Афины. История великого города-государства

Громом среди ясного неба в этой патовой для измотанных войнами городов-государств ситуации стало появление Филиппа Македонского. Он взошел на престол в двадцать три года, умудрившись выжить в мире, полном смертельных опасностей. Его старший брат погиб, а с ним 4000 соотечественников, в сражении с иллирийцами, еще более диким народом, жившим еще севернее. Другой брат был убит в результате дворцового заговора.

Филипп провел часть детства в качестве своего рода особо ценного заложника у повелителей Фив. Там он старательно изучал тактические приемы и боевые построения, позволившие этому городу в течение пары десятилетий господствовать над Грецией. Кроме того, он увидел своими глазами, как хорошо организованное государство может вкладывать средства в создание могущественной армии. Все эти уроки Филипп применил к Македонии, и это принесло поразительно быстрые результаты. Примитивная безденежная экономика, в основе которой находился скот, была преобразована в действенную машину для превращения только что захваченных ресурсов в стратегическую мощь. Филипп создал национальную армию, состоявшую из профессиональных военных, которые зарабатывали хорошие деньги и были яростно верны своему царю. До этого в греческих войнах сражались либо воины из числа граждан, стремившиеся вернуться к своим полям или мастерским, либо наемники, готовые воевать за кого угодно. Постоянная армия с достойным жалованьем была новшеством.

Молодой царь произвел революционные изменения и на поле боя. Как ему было известно, фиванцы успешно внесли некоторые усовершенствования в давно известное построение, называвшееся фалангой (φάλαγξ). Он пошел еще дальше. Самым радикальным нововведением было применение удлиненного копья под названием сариса (σάρισα) длиной до шести метров или даже больше. На одном его конце был смертельно острый железный наконечник, а на другом – бронзовый шип, который при необходимости можно было воткнуть в землю, чтобы задержать продвижение врага. Поскольку держать огромную пику приходилось двумя руками, у воинов передней линии македонского строя были лишь маленькие щиты, которые они надевали на шею. В новой македонской армии также было много других родов войск, в том числе конница (что и неудивительно для народа всадников), легковооруженная пехота, способная совершать быстрые набеги на стратегически важные пункты и столь же быстро отступать, а также щитоносцы. Причем Филипп явно умел координировать все эти разнообразные силы.

Вскоре стало ясно, что Филипп был настоящим мастером вооруженной дипломатии: он умел угрожать, улещать и упрашивать. Он искусно использовал страхи, слабые стороны и внутренние раздоры своих противников и беззастенчиво лгал. Афиняне убедились в этом дорогой ценой, причем довольно скоро, когда их интересы столкнулись с интересами Филиппа на побережье Северной Греции.

В 363 г. до н. э. афиняне захватили город Пидну и нацелились на еще более крупную добычу в Северной Греции – город Амфиполь и расположенные рядом с ним золотые рудники. Филипп заключил с южными захватчиками договор: если они вернут Пидну Македонии, он покорит Амфиполь, а затем отдаст его в пользование афинянам. Царь вскоре подчинил себе оба города и тут же отказался от своего обещания; рудники быстро начали работать на пополнение его военной казны.

К радости Филиппа, позицию Афин ослабляли мятежи внутри их морского союза. В четырех государствах – членах этого альянса (Хиосе, Родосе, Косе и Виза́нтии) демократические правительства были отстранены от власти местными кликами, которые объявили о разрыве с метрополией. Афины попытались вмешаться, но безуспешно. В какой-то момент афинский военачальник Харес, у которого кончались деньги, поступил на службу к Артабазу, персидскому сатрапу области в Северо-Западной Анатолии, взбунтовавшемуся в 356 г. до н. э. против царя Артаксеркса III. Но это чуть не привело к столкновению между Афинами и Персией, к которому Афины были не готовы; афинянам пришлось просить мира на унизительных условиях, отказаться от преследования вероломных союзников и уйти из Анатолии.

Все эти неудачи не только не разожгли на улицах Афин жажды мести, но, напротив, усилили пацифистские настроения – ощущение, что имеющиеся государственные средства следует тратить не на реанимацию старых империалистических мечтаний, а на улучшение жизни простых афинян, будь то путем организации развлечений или просто посредством благотворительных раздач. На первый план вышел новый политик, некто Эвбул (Евбул). Он был главным организатором фонда, заявленной целью которого было предоставление неимущим возможности бесплатно посещать театральные фестивали. Со временем фонд превратился в кассу общего назначения для бедных, своего рода дойную корову, которую наперебой стремились использовать политики, не особенно задумываясь о долгосрочных перспективах благополучия города. Все это представляло разительный контраст с народным империализмом предыдущего столетия. В те дни финансовые нужды города с лихвой удовлетворялись за счет поступлений от имперских владений. Это, в свою очередь, позволяло платить простым афинянам жалованье за службу на военных судах. В результате империалистические авантюры были привлекательны для неимущих, а богатые граждане порой относились к ним более настороженно.

В новом политическом устройстве, поскольку гарантированного имперского изобилия не было (или было гораздо меньше), для финансирования любых масштабных экспедиций Афинам приходилось собирать с граждан все новые налоги. Они часто затрагивали не только богатых, но и граждан среднего достатка. Не изменилось только одно. Поскольку самые высокие налоги должны были платить богатые, всегда существовал круг состоятельных граждан, интересам которых лучше всего соответствовал пацифизм.

Он становился особенно соблазнительным, когда потенциальную угрозу для города представляла антидемократическая держава, политические принципы которой предполагали сосредоточение власти в руках немногих. В V в. до н. э. часть афинской элиты склонялась к компромиссу с авторитарной Спартой. В следующем веке появилось множество состоятельных афинян, видевших преимущества, прямые или косвенные, в усилении Македонии. Грубо говоря, Филипп, по-видимому, всегда мог найти некоторое количество афинян, не слишком неподкупных и не особенно твердо приверженных демократии.

Во время подготовки к окончательному сведению счетов с Афинами у Филиппа была масса возможностей испытать свои силы в целом ряде межрегиональных войн, одолевавших Центральную Грецию. Формально причиной этих войн считались разногласия относительно контроля над дельфийским оракулом – учреждением, которое чрезвычайно почиталось всеми греками за свою предполагаемую мудрость и распоряжалось значительными богатствами.

Территории, находившиеся в непосредственной близости от великого святилища Аполлона в Дельфах, в особенности область Фокиды, неоднократно пытались завладеть этим священным местом, его землями и ресурсами. Дельфийские жрецы и жрицы обращались за защитой к коалиции греческих государств, называвшейся Амфиктионией (Ἀμφικτίων) и считавшейся гарантом их безопасности. В VI в. до н. э., в период наивысшего расцвета Спарты, государства не только чрезвычайно военизированного, но и глубоко религиозного, этот город часто выступал на защиту оракула.

Когда Спарта пришла в упадок, жрецам пришлось искать других защитников. Это привело к многочисленным столкновениям, которые достигли кульминации в 356 г. до н. э., когда святилище Аполлона в Дельфах захватил фокидский военачальник[76]. Насколько мы можем судить, Филипп ждал, пока междоусобица истощит силы городов Центральной Греции и настанет удобный момент для молниеносного вмешательства.

