он прибыл туда осенью 124 г. и немедленно запустил программу экономических и политических реформ, предполагавшую, в частности, предоставление городу зерновой субсидии и создание новой филы, названной его именем. За зиму он объездил Пелопоннес, а осенью вернулся и председательствовал на празднике Диониса, одетый в местный костюм. Но его приверженность Афинам не ограничивалась интересом к фольклору. Одной из областей, в которых римские познания явно превосходили греческие, было гидротехническое строительство. Поэтому для удовлетворения практических, развлекательных и эстетических нужд растущего города, часто мучимого жаждой, был построен великолепный акведук. Его создание заняло около пятнадцати лет, и его продолжали использовать вплоть до XX в. Это сооружение, имевшее почти 20 километров в длину, по большей части проходило под землей и было вырублено в сплошной скальной породе сотнями работников, которые, вероятно, были рабами. Акведук, начинавшийся у подножия горы Парнис к северу от Афин и вбиравший в себя по пути к городу воду из других источников, подавал ее под действием силы тяжести в новое водохранилище на склонах горы Ликавит (Ликабетт). Во время строительства олимпийской деревни для Игр 2004 г. были найдены внушительные остатки верхней части этого акведука.

Из сохранившихся хотя бы частично памятников, воздвигнутых Адрианом, вероятно, самый знаменитый – его библиотека, расположенная у площади Монастираки и нынешнего блошиного рынка. Она представляла собой не просто собрание книг, хотя в одном из ее крыльев было два этажа, заполненные книгами (точнее, папирусными свитками), и читальные залы. Библиотека Адриана была прохладным, спокойным замкнутым пространством, в котором были сады, пруд и места, где могли прогуливаться, беседовать и учить философы. Сейчас можно увидеть лишь один ряд колонн коринфского стиля, украшавших одну из стен библиотеки, но и это позволяет ощутить, насколько роскошным и изящным было изначальное здание.

Однако дары Адриана Афинам не ограничивались отдельными постройками. В некотором смысле он основал совершенно новый город, который должен был стать центром нового греческого содружества. Но Афины Адриана не только провозглашали новое, но и превозносили прошлое. Городское пространство, созданное им у берегов реки Илисс, было сознательным напоминанием о самых славных моментах афинской истории, как фактической, так и мифологической. В самом сердце этого проекта было долгожданное завершение грандиозного произведения религиозной архитектуры. Во время посещения города в 125 г. Адриан приказал наконец завершить строительство храма Зевса Олимпийского, с момента начала которого в эпоху тирана Писистрата прошло около 650 лет.

В V в. до н. э. граждане демократических Афин забросили это предприятие якобы на том основании, что такое огромное культовое сооружение отражает авторитарный дух. (Парфенон, при всем его величии, был в конечном счете подношением Афине; это же сооружение больше напоминало попытку самовозвеличения.) Значительно позже завершить строительство пытался эллинистический царь Антиох Эпифан из Леванта, но и это предприятие осталось неоконченным после его смерти в 164 г. до н. э. Затем, когда Сулла разорил город в 86 г. до н. э., он забрал некоторые из неоконченных колонн и использовал их в храме Юпитера (латинского аналога Зевса) на Капитолийском холме в Риме.

Прошло еще два столетия, прежде чем у Адриана оказалось достаточно ресурсов и решимости для завершения этого сооружения, к которому он добавил немало своего. Размеры храма, законченного около 131 г., составляли 110 на 44 метра; его окружали более ста колонн. Пятнадцать из этих колонн стоят до сих пор, а еще одна, упавшая, живописно лежит рядом. Ее рассыпавшиеся барабаны служат красноречивым предостережением всем грандиозным предприятиям, зачинатели которых пытаются взлететь слишком близко к солнцу. Конструкция храма в общих чертах соответствовала замыслу, который пытался осуществить Антиох, с коринфскими колоннами, капители которых украшал изящный растительный орнамент. Внутри находилась статуя Зевса, изготовленная из золота и слоновой кости. Другими словами, в ней были использованы те же материалы, что и в фигуре Афины, сверкавшей из глубины Парфенона. Судя по другим статуям Зевса Олимпийского, бог, вероятно, был изображен сидящим на троне, а в руках у него были скипетр и фигура Победы. Эпитет «Олимпийский» обозначал одну из множества ролей, в которых являлся верховный бог. Это же божественное наименование дал себе и Адриан. Осуществив начатый столетиями ранее архитектурный проект, император создал новую точку отсчета для всего эллинского мира, поместив в его центр не только верховное божество, но свою собственную императорскую особу.

Если Парфенон, возвышавшийся на холме над этим храмом, был живым сердцем старого города, новый памятник должен был стать центром иного политического устройства. Его окружала широкая мощеная площадь, уставленная статуями Адриана. Надписи на постаментах этих статуй рассказывают об обстоятельствах, в которых они были установлены: в них повторяется фраза «Спасителю и основателю, императору Адриану Олимпийскому».

Это отражает его намерение превратить Афины в центр созвездия римско-греческих городов, объединенных общей греческой культурой и общей верностью Римскому государству. В юности Адриан шутливо называл себя равным Дионису, богу вина, опьянения и воображения. Будучи на вершине имперского величия, он претендовал уже на большее.

Многочисленные статуи и надписи были установлены в знак благодарности или покорности городами, присоединившимися к вновь созданному Панэллениону – Панэллинскому союзу, символическим центром которого был только что воздвигнутый храм. Собрания этой конфедерации проходили неподалеку, у реки Илисс, в святилище, посвященном Зевсу и его супруге Гере.

Границу между старыми Афинами и Афинами, созданными Адрианом, наглядно отмечает еще одна достопримечательность нынешнего города, 18-метровая арка Адриана, построенная из мрамора с горы Пентеликон, хотя и менее высокого качества, чем блестящий камень, использовавшийся на Акрополе. На последнем повороте дороги, ведущей на север к центру Афин, арка появляется справа, а за ней виден храм Зевса Олимпийского. Как отмечал писатель и путешественник Павсаний, живший во II в., существовала приблизительная прямая, соединявшая несколько важных точек: юго-восточный угол Акрополя, древний Пританей, в котором выполнялась бо́льшая часть работы городской бюрократии, арку Адриана и великий храм возле реки. Такой новый городской пейзаж, созданный Адрианом, говорил о дерзком новаторстве и в то же время глубоком консерватизме. Сейчас вдоль части этой линии проходит улица Лисикрата.

Арка была подношением Адриану от благодарных афинян. На обеих ее сторонах есть надписи, которые, по-видимому, провозглашают четкое разделение города на две части: на северо-западной стороне написано «Афины, древний город Тесея», а на юго-восточной, обращенной к новому поселению у реки, – «Город Адриана, не Тесея». Однако существует альтернативный вариант прочтения первой надписи. Возможно, она означает «бывший город Тесея». Другими словами, Адриан мог притязать на обе половины города или же считать себя – в числе многого другого – новым Тесеем.

Во всяком случае, по обе стороны от арки несомненно имеется множество мест, связанных с жизнью Тесея (изначального, мифического), а Адриан и его восхищенные современники всячески пропагандировали истории о нем. Например, рядом с храмом Зевса Олимпийского было еще одно примечательное святилище, считавшееся чрезвычайно древним[101]. Говорят, что именно с этой стороны прибыл в город Тесей. Строители храма принялись высмеивать его «женоподобный» вид – у него были длинные волосы и длинный хитон; в ответ разъяренный Тесей схватил одного из быков, принадлежащих издевавшимся над ним, и подбросил его выше еще не оконченной крыши храма: так, во всяком случае, рассказывает легенда[102]. Гораздо ближе к Акрополю находился Пританей, в котором, как рассказывали, Тесей собрал все племена Аттики и слил их в единый народ. Павсаний, неизменно горячий поклонник Адриана, не забывает напоминать своим читателям об этих великолепных памятниках, связанных с Тесеем, и их отношении к императору, ставшему новым основателем города. Адриан и его пропагандисты старались не заменить героев прошлого новыми, но сообщить новому царству блеск былой славы.

О том, как именно действовал созданный Адрианом всегреческий союз городов, Панэлленион, всё еще спорят. Однако ясно, что он был важной организацией и сохранял свое значение более столетия. Подобно Британскому содружеству, это было сообщество, в котором важную роль играли церемонии, спортивные состязания и почитание общих культурных символов. Почитание святилищ Элевсина и их власти над разумом посвященных явно было одним из тех факторов, которые скрепляли этот союз и усиливали престиж Афин и их окрестностей. В содружество входили по меньшей мере двадцать восемь городов, одиннадцать из которых находились на севере Пелопоннеса, десять в Малой Азии, а остальные – на Крите, в Северной Африке и в северной части Греции. Одной из главных сфер его деятельности, несомненно, были церемонии поклонения (в том числе поклонения императору), а в Греции такие церемонии могли принимать форму культурных и спортивных празднеств. Если у Панэллениона был постоянный штат, он состоял из храмовых бюрократов: самое высокопоставленное его должностное лицо имело титул «архонта Панэллениона, жреца божественного Адриана Панэллинского и распорядителя игр Великого панэллинского праздника».

Адриан сосредоточивал все священное в Элладе в одном месте – в Афинах или, строго говоря, Новых Афинах, заново основанном городе на берегу Илисса, черпавшем силы из прославленных мест старых Афин, но в то же время обладавшем энергией новизны. Одно из объяснений этих его действий состоит в том, что он ощущал подрывную силу христианства и решительно пытался сохранить в живых старую языческую веру, бывшую одной из определяющих черт эллинизма. Но скудные письменные свидетельства говорят о том, что Адриан был несколько более терпим к новой религии, чем его предшественник Траян, прямо преследовавший ее последователей. Одного из провинциальных наместников Адриан наставлял, что сама по себе принадлежность к христианам не заслуживает какой-либо кары; христиан не следует трогать, если они не совершают других преступлений. Более того, должны быть наказаны те, кто совершает «клеветнические выпады» против них.