Решающим эпизодом самой яростной из этих священных войн была битва на Крокусовом поле 352 г. до н. э.: отборные македонские войска вместе с конницей из Фессалии, южного соседа Македонии, прижали к берегу моря силы фокидян, которые до того момента вполне успешно воевали под началом необычайно талантливого полководца[77]. Хотя историки не вполне уверены в точной дате этого сражения, его иногда называют самой кровопролитной битвой, когда-либо происходившей на греческой земле: было убито 6000 фокидян. Тогда афиняне благоразумно пришли на помощь проигравшей стороне. Они отправили корабли для спасавшихся вплавь фокидян и организовали для части их сил защищенную базу в Фермопилах: как и в другие эпохи, это место ассоциировалось с последней линией отважной обороны.

Филипп мог пойти на столкновение с Афинами, но момент для этого еще не настал. Вместо этого он начал наступление через стратегически важные области Северной Греции, в очередной раз подрывая могущество Афин косвенным образом. В 348 г. до н. э. он обратился против небольшого, но богатого города Олинфа, потребовав немедленной выдачи двух своих сводных братьев, которые могли претендовать на его престол. На самом деле Олинф был опасен тем, что пытался возглавить группу мелких полисов, находящихся на трех пальцеобразных мысах, которые составляют полуостров Халкидики. Олинф и его соседи отвергли ультиматум Филиппа и обратились к Афинам; те отправили некоторую помощь, но явно недостаточную. Это дало Филиппу повод стереть Олинф с лица земли, что он и сделал при помощи некоторых горожан, переметнувшихся на его сторону. Оставшиеся в живых жители города были по большей части проданы в рабство. Этим Филипп объявил всему свету, какая ужасная расплата может ожидать всех, кто окажет ему сопротивление. Похожую тактику использовал в Ирландии Оливер Кромвель.

В начале богатого событиями 346 г. до н. э. афиняне решили, что им не остается другого выхода, кроме мира с Филиппом. Они отправили делегацию в его административный центр, Пеллу. (Эги и расположенный там дворец служили церемониальной столицей Македонии.) Филипп встретил посланников в высшей степени самоуверенно, как человек, знающий, что все козыри у него на руках. Он быстро согласился с идеей мирного договора. Афиняне предложили ему уступить им Амфиполь, северный город, находившийся рядом с золотыми рудниками, но вскоре стало ясно, что этот вариант был совершенно нереалистичным. Кроме того, афиняне пытались выдвинуть идею «общего мира» с участием многих греческих государств, что выглядело бы не так позорно, но и из этого ничего не вышло. Двустороннее мирное соглашение было заключено на условиях Филиппа. Но когда в Пеллу прибыла вторая афинская делегация, которая должна была получить от Филиппа торжественную мирную клятву, он заставил послов прождать три месяца, а затем пригласил их принять участие в небольшой военной кампании, которую он проводил по соседству. Как выяснилось, все это нужно было лишь для того, чтобы отвлечь внимание от истинных намерений Филиппа.

Вскоре после возвращения афинских послов в родной город стало известно, что Филипп полностью овладел Фермопилами и мог, если бы захотел, продвигаться еще дальше на юг. Но это не означало, что он собирается напасть на Афины. Вместо этого Филипп сначала занялся укреплением своего престижа в греческом мире, некогда считавшем его неотесанным чужаком.

Победа на Крокусовом поле вовсе не привела к урегулированию бесконечного конфликта вокруг священного комплекса в Дельфах: на самом деле это была борьба за ресурсы между регионами и городами Центральной Греции, которые никак не могли прекратить междоусобные свары. Вновь подняли голову фиванцы, им не нравилось, что фокидяне удерживают Фермопилы, и они призвали Филиппа вмешаться в это дело. Войска Филиппа отправились на юг, не объявляя своих точных намерений. Они не подчинялись ни Фивам, ни кому-либо другому. Но главное препятствие на их пути внезапно исчезло. У фокидян загадочным образом сменилось руководство, и они неожиданно утратили всякое желание защищать свои укрепления. Афины и Спарта, готовившиеся помочь их обороне, оказались в глупом положении.

Нейтрализовав строптивых фокидян, Филипп быстро подчинил себе коалицию греческих государств, которая должна была контролировать святилище в Дельфах. Самое священное место греческого мира, обиталище Аполлона, оказалось теперь во власти человека, которого всего лишь лет за десять до того считали диким захватчиком. Афиняне относились к этим событиям по-разному. Некоторые видели в эффектных успехах Филиппа угрозу интересам города, которой можно и должно было оказать сопротивление. Некоторые верили – или утверждали, что верили, – заявлениям Филиппа о его восхищении утонченностью Афин и надежде на мирное сосуществование с ними. В конце концов в 343 г. до н. э. царь доказал, что действительно почитает афинскую мысль: он нанял Аристотеля, самого талантливого из выпускников философской школы Платона, в наставники своему сыну Александру, бывшему тогда подростком.

В последующие годы Афины стали действовать более решительно, хоть и не всегда благоразумно. Они отправляли новых поселенцев в колонии в северо-восточной части Эгейского моря и не обращали внимания на требования Филиппа прекратить эту практику. Они заключили союз с Халкидой (современный Халкис), главным городом острова Эвбея, и пытались привлечь к участию в этой антимакедонской оси и другие города. Они предприняли неуклюжую попытку получить помощь против Македонии от персидского царя, но получили отказ. Однако чашу терпения Филиппа переполнило стратегическое соглашение, которое Афины заключили с Византием, расположенным на входе в Черное море.

Хотя Филипп по-прежнему настаивал, что предпочитает мир войне, в 338 г. до н. э. он предпринял новый поход на юг. Предлогом для него стал очередной конфликт вокруг Дельф. Царь сошелся с объединенными силами Афин и Фив при Херонее, на полпути между Фивами и Дельфами. Сражение, в котором македоняне выставили внушительный контингент превосходно обученных войск – около 30 000 пехотинцев и 2000 конников, – было жестоким. Филипп одержал верх, попутно уничтожив элитное фиванское войско, так называемый Священный отряд, состоявший из любовных пар воинов.

Филипп занял Фивы и оставил там свой гарнизон, но с Афинами обошелся на удивление мягко: он позволил городу сохранить флот и заветную колонию на Самосе. Возможно, это было связано с тем, что он собирался использовать афинский военный флот в будущем нападении на Персию, но мы этого никогда не узнаем, так как два года спустя Филипп был убит на свадебном пиру в Эгах, и царем Македонии стал его сын Александр, которому было двадцать лет.

Теперь судьбы всего известного мира, в том числе и Афин, оказались в руках этого блистательного молодого человека, сочетавшего в себе македонскую безжалостность с афинским лоском, которому он научился у наставника. К моменту смерти Александра, случившейся через тринадцать лет в Вавилоне, он создал империю, простиравшуюся от Адриатического моря до Индии. Одним из многочисленных последствий его завоеваний было распространение греческого культурного влияния по всей Южной Азии, где оно смешалось с многочисленными культурами, существовавшими там до этого, – семитской, персидской, буддистской. Слово «эллинизм» вызывает в воображении процесс взаимного обогащения греческих (в первую очередь афинских) философии, искусства и политической мысли с культурами Северной Африки и Южной Азии.