Лора Насралла, входящая в число ведущих американских исследователей Нового Завета, видит поразительную параллель между сообществом ранних христиан, описанным в Деяниях, и попытками Адриана объединить города греческого Востока в единое культурное и религиозное пространство. Адрианов Панэлленион, опирающийся на связь некоторых мест с прошлым греков, был средством укрепления как власти Римской империи, так и связующего действия общего эллинского наследия. Насралла видит в Деяниях святых апостолов прокламацию сходной межнациональной связи географических точек, каждая из которых прославилась причастностью к ранней истории христианства. В то же самое время, когда Адриан создавал основанное на греческой ностальгии и поклонении императору сообщество с центром в Афинах, росло и своего рода теневое сообщество, расположенное приблизительно в том же географическом пространстве и использующее те же каналы сообщения.

9

Язычники и варвары

(138–560)

Во II в. Герод Аттик продолжает масштабную архитектурную программу Адриана, пропагандируя культурные и литературные достижения Афин. – Элевсин процветает при нескольких императорах, но подвергается набегу. – Варвары разоряют часть Афин (267 г.), но бурная студенческая жизнь продолжается. – В 50-х гг. IV в. христианские богословы Григорий и Василий учатся в Афинах вместе с будущим императором-язычником Юлианом. – В Константинополе укореняется новая христианская столица, но Афины остаются центром языческой учености, несмотря на новое нападение варваров в 396 г. – Состоятельные учителя неоплатонизма процветают в Афинах еще столетие, пока их школы не закрывают

Планы Адриана по превращению Афин в сияющую столицу греческого содружества, процветающего в условиях римского мира, по-настоящему осуществились лишь после его смерти в 138 г. Строительные проекты и культурные инициативы, начатые императором, продолжил один энергичный грек, обладавший как огромным богатством, так и связями в высочайших сферах римского общества. Он выделяется из массы деятелей, занимавшихся преображением римских Афин тем, что сам был уроженцем здешних мест.

Герод Аттик родился в 101 г. в Марафоне. Его дед Гиппарх был одним из богатейших людей Римской империи. Герод был членом имперского сената, а в 143 г. стал первым греком, получившим высокое звание consul ordinarius[103]. Другими словами, он был олицетворением слияния римского могущества с греческой славой, интеллектуальным мастерством и, в его случае, личным богатством. Он явно пользовался благосклонностью Адриана, который назначил его около 134 г. префектом группы городов в Малой Азии. Преемник Адриана Антонин Пий предложил ему стать воспитателем своих приемных сыновей, в числе которых был и будущий император Марк Аврелий. Таким образом, период, в течение которого Герод Аттик пользовался огромным влиянием при дворе, продолжался в царствование трех римских императоров.

Адриан обогатил Афины новой библиотекой, гимнасием и стоей, а также завершил строительство грандиозного храма. Герод Аттик добавил к этому Одеон – концертный зал, – который, будучи отреставрирован, стал важной достопримечательностью нынешних Афин. Хотя его крыша, сделанная из кедрового дерева, давно исчезла, театр Герода Аттика используется сейчас для проведения большого летнего фестиваля музыки и театрального искусства. Кроме того, этот неутомимый строитель подарил Афинам стадион, который должен был превзойти стадион в Олимпии. Он был восстановлен в конце XIX в. для проведения первых Олимпийских игр Новейшего времени.

Следуя ностальгическому духу своего времени, Герод Аттик претендовал на причастность к историческому и мифическому прошлому. Его претензии были не столь грандиозными, как у одержимых Грецией римских императоров, но все же достаточно дерзкими. Император Адриан объединял свою божественность с божественностью Зевса и отождествлял себя, по меньшей мере подсознательно, с мифическим героем Тесеем. Герод Аттик утверждал, что ведет свой род от Зевса и Тесея. Более правдоподобным кажется утверждение о том, что в числе его предков была Эльпиника, одна из влиятельных женщин Афин V в. до н. э. Он даже назвал ее именем свою дочь.

Как Адриан, так и Герод Аттик поддерживали философское и литературное движение, известное под названием «вторая софистика»: оно стремилось вновь сосредоточить греческую мысль и греческую словесность в области Афин, в которой они процветали за 600 лет до того. Завоевания Александра Македонского и царствование его многочисленных преемников распространили своего рода греческий дух, часто в сильно разбавленном виде, от Северной Африки до Гиндукуша. Теперь же империя пыталась восстановить компактный исторический центр высокой эллинской культуры, чтобы пить ее влагу из чистейшего источника. В самых дотошных подробностях перечитывались и пересказывались истории, подлинные и мифические, афинских свершений. На этом поприще особенно отличался оратор Элий Аристид, родившийся в 117 г. в Северо-Западной Анатолии, но учившийся в Афинах и Египте. Он переделывал на новый лад рассказы о наивысшем расцвете Афинской империи, изложенные Фукидидом, тщательно изменяя некоторые детали. Если Фукидид писал о храбрости и предприимчивости афинян, Аристид изображал город Перикла беспристрастным и (вопреки всем имеющимся свидетельствам) мягким в отношениях с более слабыми сторонами. В его очищенном представлении прошлого мало упоминалась та безжалостность, с которой Перикловы Афины расправлялись с неверными союзниками.