В итоге произведения афинских писателей, драматургов и скульпторов стали ценить и копировать в местах, находящихся в тысячах миль от города. Но непосредственным результатом было превращение Афин в своего рода геополитические задворки, и само существование города оказалось в зависимости от милости и снисхождения могущественной Македонии. Афиняне осознали это не сразу. В течение следующего столетия смирная покорность македонскому владычеству то и дело сменялась в Афинах вспышками воодушевленного сопротивления, которые только ухудшали положение города.

В течение всей долгой пляски со смертью с участием Македонии и независимых Афин выделялся один замечательный человек. Это был афинский оратор, агитатор и политик Демосфен, оставшийся в истории воплощением принципиального сопротивления неуклонно расширявшейся северной державе. В зависимости от точки зрения, его можно считать либо отважным афинским патриотом, который был готов пожертвовать всем ради своего великолепного города и призывал других к тому же, либо надоедливым типом, раздражавшим и сердившим нарастающую силу, под защитой, если не владычеством которой было суждено существовать Афинам.

Как бы мы ни относились к самому Демосфену, его речи – это литературные шедевры, до сих пор служащие источником вдохновения для ораторов. Его стиль отличается как от напыщенной самоуверенности Перикла, так и от граничащей с высокомерием потусторонности Сократа, ожидающего казни. В каждой речи Демосфена, как в хорошо продуманной картине, содержатся едва уловимые изменения тона, которые направляют натиск доводов, подкрепляющих одну главную мысль. Демосфен создает масштабные полотна, но никогда не заговаривается и точно апеллирует к патриотизму, чести и совести.

Значительная часть имеющейся у нас информации о политической жизни Афин IV в. получена из речей Демосфена. Благодаря ему мы знаем о яростных спорах относительно того, следует ли тратить фонды социального обеспечения на военные нужды. Мы также знаем, что в то время, когда независимые Афины вступали в период своего заката, все еще благополучно существовала практика финансирования театральных постановок и строительства боевых кораблей богатыми частными лицами. Заработав на составлении речей для частных судебных дел (в том числе и дела о морском мошенничестве, упомянутого в предыдущей главе), сам Демосфен тоже разбогател настолько, что мог давать деньги на благо общества, и призывал других поступать так же. Благодаря ему произошел один из последних всплесков кораблестроения для афинского военного флота. Предвосхищая выступления Уинстона Черчилля, он предупреждал, что на сопротивление Македонии придется пожертвовать много крови и денег, но сопротивление это тем не менее необходимо.

Демосфен был в числе афинян, спасавшихся бегством после сражения при Херонее, но в вину ему это не ставили. Именно ему было поручено произнести надгробную речь по мужам, которых потерял город. Когда стало известно об убийстве Филиппа, он вызывающе торжествовал, появляясь на людях в сияющих белизной одеждах и с венком на голове, хотя в это время он должен был носить траур по недавно умершей дочери. Когда же юный Александр начал разминаться перед завоеванием мира, нападая на соседние племена, жившие к северу от него, Демосфен распустил слух о смерти нового царя. Это побудило афинян и их соседей-фиванцев начать подготовку нового восстания. Александр убедительно доказал, что жив и здоров, разрушив до основания Фивы и пригрозив сделать то же с Афинами.

Демосфен, возможно, был опрометчив, но ораторское мастерство в обращении со словами не изменяло ему никогда. В 330 г. до н. э., через шесть лет после смерти Филиппа, он произнес самую блестящую из своих речей – «О венке»[78]. Ее повод кажется мелочным. Оратор защищал другого политика, Ктесифонта, который предложил наградить его золотым венком и был за это обвинен противниками в нарушении закона. Но Демосфен воспользовался этим случаем, чтобы выступить в защиту всей своей антимакедонской политической деятельности. Изливая на слушателей потоки красноречия, он сравнивает трусливое вероломство, проявленное большинством греков перед лицом наступления Филиппа, с упорным сопротивлением, к которому сам он с переменным успехом призывал афинян. Точно направляя свои выпады, он говорит афинянам, что они недостойны своих благородных пращуров:

У Филиппа было, граждане афинские, важное преимущество. Действительно, у греков – не у каких-нибудь одних, но у всех одинаково – оказался такой урожай предателей, взяточников и богопротивных людей, какого никогда еще не бывало прежде, насколько помнят люди. Их он и взял себе в соратники и сотрудники … одних обманывая, другим что-нибудь давая, третьих всеми способами обольщая … А в то время как все решительно греки находились в таком положении и были еще в неведении относительно собирающегося и растущего бедствия, какой же образ поведения и какой образ действия нашему государству следовало предпочесть? Что же … наше государство должно было отказаться от своего самосознания и чувства собственного достоинства и … помогать Филиппу в достижении власти над греками, попирая при этом славу и честь своих предков?[79]

В 324 г. до н. э. Демосфен был признан виновным в финансовых нарушениях и отправился в изгнание. Однако уже в следующем году, когда стало известно о смерти Александра, родной город призвал его обратно и устроил ему триумфальную встречу. Политика неповиновения, которую он отстаивал, снова была на подъеме. Афины начали вербовать наемников и призывать другие города присоединиться к антимакедонской кампании, которая получила название Ламийской войны. Вновь собранное войско отправилось на север и поначалу довольно успешно сражалось с Антипатром, македонским военачальником, управлявшим греческой частью империи. Но в августе 322 г. македоняне одержали победу при фессалийском городе Краннон, после чего центральная и южная части Греции снова оказались в их власти. Обе стороны бросили в бой внушительные кавалерийские силы, но южан погубила неорганизованность их командования.

Новый завоеватель Афин, подобно Филиппу Македонскому и многим до и после него, вполне мог их разрушить, но воздержался от этого. В целости город с его великолепными памятниками и культурными учреждениями был ценнее, чем в руинах. Однако подобно тому, как это сделали спартанцы за восемьдесят лет до того, Антипатр принудил Афины заменить демократию на олигархическую систему, в которой право голоса имели только состоятельные граждане. В Пирее был поставлен македонский гарнизон, что лишило афинян собственного порта.

Кроме того, Антипатр хотел казнить Демосфена и других членов антимакедонской фракции. Философ сумел бежать и добрался до острова Калаврия (современный Порос) в Сароническом заливе, где его и обнаружили укрывшимся в храме Посейдона. Он попросил у преследователей разрешения написать последнее письмо родным, но вместо этого принял яд, спрятанный в тростниковом пере. Позднейшие поколения по-разному относились к его государственной деятельности, но высоко ценили его прозу.

Хотя Демосфен – самый знаменитый из афинян, прославившихся в последний период существования города в качестве независимой державы, вклад другого оратора, фигуры несколько менее известной, возможно, был гораздо больше. Помимо произнесения речей Ликург[80] был администратором, строителем, осторожным распорядителем государственных средств, а также священнослужителем. Он восстановил финансы города после унизительного поражения в битве при Херонее в 338 г. до н. э. и использовал эти деньги для пропаганды художественных достижений золотого века. Важные части его наследия можно видеть и по сей день. Сооружение каменных скамей театра Диониса, расположенного у подножия Акрополя, было именно его проектом. Он стандартизировал тексты трех великих драматургов (Эсхила, Софокла и Еврипида) и заказал их статуи. Он завершил работы по строительству Панафинейского стадиона, ставшего местом проведения спортивных соревнований, которыми отмечали проводившийся раз в четыре года большой праздник в честь Афины. Были восстановлены золотые статуи Афины Ники (Афины-победительницы), расплавленные восемью десятилетиями ранее во время войны со Спартой. Были изготовлены золотые и серебряные сосуды, а также золотые украшения для Панафинейской процессии, одного из главных событий религиозного календаря Афин.

Ликург считал осуществление всех этих проектов не только выражением городской гордости, но и религиозной обязанностью. Поскольку он происходил из жреческого рода, удостоенного чести (и причитавшегося за это щедрого вознаграждения) совершать жертвоприношения на самых главных алтарях города, он был, естественно, заинтересован в усовершенствовании театральных и спортивных сооружений, так как главной целью существования всех их было почитание богов. Он и его сыновья по очереди служили на Акрополе в храме Посейдона, морского бога, образ которого слился с личностью полулегендарного основателя Афин царя Эрехтея. Некоторые из его родственниц играли еще более престижную роль: они ухаживали за статуей Афины Полиас (Афины городской), которая была главной святыней Парфенона.

В единственной сохранившейся речи Ликурга нет ни следа от мощи и изящества прозы Демосфена. И все же Ликург сделал для Афин больше, чем его красноречивый соотечественник. Он подготовил город к долгому периоду, в течение которого тот не мог действовать по своей воле, но все же пользовался тем уважением, какого заслуживала его былая слава. Афины перестали быть стратегической силой, но сохранили большие запасы влияния, в первую очередь в качестве центра художественной и интеллектуальной деятельности. Даже во время упадка города, вызванного подчинением Македонии, эта интеллектуальная деятельность не затухала. В конце концов, занятия философией не требуют никакого специального оборудования. Афинские здания, некогда олицетворявшие политическую и военную гордость города, прославились в качестве мест, где босоногие мыслители ораторствовали перед всеми, кто соглашался их слушать.

Взять, к примеру, знаменитую колоннаду, известную под названием «стоя Пойкиле» (Ποικίλη Στοά), то есть Пестрая стоя (Пестрый портик). В середине V в. до н. э., когда она была построена на северной стороне афинской Агоры, она в основном служила галереей батального искусства. Пестрая стоя была украшена великолепно написанными сценами величайших военных побед, в том числе в битве при Марафоне, и мифических сражений – например, победы Тесея над ужасающими воительницами амазонками. Археологи нашли фундамент этого здания и нижние части стен, но от росписи не сохранилось ничего, кроме ярких описаний. К 300 г. до н. э. прохладное пространство за внушительными колоннами было более всего известно в совершенно другом качестве. Именно здесь тщедушный, смуглый философ по имени Зенон делился с восторженными учениками со всего греческого мира своими идеями о Вселенной и смысле человеческой жизни. Так он основал философскую школу, названную стоической, бывшую чрезвычайно влиятельной на протяжении нескольких веков, – и это была лишь одна из нескольких таких школ, процветавших в Афинах.

В некотором смысле Зенон был фигурой еще более непривычной, чем Сократ: у того хотя бы были жена и дети, как у обычных людей. Зенон жил без земных привязанностей, причем этот путь он избрал по собственной воле. Он родился в городе Китий на Кипре в семье состоятельных торговцев, уходившей корнями в нынешний Ливан, и познал вполне достаточно материальных удовольствий. По-видимому, его жизнь преобразилась после того, как он спасся при кораблекрушении по пути из Леванта в Пирей. Это побудило его прочесть биографию Сократа, написанную Ксенофонтом, и этот труд стал для него источником вдохновения. Позднее, хотя он и не вполне следовал их примеру, на него повлияла еще более странная группа аскетов, киники (κῠνικοί)[81], которые исповедовали отказ от богатств и несуразное поведение, которым они намеренно навлекали на себя презрение и насмешки.

Учение Зенона о нравственности и метафизике было на удивление последовательным, гораздо более последовательным, чем у Сократа. Мыслитель, погибший от цикуты, утверждал, что его не особенно интересует, как устроена Вселенная; сам себя он считал безобразным стариком, которому нравилось задавать простые вопросы о жизни и обществе. Идеи Зенона уходили корнями в учения ионических натурфилософов, живших за три столетия до него, которые смотрели в небо над восточной частью Эгейского моря и обдумывали величайшую головоломку из всех возможных: как все это образовалось и из чего сотворено все сущее?

Зенон считал, что Вселенная и Бог суть одно и то же, единое, управляемое разумом целое, и добродетельная человеческая жизнь также должна управляться разумом. Другим образом, которым он описывал абсолютную реальность, был образ возгорания: божественная энергия, приводящая в движение Вселенную, есть огонь, всезнающее и всепоглощающее пламя. Подобным же огнем должен гореть и человек. Зенон намеренно размывал границы между мистикой и наукой. Он учил и практическим материям, в том числе риторике и грамматике, которые могли пригодиться в суде. Но в его лекциях по физике была духовная составляющая: он приглашал своих учеников исследовать божественную природу всего сущего.

Зенон создал одно сообщество мыслителей, сообщество стоиков. Другое, не менее влиятельное, основал Эпикур, родившийся на эгейском острове Самос в 341 г. до н. э.; его родители были афинянами. Его идеи до сих пор привлекают все новых сторонников и очень хорошо согласуются с прагматическим светским индивидуализмом сегодняшнего Запада. Все, кто изучал современный гуманизм, читал книги Алена де Боттона или занимался медитациями осознанности, найдут у Эпикура нечто знакомое.

Как и Платон, Эпикур был человеком достаточно состоятельным и приверженным традициям, чтобы выделить для своей школы особое физическое пространство. Он обосновался в так называемом Саду, расположенном где-то между Агорой и Академией Платона. По мнению Эпикура, мудрец должен идти к безмятежности и счастью, ограничивая свои желания и превозмогая иррациональный страх смерти, ибо связанное с ней обещание полного исчезновения должно скорее утешать. Он мог согласиться с существованием божеств, но считал, что дела человеческие их не интересуют; отсюда следовало, что человеку не стоит тратить силы на опасения божественной кары. Человек должен вести достойную жизнь потому, что это гарантирует ему душевное спокойствие, а не из страха какого-то возмездия, которое может обрушиться на него свыше.

Под влиянием раннего философа природы и ученого Демокрита он представлял себе Вселенную не имеющей ни начала, ни конца и состоящей из фундаментальных частиц – атомов (ἄτομος): это слово буквально означает нечто, что невозможно разделить или разрезать. Между этими атомами, предполагал он, находится пустое пространство, и движения атомов в этой бездонной пустоте непредсказуемы.

Сократа высмеивали на сцене и в конце концов отдали под суд (как выяснилось, безосновательно) именно за такие досужие размышления; однако век спустя обсуждение этих вопросов на общественных площадях Афин было, по-видимому, делом вполне допустимым. Завоеватели подчиняли своей воле тысячи миль территории, но, по-видимому, не желали – или, быть может, не могли – заниматься мелочным контролем того, что происходило в лихорадочно активных умах.