Как показывает в своей диссертации, посвященной римской Аттике, молодой британский исследователь Сара Макхью, это переписывание преследовало вполне ясные идеологические цели. Во-первых, оно представляло Афины в период наибольшего могущества благодетельной силой, «матерью свободных», как говорится в британском патриотическом гимне[104]. Во-вторых, из этого следовало, что под властью Рима город способен стать столь же благодетельной культурной силой, распространяющей очищенный до кристальной ясности афинский гений.

Действуя в этом духе, ученые пытались возродить старый аттический диалект греческого, на котором, как считалось, чище говорили в сельской местности вокруг Афин, нежели в самом городе. С особенным рвением изучалось одно из произведений Платона – диалог «Федр», в котором Сократ прогуливается с учеником, носящим это имя, по тенистой таинственной местности на берегах реки Илисс, то есть в тех самых местах, где Адриан разбил новый город, в то же время претендовавший на древность.

Особенно ярким символом римских Афин – города, продолжавшего привлекать талантливую молодежь, даже когда весь окружающий мир погружался в хаос, – был один из проектов Герода Аттика. Он устроил школу на одной из своих роскошных вилл в Кифисье, северном пригороде Афин, бывшем тогда не менее фешенебельным, чем сейчас. В ней были лекционные аудитории и открытые пространства для учебы, а также густые рощи и фонтаны, дававшие прохладу в летний зной. Желанными гостями школы были лучшие писатели, путешественники и историки того времени. Сара Макхью нашла иллюстрацию свойственного этому месту сочетания комфорта и знаний в рассказе римского грамматика Авла Геллия о его собственном пребывании в гостях у Герода на тенистой окраине города:

И в летнее время года, и в самый жаркий период осени мы скрывались от неудобств жары в тени огромных рощ, в длинных аллеях для прогулок с мягкой почвой, в зданиях, приносящих прохладу, в чистых, полных водой и освещенных со всех сторон банях[105].

Такое щеголеватое, цветистое описание могло бы многому научить риелтора, расхваливающего прелести какой-нибудь виллы в сегодняшней Кифисье. У заведения, которое описал Авл Геллий, было немало подражателей – мест, сочетавших роскошный афинский быт с серьезным обучением и укреплявших престиж основателя. Эти учреждения были похожи на аристократические пансионы, хотя эта аналогия и не вполне точна. С годами жизнь в Афинах становилась более опасной, но жажда учиться и учить не ослабевала, а конкуренция за учеников становилась все более острой. Однако даже во времена Адриана и Герода, когда империя была совершенно уверена в своих силах, на горизонте уже можно было разглядеть надвигающуюся грозу.

Даже если сами Афины были в эту эпоху богатства и стабильности неприступными, этого нельзя было сказать об их окрестностях. Около 170 г. варвары разграбили Элевсинское святилище, расположенное к западу от города. Многие аспекты этого набега остаются сомнительными: мы не знаем ни кто именно напал на святилище, ни когда это случилось, ни каков был ущерб. Обычно нападавших называют костобоками: этот народ был в числе претендентов на господство на северо-восточной окраине римской провинции Дакия, приблизительно совпадавшей с нынешней Румынией. Однако в одной надписи говорится, что это были сарматы – племя, говорившее на языке, родственном персидскому. Императору Марку Аврелию это происшествие, по-видимому, дало возможность продемонстрировать, что его приверженность этой святыне ничуть не меньше, чем у его предшественников: он взял на себя восстановление священных зданий. Существует датированная 176 г. надпись в честь почтенного старого жреца, прослужившего в Элевсине 56 лет. В ней утверждается, что он посвятил в священные обряды двух императоров (Антонина и Марка Аврелия), причем происходило это «в присутствии» Адриана, который, судя по всему, прошел обряд посвящения гораздо раньше. (Причастившись элевсинских тайн еще в юности, Адриан, по-видимому, неоднократно посещал святилище в качестве почетного зрителя; как и его юный спутник Антиной, он тоже был посвящен в свой черед.) Другая надпись ставит жрецу в заслугу, что во время набега варваров ему удалось переправить священные предметы в Афины, где они были в безопасности. Это, должно быть, был ужасный момент.

Нападение варваров побудило Элия Аристида, на протяжении многих лет бывшего ярым пропагандистом афинской культуры, сочинить цветистую речь, в которой обычные романтические отсылки к благородному прошлому этой местности сочетались с необычайно откровенной оценкой настоящего. Даже в самых опасных обстоятельствах афиняне былого всегда умели защитить Элевсин, писал он: разве не постыдно, что теперь неграмотным врагам удалось прорваться туда?

О Элевсин, лучше бы мне было воспеть тебя в прежнее время!.. Едва приступив к речи, я немею и теряюсь, принуждая себя говорить по одной лишь причине – оттого, что не могу молчать … О осквернители мистерий, предавшие огласке сокровенное, общие враги богов подземных и вышних! О эллины … вы бездействовали, покуда близилось столь великое несчастье! Неужели и теперь вы не очнетесь, о достойные удивления мужи?! Неужели не поспешите на помощь самим Афинам?![106]

За этими выспренними словами скрывалась одна неприятная истина. Афины позднего римского времени, как и окружавшие их священные и прославленные в истории места, пользовались уникальным престижем, который императоры находили привлекательным и полезным с политической точки зрения. Но город, не имевший собственных оборонительных сил, был в то же время чрезвычайно уязвим; его безопасность зависела от желания и способности римских владык защищать его, что никогда не было гарантировано абсолютно точно. С другой стороны, воля Афин к выживанию в качестве духовного и культурного центра оказывалась замечательно сильной.