И действительно, этим завоевателям и их склочным преемникам и без того было о чем заботиться. Огромные владения, покоренные Александром, быстро охватили судороги войны между соперничающими полководцами. В 300-х гг. до н. э. этими претендентами были правитель европейской империи Кассандр, Антигон Одноглазый (Μονόφθαλμος – одноглазый), который владел азиатской частью, и Птолемей, правивший в Египте. Для всех, кто стремился воссоединить и подчинить себе державу Александра, Афины были чрезвычайно лакомым куском благодаря их географическому положению и блистательному прошлому. В числе тех, кто правил в этот бурный период Афинами, были два человека, носившие по совпадению одно и то же имя – Деметрий, хотя в остальном у них было мало общего друг с другом.

Один родился около 350 г. до н. э. в Фалере, более старом из двух обслуживавших Афины портов, и место рождения стало его прозвищем. В течение десяти лет, начиная с 317 г., он властвовал в городе от имени македонского тирана Кассандра, и одной из его задач было искоренение афинской демократии – то есть всеобщего избирательного права мужчин – и насаждение новой системы, основанной на имущественном цензе. Но сам он был человеком просвещенным, искусным оратором и автором трудов по истории и филологии[82].

Деметрий Фалерский, высокообразованный афинский деспот, имел нечто общее с Критием, который правил в Афинах железной рукой между 404 и 403 гг. до н. э.; однако новый повелитель города, видимо, был несколько мягче. В таком упадочном состоянии Афинам стали не по карману величественные театральные постановки, и творческая энергия драматургов города пошла на убыль. Тогда Деметрий Фалерский призвал афинян вернуться к старой традиции публичных декламаций Гомера – это, вероятно, пришлось бы по душе Александру Великому. Простые афиняне были недовольны ограничением своих политических прав, но Деметрий приструнил и городских богачей, ограничив суммы, которые они имели право тратить на самовосхваление – например, на непомерно роскошные надгробные памятники. Это привело к исчезновению целой категории великолепной мраморной скульптуры.

Деметрий Фалерский провел перепись населения Аттики. Обычно называют следующие ее результаты: 21 000 полноправных граждан-избирателей, 10 000 постоянно живущих чужеземцев и 400 000 прочих, в том числе женщин, детей и рабов. Более свежая интерпретация имеющихся скудных данных свидетельствует, что в 21 000 входили только граждане, достаточно состоятельные, чтобы претендовать на высшие должности. Еще около 10 000 человек могли быть гражданами более низкого ранга. Как бы то ни было, это напоминает нам, что Древние Афины были похожи на нынешние монархии Персидского залива: лишь малая часть их жителей обладала гражданством и всеми гражданскими правами, хотя некоторые из не имевших гражданства могли быть людьми весьма процветающими.

Из некоторых рассказов об этом первом Деметрии можно заключить, что он отличался бессмысленным тщеславием (он приветствовал установку 350 статуй в свою честь) и половой распущенностью, необычной даже для того времени. Но эти неподтвержденные подробности могут отражать тот факт, что даже древние историки смешивали его со вторым Деметрием, который был выходцем из совершенно другого мира.

Первый Деметрий был рафинированным афинянином, который подошел македонскому хозяину города; второй сам был македонским полководцем и играл вместе со своим отцом активную роль в борьбе за огромные владения Александра. Он известен под именем Деметрия Полиоркета (Πολιορκητής), то есть «осаждающего города», так как прославился своей способностью наводить ужас на осажденные города гигантскими таранами. Это мастерство он применил самым впечатляющим образом на острове Родос[83].

Полиоркет был сыном одного из полководцев Александра, Антигона Одноглазого. Вдвоем они сражались в восточных владениях Александра, например в двух битвах у персидского города Исфахана. В то время Деметрию было всего лишь лет двадцать. В двадцать два ему, уже одному, была поручена оборона недавно эллинизированных областей Сирии, но там его деятельность не была особенно успешной.

Как сообщает неутомимый летописец древних биографий Плутарх, Антигон с сыном составляли поразительно сплоченную пару грубых македонских воинов и не стеснялись демонстрировать взаимную привязанность на людях.

Деметрий горячо любил отца … Однажды Антигон принимал какое-то посольство. Деметрий вернулся с охоты и, как был, с копьями в руке, вошел к отцу, поцеловал его и сел рядом. Антигон уже отпустил было послов, но тут остановил их и громко воскликнул: «И об этом не забудьте рассказать у себя, господа послы, что вот как относимся мы друг к другу»[84].

Когда удача отвернулась от них в восточных царствах и они потерпели поражение в Вавилоне, два воителя обратили свои взгляды на запад, к Афинам. В 307 г. до н. э. молодой Полиоркет пришел в Афины с флотом из 250 кораблей, и город приветствовал в нем – во всяком случае, сначала – освободителя от другого Деметрия.

Произошедшее в Афинах было не столько захватом города Полиоркетом, сколько совместной операцией отца и сына, которые были в то время вовлечены в гораздо более масштабную борьбу с соперниками сразу на нескольких фронтах. Именно по приказу отца Полиоркет стремительно вступил в Афины, предварительно прогнав македонский гарнизон, охранявший Мунихию – одну из малых городских гаваней. На следующие двадцать лет Афины оказались в эпицентре столкновений между македонянами. Полиоркет эффектно являлся в город не один, а целых три раза.

Насколько мы можем судить, афиняне восприняли эти события со смесью смирения и недовольства. Временами казалось, что город охвачен тоской по тем славным временам, прошедшим почти два столетия назад, когда он был свободной демократической державой. Однако было мучительно ясно, сколь многое изменилось с тех пор, и в глубине души афиняне, вероятно, сознавали это. Формально Полиоркет сверг олигархический режим (установленный Деметрием Фалерским) и вернул по меньшей мере внешние формы и процедуры старой демократии. Но стиль героического культа, который он поощрял вместе с отцом, был далеко не демократическим. Дух этого времени разительно отличался от упрямой самодостаточности, которая была свойственна Афинам, когда они выступали на защиту гражданских прав и свободы Греции. Полиоркет и его отец вели себя как восточные полубоги и ожидали соответствующего к себе отношения.

Через несколько месяцев после захвата города сыном Антигон заслужил благодарность афинян, прислав им крупный груз зерна и корабельного леса. У города появилась надежда снова построить хотя бы скромных размеров флот. Организацию достойного выражения раболепной благодарности отцу с сыном, внезапно ставшим благодетелями города, взял на себя влиятельный афинский политик Стратокл. Как свидетельствуют двадцать сохранившихся надписей, друзья и подчиненные двух македонских властителей тоже были осыпаны почестями.

Поскольку Полиоркет одновременно воевал и на других фронтах, причем с переменным успехом, он находился в Афинах и фактически управлял ими лишь в течение четырех сравнительно коротких периодов – в 307–306 и 304–303 гг. до н. э., а затем (после повторного завоевания города) в 295–294 и 291–290 гг. до н. э. Но и этих кратких пребываний хватило, чтобы отца и сына провозгласили, по сути дела, новыми богами, достойными не только восхищения, но и религиозного поклонения.

В 295 г. до н. э. Деметрию пришлось вновь завоевывать Афины, действуя в полном соответствии со своим прозвищем: он был вынужден установить морскую блокаду, чтобы справиться с бесцеремонным тираном-популистом, захватившим власть в городе. Этот тиран, Лахар, переплавил часть золота с установленной в Парфеноне большой статуи Афины, чтобы прокормить своих бойцов. К этому времени Деметрий уже потерял отца, который погиб в 301 г. в сражении в Северо-Западной Анатолии. Однако, судя по всему, он был более чем способен продолжать борьбу и в одиночку.

Вновь войдя в город, Деметрий приказал голодным, встревоженным жителям собраться под вооруженной охраной в театре; те были почти уверены, что там их и перебьют. Вместо этого Полиоркет всего лишь пожурил их за то, что они последовали за Лахаром, распорядился о новых поставках зерна и разместил гарнизон не только у гавани, но и на холме Муз (Мусейоне) рядом с Акрополем. Афинянам, знакомым с историей, это казалось унизительным; самое сердце города не подчинялось чужеземной воле уже лет двести[85].

Но этим заносчивость Полиоркета не ограничилась. Сам он обосновался в Афинах не где-нибудь, а на Акрополе, в задней части Парфенона, и поддерживал слухи о том, что божественная покровительница города – его старшая сестра. Однако в отличие от Афины Девственной, чей образ сиял внутри Парфенона, его собственное поведение было далеко не целомудренным. Плутарх неодобрительно отмечает, что он по сути дела превратил это место в настоящий гарем. Он содержал на государственные средства свою любовницу Ламию и совершил множество еще более безнравственных поступков. Это не помешало Народному собранию одобрить несколько раболепных мероприятий, которые показались бы невыносимо постыдными в те дни, когда Афины на деле были гордым демократическим государством.

Позолоченные статуи Полиоркета и его отца Антигона были воздвигнуты рядом с памятником знаменитым тираноборцам: совершенное ими в 514 г. до н. э. цареубийство все еще почитали (и идеализировали), считая его моментом основания народовластия. Затем Народное собрание решило посвятить этим двоим особый алтарь и учредить ежегодно избираемого жреца, который должен был проводить соответствующие жертвоприношения. Ранее такие почести город оказывал только самым любимым богам, Афине и Дионису.

В городе по-прежнему сохранялась традиция раз в четыре года, во время большого Панафинейского праздника, ткать новое одеяние для деревянной статуи Афины Полиас (то есть защитницы города). Теперь было решено, что на его ткани рядом с привычными сценами победы олимпийских богов над титанами должны быть и изображения Антигона и его сына.

В освященные древностью установления было внесено и еще одно поразительное новшество: в добавление к десяти афинским филам, существовавшим со времен великих демократических реформ 508 г. до н. э., постановили добавить еще две. Они должны были быть названы по имени новых легендарных защитников города, Антигона и Деметрия. Все старые филы носили имена персонажей мифических или полуисторических, например Аякса или Эрехтея. Новые македонские герои, основатели династии Антигонидов, оказались вознесены по меньшей мере вровень с ними.

Наши знания об этом периоде по большей части происходят из биографии Полиоркета, написанной Плутархом, а тот, в свою очередь, использовал сведения правителя Самоса Дурида, многочисленные исторические сочинения которого сохранились в фрагментах. Оба они – и Плутарх, и Дурид – считали, что столь неумеренным почитанием Деметрия и его отца афиняне показывали, насколько низко они пали в нравственном отношении по сравнению с эпохой, когда доказали свое презрение к восточным теократиям победой над персами при Марафоне. Плутарх отмечает, что своим раболепием афиняне рисковали превратить Деметрия в фигуру «отвратительную и ненавистную».

Это суждение о духе афинян не вполне справедливо. В 287 г. до н. э. коалиция полководцев – соперников Деметрия вторглась в Македонию и захватила его; он умер в плену в Сирии. В 268 г. афинянин Хремонид получил согласие Народного собрания на полномасштабное восстание против Македонии в союзе со Спартой. Почти могло показаться, что вернулись времена прежней Греции. Но на самом деле потрепанные старые города, некогда оспаривавшие друг у друга господство над греческим миром, действовали не в одиночестве; они рассчитывали на помощь очередного царя эллинизированного Египта. Впрочем, восстание продолжалось недолго. В 263 г. спартанский царь был убит в сражении, и Афины запросили мира.

Город быстро подчинил себе сын Полиоркета Антигон Гонат (Γονατᾶς). Он разместил гарнизоны по всей Аттике, в том числе по соседству с Акрополем. Хотя базировался он в Македонии, он правил Афинами до смерти в 239 г. до н. э., после чего еще десятилетие правил его сын, очередной Деметрий. Антигон Гонат (прозвище которого имело какое-то отношение к коленям или коленопреклонению)[86] был более всего известен не как властелин Афин, а как македонский царь, отразивший вторжение галатов – народа, по-видимому, родственного кельтам. Однако в одном отношении он был прочно связан с Афинами. Он живо интересовался философией и был поклонником Зенона, лекции которого он любил посещать, когда бывал в Афинах. Он неоднократно пытался уговорить Зенона переехать на север, в Македонию, чтобы все царство смогло насладиться плодами его мудрости. Зенон отвечал, что слишком стар и болен для такого путешествия, но отрядил в свиту царя двух учеников. Одного из этих посланников Антигон впоследствии поставил управлять Коринфом. Таким образом, каким бы невероятным это ни казалось, между миром неотесанных македонских владык и миром оборванных афинских философов, разгуливавших под сияющим небом и задававших гениальные вопросы о жизни и Вселенной, все же существовала некая связь.

8

Чужие империи

(239 до н. э. – 137 н. э.)

Эллинистические цари и благотворители, в том числе пергамские цари из династии Атталидов, украшают Афины. – Осада Афин Суллой в 86 г. н. э. – Гражданские войны республиканского Рима, все участники которых – эллинофилы. – В I в. н. э. апостол Павел проповедует монотеизм, но обращает в свою веру лишь немногих. – Август и Адриан преобразуют силуэт Афин. – Адриан строит новый город на реке, прибирая к рукам старейшие символы, традиции и места региона. – Мечты Адриана о новом греческом содружестве с центром в Афинах

Отвлечемся на некоторое время от великих памятников Акрополя. Среди автомобильных клаксонов, клубов пыли и разноязыких разговоров современных Афин и их компактного исторического центра есть множество сохранившихся или частично сохранившихся строений, напоминающих о славных днях классической эпохи. Но бо́льшая часть этих строений была воздвигнута на несколько столетий позже и рассказывает о несколько иных событиях.

Более того, распоряжения об их строительстве отдавались не афинянами, а монархами других стран, очарованными прошлым города и желавшими стать причастными к нему. Некоторые из этих строителей были эллинистическими правителями восточных стран, возникших после завоеваний Александра; другие – римскими императорами, которые решили внести свой вклад в формирование силуэта города, чтобы поставить себе на службу его престиж.

Возьмем для начала Агору, запечатленную во всемирной истории сердцем демократии, родившейся в великом V в. до н. э. Здесь готовились вопросы, которые предстояло обсудить Народному собранию, заседавшему на соседнем холме, Пниксе. Как мы уже видели, на Агоре находилась штаб-квартира «архонта басилевса», надзиравшего за церемониальной и духовной жизнью города. Однако в период расцвета городской демократии это открытое пространство совершенно не производило величественного впечатления. По его краям стояли самые разномастные здания, и на свежий взгляд самой интересной его чертой была толчея целеустремленных граждан, занятых устройством своих всевозможных политических, судебных или торговых дел.