Следующее явление варваров, в 267 г., имело гораздо более серьезные последствия. К этому времени вся Римская империя находилась в гораздо менее безопасном состоянии; последнюю пару десятилетий на ее севере бушевала война. На сей раз в Афины вторглось германское племя герулов. Раньше историки считали, что они совершенно опустошили Афины, что привело к полной остановке политической и экономической жизни города. Однако в последнее время благодаря усердному изучению археологических данных новыми исследователями, в том числе Ламбрини Хиоти, появилась возможность предположить, что картина была не столь однозначной. Герулы прошли по Афинам с запада, сжигая и грабя многие из самых ценных зданий, но совершенно не желали задерживаться в городе. Более того, их стремительный рывок через Афины был, по-видимому, лишь одним из эпизодов года, наполненного удивительным множеством событий. Отправившись с северного берега Черного моря, они ненадолго захватили окраины Константинополя, а затем отступили; во втором походе они прошли по нескольким островам северной части Эгейского моря и по всему Пелопоннесу – и лишь после этого оказались в Афинах.

Одним из наиболее пострадавших мест была афинская Агора, на которой было сожжено и приведено в негодность несколько величественных построек. Вероятно, были сильно повреждены памятники на южном склоне Акрополя, в том числе стоя Эвмена и сравнительно новый Одеон Герода Аттика. Жилища, расположенные в этом районе под Акрополем, тоже были преданы огню, но жилые строения в других частях города, по-видимому, остались на удивление нетронутыми. Отцы города поспешно взялись за обеспечение защиты внутренних районов от будущих вторжений: была построена новая стена, нижний конец которой доходил до Акрополя. Она окружала районы, расположенные непосредственно к северу от древней Агоры, но не ее саму. Более того, старые здания Агоры, например некогда великолепная Средняя стоя, были отчасти растащены на строительные материалы для этих укреплений.

Несмотря на это унизительное поражение, жизнь в городе не остановилась – и это касалось как бедных, так и богатых. Экспорт светильников, недавно ставших одним из самых востребованных видов продукции города, продолжался полным ходом, а выгоревшие развалины зданий на Агоре заняли мелкие мастерские жестянщиков и им подобных. Еще удивительнее тот факт, что, как заметила Хиоти, в разных частях города, в том числе там, где сейчас находится Национальный сад, появились новые или были усовершенствованы старые роскошные бани (бывшие чертой скорее римского, чем греческого образа жизни). Не сообщается, чтобы значительные разрушения были произведены в «новых Афинах», основанных Адрианом на берегах Илисса. Однако интересно отметить, что некоторые здания этой части города еще до вторжения герулов были разобраны на стройматериалы для строительства предыдущих укреплений, так называемой Валериановой стены[107], которая должна была образовать большую окружность вокруг города. В целом, считает Хиоти, из-за сильных повреждений западной части города его центр тяжести сместился к востоку.

Документы свидетельствуют, что афинские жители пытались весьма достойно защищаться во время и после набега герулов. Современный этим событиям историк Дексипп вспоминает речь, которую произнес перед защитниками города на некой возвышенности близ города их предводитель (которым вполне мог быть сам Дексипп):

Сражения решаются более твердостью, чем многолюдством. Силы наши не ничтожные: нас собралось две тысячи человек, занимаемый нами пункт самый крепкий. Отсюда мы будем устремляться на неприятелей и вредить им, нападая на рассеянных и ставя на пути их засады. Таким образом, одерживая над ними верх, мы усилимся, а им внушим немалый страх. Если же они соберутся, мы и тогда будем в состоянии противиться им (оружием) при помощи крепкого нашего положения и этого леса. Неприятели, нападая с разных сторон на людей, не совсем им видных, дрогнут и не будут в состоянии сражаться по-прежнему … Ограждаемые лесом, мы будем пускать стрелы и метко, и с выгоднейшего места. Действия наши будут обезопасены, и мы едва ли потерпим урон[108].

Историк Гарт Фауден, изучавший географию Аттики и литературные источники, считает, что место сбора было на горе Эгалей, вытянутой возвышенности к западу от Афин, с которой царь Ксеркс наблюдал за битвой при Саламине. Хотя сейчас этот хребет стал почти безлесным, в конце римского периода он, вероятно, был покрыт деревьями, а важнее всего было то, что оттуда защитники города могли увидеть приближающийся римский военный флот и координировать с ним свои действия. Ни римляне, ни местные жители не могли помешать герулам громить Афины, но, когда налетчики покинули город и направились в сторону Беотии, их, вероятно, ожидало сокрушительное нападение из засады и заслуженная кара.

Можно сказать, что классические Афины уже никогда полностью не оправились от ущерба, причиненного герулами, но это не значит, что они прекратили действовать. Одним из показателей прагматизма и жизнестойкости города была та скорость, с которой были построены внутренние укрепления; другим было возвращение города к роли центра интеллектуальной деятельности и образования. Лет через восемьдесят после набега герулов афинские школы внесли важный вклад в интеллектуальную и духовную историю Запада, взрастив двух религиозных деятелей, которые определили некоторые из фундаментальных положений христианской доктрины. Приблизительно тогда же в Афинах учился и гонитель христианства император Юлиан, проклинаемый в церковной истории под именем Отступника.

На восток смещался не только центр Афин. То же можно было сказать и про всю Римскую империю. Ей все сильнее угрожали внешние враги; внутренние конфликты становились все ожесточеннее; Римское государство опустошала гражданская война между претендентами на верховную власть. Иногда у власти находились два или четыре императора сразу[109].

В 324 г. Константин Великий, победив своих соперников Максенция и Лициния, стал единовластным императором и основал новую столицу в греческом городе Виза́нтии, который он перестроил и назвал Константинополем. Перед этим казалось, что империя может разделиться на слабую, непригодную для обороны западную часть, в которой в отсутствие других действенных институтов процветало христианство, и греческий восток, где многие еще сохраняли приверженность религии и культуре Эллады. Константин нашел хитроумное решение этой проблемы: он создал столицу, в которой сочетались христианская религия (или по меньшей мере благосклонное отношение к христианству), греческая культура и римская организационная структура. Ее местом он выбрал стратегически важную точку на входе в Черное море.

Всего через год после основания Константинополя император созвал в Никее собор христианских епископов, который попытался разрешить богословские споры, раздиравшие церковь. Христиане считают Константина первым императором, исповедовавшим их веру. Терпимость к христианству была совместно провозглашена им и Лицинием в 313 г. в Медиолане (ныне Милан). Под влиянием Константина новой религии обеспечивались все более благоприятные условия, хотя сам он крестился лишь на смертном одре, в 337 г. В то же время язычество по-прежнему оставалось разрешенным и процветало во многих местах империи.

Последствия всего этого для Афин, столицы старой греческой религии и культуры, были неоднозначными. Последние лет триста Афины благоденствовали благодаря сочетанию по большей части устойчивого римского могущества и римской любви к Элладе. Теперь же сильнейшим центром остатков империи стал другой, конкурирующий полюс греческой культуры, и в конечном счете эта новая христианская метрополия находилась в духовной оппозиции старой языческой элите Афин.

Однако на первых порах стратегические отношения между только что созданным Константинополем и Афинами были хорошими. Афины ничем не угрожали столице империи в военном отношении и могли многое дать в культурном. Каковы бы ни были личные верования Константина, он явно не был настолько ярым противником старой греческой религии, чтобы разорвать все связи с ее последователями. Как пишет специалист по античной истории Георгиос Делиянакис, «в период, непосредственно последовавший за победой над Лицинием, Константин пытался снискать расположение языческой аристократии Афин. Соответственно, и афинская элита надеялась получить некоторые выгоды как для города, так и для себя».

Отцы города присвоили новому императору символическое звание стратега (военачальника) гоплитов (тяжеловооруженной пехоты), а самодержец ответил на это обильными поставками пшеницы. Константин быстро начал создавать в своей столице новый центр эллинской культуры, но в первое время это делалось не за счет самих Афин. Вместо этого предприимчивый император собирал всевозможные прославленные реликвии из других мест. Например, он вывез из Дельф памятник победы, так называемую Змеиную колонну, созданную в честь великой победы над персами в битве при Платеях, сухопутном сражении 479 г. до н. э.[110]

Столь теплые отношения с новой столицей империи помогали Афинам сохранять статус центра интеллектуальной деятельности, в котором честолюбивые юноши сидели у стоп не менее честолюбивых учителей, оттачивая свое умение мыслить, писать и говорить. Хоть и потрепанный буйствами герулов, город оставался одновременно и великой столицей духа, и местом беспокойным, в котором легко выходили из-под контроля соперничество между разными школами и бесчинства их учеников. К середине IV в. в Афинах создавалась история мысли. Но чтобы ощутить царившую в городе атмосферу, одновременно грубую и утонченную, имеет смысл вернуться чуть дальше в прошлое, к одной из историй, касающихся афинского образования на заре IV в. Речь идет о первых шагах карьеры великого литератора и учителя Проересия, или, если называть его изначальным армянским именем, Паруйра. Ему покровительствовал другой блестящий педагог, Юлиан из Каппадокии[111], пользовавшийся таким уважением, что «молодежь отовсюду стекалась к сему мужу, почитая в нем и ритора и человека»[112].

У Юлиана был один главный конкурент, спартанец Апсин. Между сторонниками двух учителей произошла драка, и ученики спартанца сильно изранили воспитанников его соперника. Однако в нарушении порядка несправедливо обвинили именно побитых учеников каппадокийца. Римский проконсул, то есть наместник провинции, должность которого включала в себя и обязанности судьи, распорядился привлечь к суду и самого каппадокийского учителя. Он приказал также «заключить всех обвиненных в оковы как взятых за убийство».