Четыре века спустя, к 100 г. до н. э., это место выглядело совсем иначе. Агору аккуратно обрамляли великолепные колоннады, отражавшие разные вариации на тему архитектурного стиля, сложившегося во времена Перикла. В этом ощущается чрезвычайно сильная ирония. Здания, напоминающие о демократической энергии четырехвековой давности, строились со все большим размахом. Однако шумное, непредсказуемое правление огромного множества граждан мужского пола, представлявших многочисленные и разнообразные социальные классы и интересы, отходило все дальше в прошлое. В общественной жизни афинян все еще сохранялись формальные демократические процедуры, но демократический дух давно угас под чужеземным владычеством. Афины превратились в своего рода престижный парк аттракционов, великолепие которого возрастало от века к веку по мере того, как в городе старались оставить свой след сменяющие друг друга монархи, от анатолийских деспотов до римских эстетов.

Один из ранних плодов этого энергичного строительного бума может увидеть любой посетитель нынешних Афин. Это стоя Аттала – сверкающий ряд колонн, суммарная длина которого составляет почти 120 м. Это двухэтажное строение аккуратно вписано в восточный край Агоры. Разумеется, то, что мы видим сейчас, – вовсе не чудом сохранившееся наследие Античности. Это очень точная реконструкция здания, воздвигнутого около 150 г. до н. э., в которой мастерски использовано множество элементов исходной постройки. Нынешняя копия была построена на средства американских благотворителей в середине 1950-х гг. и чрезвычайно украсила центр города, восстанавливавшийся тогда после десятилетия войны.

Такое переосмысление прошлого плохо соответствовало бы этическим нормам современной археологии, требующим, чтобы вмешательство было как можно более незаметным. Но в том, что посетители могут полюбоваться хотя бы одним памятником классической Греции, восстановленным во всей его славе, кажется, есть нечто правильное. Хотя речь не идет о вершине достижений греческой культуры, здание это достаточно примечательно.

Подлинную стою построил пергамский царь Аттал II. К середине II в. до н. э. Пергамское царство занимало внушительное пространство в нынешней Западной Турции. На месте его столицы находится теперь турецкий город Бергама. Царство и правившая в нем династия Атталидов набирали силу начиная с III в. до н. э. В возвышении Пергама сыграли свою роль тесные культурные связи с почитаемыми Афинами, а также тактический союз с гораздо более крупной усиливавшейся державой, Римом. Пергам помогал Риму в борьбе с македонскими царями, все еще властвовавшими в своей твердыне на севере Греции.

История Пергама и его связей с Афинами заслуживает отдельного рассказа. Она до некоторой степени помогает понять, насколько не теряли значения исторический престиж и интеллектуальная мощь древнего города, хотя и утратившего по большей части значение экономическое и военное. При поддержке одного из первых царей Пергама, Эвмена I, правившего с 263 по 241 г. до н. э., его бывший подданный отправился учиться в афинскую Академию, основанную Платоном, а впоследствии и возглавил ее[87]. И Эвмен I, и его приемный сын Аттал I щедро спонсировали Академию и школу, созданную Аристотелем. Учитывая то уважение, с которым к этим заведениям относились повсюду в Восточном Средиземноморье, такие связи были чрезвычайно престижными.

К 200 г. до н. э. Афины оказались втянуты в разгоравшийся геополитический конфликт между Римской республикой и Македонией, хотя и старались избежать такого развития событий. В войне, продолжавшейся с 214 по 207 г. до н. э., римляне пытались покарать македонян за стремление к союзу со злейшим врагом Рима, Карфагеном. В этой войне Афинам удалось не участвовать. Но затем произошло нечто странное. Два молодых человека из Акарнании, союзной Македонии области на западе Центральной Греции, были забиты насмерть камнями за то, что совершили ужасающее святотатство: они проникли без разрешения и должной подготовки на заключительные стадии изменяющих сознание элевсинских ритуалов. Жители Акарнании попросили македонского царя Филиппа V помочь им расквитаться с афинянами: те владели Элевсином и распоряжались тамошними мистериями, а значит, именно они в конечном счете были повинны в гибели юношей. В ответ Филипп призвал акарнанян опустошать окрестности Афин.

Вскоре после этих зловещих событий в Афины прибыл царь Аттал I, еще не забывший горечи военного поражения, которое он потерпел от македонян. Доведенное до отчаяния афинское население встретило его с энтузиазмом, граничащим с буйством. Когда он въезжал в город через Дипилон[88], по обеим сторонам улицы выстроились жрецы и жрицы. Ему не составило большого труда убедить афинян присоединиться к антимакедонской партии. Афиняне же, верные своему недавнему обычаю причислять дружественных правителей к сонму своих богов, закрепили дружбу с ним, учредив религиозный культ царя Аттала.

Непосредственно после этих событий афинянам пришлось заплатить за присоединение к кампании против северной державы весьма дорогой ценой. Царь Филипп V отправил своего военачальника Филокла разорять Аттику, а Рим послал на помощь защитникам Афин двадцать кораблей и тысячу воинов. Римляне разграбили город Халкиду, бывший македонским опорным пунктом, и Филипп выступил на юг, чтобы сразиться с ними. В стычке, произошедшей у самых Дипилонских ворот, он разбил афинян и их союзников, но нападать на сам великий город не стал. Вместо этого он попытался, но безрезультатно, привлечь на свою сторону ахейцев Северного Пелопоннеса и произвел еще несколько опустошительных набегов на окрестности Афин. Однако сам город оставался нетронутым, а в 197 г. до н. э. вся стратегическая ситуация кардинально изменилась.

Римская армия наконец свела счеты с некогда непобедимым македонским войском. В обоих лагерях участников этого сражения были эллинофилы. Римский командующий Тит Квинкций Фламинин восхищался греческой культурой, бегло говорил по-гречески и хорошо знал местность. Когда два войска сошлись на Киноскефальских холмах в Фессалии, македоняне применили свое фирменное построение фалангой, которая была особенно глубокой на правом фланге. Увидев это, Фламинин отправил слонов вверх по склону против другого фланга, и это привело к первому поражению македонской фаланги со времени ее изобретения, более чем столетия назад. Окончательно закрепила победу отвага одного римского трибуна, атаковавшего македонян с тыла. После поражения Филиппа при Киноскефалах Афины вышли из сферы влияния Македонии и были вынуждены начинать приспосабливаться к гегемонии Рима. В этом им, вероятно, помогала щедрость богатых и в целом симпатизировавших Риму царей Пергама.

В течение всего III и части II в. до н. э. пергамские цари состязались за роль главного благодетеля Афин с эллинизированными правителями Египта, мощь которого угасала. Один из великолепных плодов этого соревнования можно видеть у подножия Акрополя: это вытянувшийся на 163 метра на запад от театра Диониса портик, воздвигнутый в 197 г. пергамским царем Эвменом II.

Дружба с Римом (и вражда с Македонией) позволила правителям Пергама стать еще богаче. В четырехлетнем конфликте, начавшемся в 192 г. до н. э., Пергам победил своего восточного соседа, царство Селевкидов[89], и был вознагражден значительным расширением своей территории. Риму было выгодно, что Западная Анатолия оказалась в дружественных руках. Правители Пергама, хоть и занимались созданием в собственной столице «новых Афин», щедро помогали и украшению старых. Таковы в общих чертах были предпосылки сооружения стои, восстановленная копия которой образует теперь восточный край Агоры.