Апсин явился на суд, чтобы поддержать своих протеже, которых возглавлял молодчик по имени Фемистокл. Симпатии римлянина начали изменяться. Обвиняемые «с распущенными волосами, со следами побоев на теле» представляли собой жалкое зрелище. Проконсул не позволил Апсину выступить от имени драчливых учеников. Фемистокл неуклюже изложил жалобу своей стороны; наместник велел ему рассказать о деле подробнее. Вместо этого тот замолк, «растерявшись, он менялся в лице, кусал губы». Затем настала очередь каппадокийского мудреца и его юных сторонников высказаться в свою защиту.

Юлиан попросил, чтобы молодого Паруйра освободили от цепей и позволили ему говорить. Юноша произнес блестящую речь, в которой «оратор вызвал сострадание к тому, что они перенесли», и были похвалы учителю. Слушатели, в том числе и председательствовавший на суде наместник, были заворожены, последний даже аплодировал юному оратору, «тряся, как мальчишка, своей окаймленной пурпуром одеждой (римляне называют ее трабеей)», и даже Апсин, предводитель противного лагеря, присоединился к овации.

В этот-то горластый афинский мир явились около 351 г. два молодых человека, происходившие из самого сердца Малой Азии. Один из них известен в истории под именем Григория Назианзина, или Григория Богослова; вторым, прибывшим чуть позже, был Василий Великий, один из основателей монашества в восточном христианстве. В 379 г., когда Василий умер, его однокашник выступил со знаменитым ностальгическим рассказом о днях, когда они были соучениками и близкими друзьями в Афинах:

Когда же по прошествии некоторого времени открыли мы друг другу желания свои и предмет оных – любомудрие, тогда уже стали мы друг для друга все – и товарищи, и сотрапезники, и родные; одну имея цель, мы непрестанно возрастали в пламенной любви друг к другу. Ибо любовь плотская и привязана к скоропреходящему, и сама скоро проходит, и подобна весенним цветам … Но любовь по Богу и целомудренная, и предметом имеет постоянное, и сама продолжительна[113].

По словам Григория, их дружба окончательно укрепилась, когда он спас Василия от худшей части ритуальных испытаний, которым подвергали новичков. Студенты шумной толпой отводили новоприбывшего к бане, а затем делали вид, что баня закрыта, и яростно ломились в двери. Лишь когда новичку все-таки удавалось попасть внутрь и совершить омовение, он становился полноправным членом студенческого братства.

Василий, по-видимому, избежал этих издевательств. Однако, чтобы проверить крепость его нервов, его подвергли другому испытанию: его засыпали резкими вопросами некие хитрые и лукавые армянские юноши, а он должен был им отвечать. Григорий признает, что сначала и он участвовал в этой игре, но потом вступился за Василия. Судя по рассказу Григория, в афинских студенческих сообществах задавали тон «безрассуднейшие молодые люди», которые вели себя подобно зрителям на скачках: «Они вскакивают, восклицают, бросают вверх землю … бьют по воздуху пальцами, как бичами»[114].

Впоследствии оба студента стали князьями церкви. Оба принимали активнейшее участие в борьбе с доктриной арианства, которая, по мнению ортодоксальных христиан, принижала божественность Христа. В 370 г. Василий стал епископом Кесарии (теперь Кайсери) и, воспользовавшись своей властью, назначил Григория в менее престижную епархию в Сасиме, небольшом городе в Каппадокии, откуда происходили оба прелата. На некоторое время отношения между ними охладились.

Но в 379 г. смерть Василия дала Григорию возможность примириться с ним, хотя бы посмертно, и подчеркнуть ту связь, которая существовала между ними всю жизнь. Оба сыграли важнейшую роль в богословской истории, разработав утверждение о том, что Святой Дух, таинственное, вдохновляющее свойство Бога, – равный с прочими элемент Святой Троицы[115].

Один современный богослов в шутку отмечал параллели, сознательные или бессознательные, между этим рассказом Григория о юношеском товариществе и «Пиром» Платона, в особенности речью Алкивиада о его любви к Сократу. Но в первом случае отношения хотя бы носили характер, который мы называем теперь платоническим.

Как бы то ни было, многих из нынешних исследователей больше интересует другой молодой человек, учившийся в Афинах в 50-х гг. IV в. одновременно с Григорием, а возможно, и с Василием. Это был противник христианства Флавий Клавдий Юлиан, племянник Константина Великого[116], ставший императором в 361 г. Американский романист Гор Видал написал бестселлер, рассказывающей об этой уникальной и колоритной личности периода перехода от язычества к христианству. В изображении Видала, тщательно изучавшего имеющиеся свидетельства, Юлиан получился человеком сардоническим и умудренным, страстным поклонником традиций Древней Греции, знавшим, что его борьба за их спасение обречена на поражение. В Афинах Юлиан провел всего пару месяцев весны и лета 355 г., но афинские воспоминания, должно быть, оказали на него не менее решающее влияние, чем на побратимов-христиан. Помимо учебы у тех же почтенных преподавателей (в том числе у Паруйра/Проересия), у которых учились и христианские юноши, молодой Юлиан был посвящен в элевсинские мистерии. Руководивший его инициацией жрец Несторий предчувствовал, что эта благородная традиция закончится на нем или вскоре после него.

После весьма успешной кампании на западных окраинах империи в Европе Юлиан стал единоличным императором и вошел в Константинополь 11 декабря 361 г. Он занялся восстановлением языческих святилищ Греции. По отношению к христианской религии, от которой он отрекся, он проявлял враждебность скорее замаскированную, нежели откровенную: он запретил христианам преподавать культуру Эллады на том основании, что эту традицию следует распространять лишь тем, кто в нее верит. В июне 363 г. Юлиан погиб в сражении с персами, но ему удалось придать эллинизму в Афинах новых сил, которые не иссякли и после завершения его недолгой жизни.

Память Юлиана почитают евреи, помнящие, что именно он разрешил им начать восстановление иерусалимского Храма. Его проклинала ранняя христианская церковь, которая, видимо, преувеличивала тот ущерб, который он причинил христианству. Святой Григорий Назианзин утверждал, что помнил Юлиана непостоянным афинским студентом, у которого были «плечи движущиеся и выравнивающиеся, глаза беглые, наглые и свирепые»[117]. Для тех, кто расположен к Юлиану, такие колкости не покажутся убедительными.

Нынешним читателям древних текстов, в том числе Видалу, скромный Василий кажется личностью более приятной, чем Григорий. Однако оба священнослужителя, выступавшие за триединое толкование Бога и его глубокую парадоксальность, оставили чрезвычайно заметный след в богословии. Что же до царственного Юлиана, он остается личностью, неотразимо притягательной для нынешних антиклерикалов или даже людей любого рода, в том числе, возможно, и некоторых верующих, которых раздражает то, как главы монотеистических церквей использовали в течение последних полутора тысячелетий свою земную власть. Лишь с большим трудом ему удалось спастись от убийственных династических интриг потомков Константина. К тому времени, как он стал императором, жизнь наделила его большим запасом практической мудрости. Видал изображает его проницательным наблюдателем современников, в том числе «галилеян», как Юлиан пренебрежительно называет христиан.

Несмотря на все различия между парой христиан и Юлианом, стоит отметить и то, что́ у этих афинских выпускников, взращенных одной и той же интеллектуальной и религиозной культурой, было общего. Каковы бы ни были воззрения Юлиана, он не был холодным прагматиком. Помимо многих других, на него оказал влияние Ямвлих, мыслитель, которому «удалось преобразовать платонизм из философии с мистическими коннотациями в таинственную религию»[118]. Его тянуло к потустороннему. Он верил, что аскетическая дисциплина, подразумевающая, в частности, безбрачие, может привести к великим духовным прозрениям. Он верил, что его направляют и защищают занимающиеся лично им боги, а именно Зевс и бог солнца Гелиос. Он считал, что у этих богов была мать, а у нее – супруг Аттис-Логос и что могущество всех этих существ было поистине вселенским. Речь не шла о культе какой-либо местности или страны. Как и его противники-христиане, Юлиан верил, что у одной и той же божественной сущности может быть несколько разных проявлений. Как и его враги, он верил, что распространяет систему верований, имеющую смысл для человечества в целом; религия «галилеян» казалась ему слишком узкой и провинциальной. И христиане, и Юлиан (и, возможно, все философы, считавшие себя наследниками Платона) стремились, хотя и разными путями, придать повествованиям и практикам, изначально возникшим в чрезвычайно локальных контекстах, вселенский смысл.

Различия между Юлианом и христианами были, мягко говоря, далеко не пренебрежимыми. Однако и тот и другие были сформированы одними и теми же учителями, чтением одних и тех же текстов, одними и теми же историческими обстоятельствами. Они искали ответы на одни и те же вопросы.

Но, по меньшей мере в Афинах, эти поиски и далее прерывались самым грубым образом. Приблизительно в 396 г. случилось очередное нашествие варваров. На сей раз достаточно хорошо известно, кто именно нападал на город: нашествие возглавлял вождь вестготов Аларих; позднее это же племя разграбило Рим. Однако вопрос о том, какой именно ущерб они причинили греческому городу, до сих пор остается предметом ожесточенных дебатов. Зосим, языческий писатель VI в., утверждает, что город не понес никакого или почти никакого урона, и дает этому следующее удивительное объяснение:

Когда Аларих и все его войско подошли к городу, вождь увидел саму богиню Афину, охранявшую город и прохаживавшуюся вдоль его стен. Она выглядела точь-в-точь как ее статуя – в полном вооружении и готовности отразить нападение. Пока богиня руководила силами оборонявшихся, Аларих увидел героя Ахилла, точно такого же, каким его описал Гомер под Троей … Это видение было таким сильным и действенным, что Аларих отказался от своего замысла воевать против города и выслал вестников с обращением заключить мир. После … обмена клятвами Аларих вошел в Афины лишь с несколькими спутниками и обратился к афинянам со всей доброжелательностью … принял дары [и] покинул город, и вся Аттика осталась невредимой[119].