Несмотря на все щедрые даяния, которые получали Афины, само продолжение существования столь небольшого города, вынужденного бесконечно маневрировать между непостоянными союзами и личными соперничествами, часто бывало трудной задачей. В последние годы Римской республики в ней шла ожесточенная борьба за власть между несколькими могущественными личностями. При всей любви к афинской письменности, свойственной римским претендентам на роль повелителей города, Афинам приходилось отчаянно лавировать, чтобы не оказаться в числе случайных жертв этой борьбы. Как пишут авторы современного труда по истории Афин[90], «крепкий, но неуправляемый и беззащитный, маленький корабль государства изо всех сил старался преодолеть ужасающе мощные течения, тянувшие его то в одну, то в другую сторону».

Иногда афиняне соответствовали своей репутации общества мыслителей не от мира сего, хотя и не без некоторой карикатурности. Возможно, впрочем, их вынуждало к этому давление извне. В 155 г. до н. э. делегация из Афин прибыла в Рим, чтобы обжаловать невыгодное для города решение спора о границах на северном краю Аттики. Послами были ведущие афинские философы того времени, представлявшие три выдающиеся школы мысли. Там был глава Академии Карнеад, возглавлявший стоическую школу Диоген Вавилонский и Критолай, глава школы бродячих философов, известных как перипатетики. Не была представлена только эпикурейская школа – предположительно в связи с ее доктриной неучастия в политических делах. Принимать иноземные посольства должен был Сенат, и послы изложили свое дело сенаторам по-гречески, а на латынь их речи переводил сенатор Гай Ацилий, впоследствии написавший по-гречески же историю Рима.

В том, что касалось мелочного дела, приведшего их в Рим, посланники, вероятно, не добились большого успеха; зато они имели возможность продемонстрировать римлянам эгейский интеллектуальный блеск. Наиболее близкие к грекам по духу из принимавших их римлян смогли блеснуть своим знакомством со всем эллинским. Глубокое знание языка и культуры Греции все в большей степени становилось для честолюбивых римлян неотъемлемым показателем положения в обществе: точно так же элита царской России поддерживала свободное владение французским языком. Афинам, которые были главным источником греческого духа, такое положение вещей было выгодно.

Однако удача и жизнестойкость афинян оказались не бесконечными. 1 марта 86 г. до н. э. войско под командованием Суллы, одного из самых могущественных деятелей поздней Римской республики, обрушило афинские укрепления и принялось опустошать город. Это известно нам точно, но то, какой именно ущерб причинили римляне великому городу и его окрестностям, было предметом жарких споров, как в древности, так и в более близкие времена.

Войска Суллы осаждали город всю предшествующую зиму. Афинские руководители имели глупость встать на сторону царя Митридата VI, у которого были грандиозные экспансионистские планы. Собственной его страной было Понтийское царство на севере нынешней Турции, находившееся в состоянии войны с Римом с 89 г. Сначала Митридат оккупировал соседнюю Каппадокию, а в 88 г. устроил бойню римских граждан, живших в Анатолии, унесшую жизни 80 000 (если верить Аппиану) или 150 000 (по словам Плутарха) мужчин, женщин и детей. Продолжая расширять свою территорию, Митридат провозгласил кампанию освобождения от римского владычества. Афины были в числе государств, которым эта идея показалась соблазнительной.

Имеет смысл спросить, почему же некоторым из выдающихся афинян так понравился Митридат, с чего они взяли, что он может вернуть старые добрые времена независимости. У тех, кто знал историю, несомненно, было множество причин тосковать по прошлому, в котором демократическая процедура была не декоративной, а по-настоящему действенной. Они видели, что остатки политической системы города последовательно вырождаются. Например, действовавший бо́льшую часть предыдущих пяти столетий ежегодный ритуал выборов архонта эпонима, именем которого назывался очередной год, теоретически все еще существовал. Но три года подряд, с 91 по 88 г. до н. э., эту должность занимал один и тот же архонт. Во времена Перикла такие следующие подряд друг за другом сроки пребывания в этой должности считались бы немыслимым нарушением правил.

Чтобы выяснить, чем Митридат может помочь Афинам, к его двору отправили, как и пристало городу, главным отличием которого была философия, выдающегося мыслителя Афиниона[91]. По возвращении посол разжег вспышку наивного энтузиазма, заявив, что азиатский деспот, как ни странно, готов вернуть Афинам политическую свободу.

Напряженность в отношениях между Афинами и Римом дошла до предела, когда священный остров Делос, имевший также важное торговое значение, отказался присоединиться к Афинам, формально считавшимся его метрополией. В ответ Митридат отправил на остров одного из своих полководцев, Архелая, который перебил там несколько тысяч человек, по большей части италиков. Кроме того, военачальник разграбил остров и захватил некоторые из его священных реликвий, которые были затем отправлены в Афины и переданы Аристиону, объявленному «тираном» города.

Вскоре Аристион в Афинах и Архелай в Пирейском порту начали строительство укреплений для защиты сердца Аттики от ожидавшегося нападения римлян. К этому времени «длинные стены», соединявшие Афины с Пиреем, уже развалились, и два города существовали порознь. Соответственно, Сулла атаковал каждый из них по отдельности; в Афинах вскоре начался голод.

Рассказывают, что римский полководец срубил величественные деревья, украшавшие две главные философские школы, расположенные в пригородах, – Академию Платона и Ликей[92]. Чтобы обстреливать Пирей, он насыпал дамбу из обломков длинных стен, а деревья, срубленные в школах, пустил на изготовление осадных орудий. Стены Афин были прорваны с северо-западной стороны, что позволило римлянам дойти до Агоры. В наиболее известных отчетах о штурме, написанных Плутархом и Павсанием около 200 лет спустя, утверждается, что римские воины убивали и грабили столь безудержно, что улицы были буквально залиты кровью. Однако авторы, жившие ближе к этим событиям[93], сообщают, что Сулла покарал Аристиона, а с простыми афинянами обошелся сдержанно. Что касается оборонявшихся, Аристион, по-видимому, сжег театр, построенный Периклом, чтобы не допустить использования строительного леса, на который его можно было разобрать, для сооружения новых осадных машин.

Подчинив себе Афины, Сулла занялся Пиреем и вынудил Архелая отплыть оттуда. Кроме того, он сжег арсенал – внушительное здание, воздвигнутое в конце IV в. до н. э., в котором некогда хранилась оснастка боевых кораблей города. Его остатки со следами пожара были вновь обнаружены в конце 1980-х гг. археологами, работавшими в районе гавани Зея, в которой теперь находится оживленная марина.

Однако вопрос о том, использовал ли Сулла для покорения Афин и Пирея минимальную военную силу или же действовал с жестокостью, граничащей с садизмом, остается открытым. Американский исследователь Дилан Роджерс попытался дать противоречивым свидетельствам объективную оценку. Не вызывает сомнений, что Афинам был причинен значительный ущерб. Погибло одно здание, имевшее большое символическое значение, – Помпейон, в котором собирались участники праздничной Панафинейской процессии, относившие затем на Акрополь шерстяное одеяние для статуи Афины. Это здание, множество остатков которого и сейчас можно видеть на кладбище Керамика, так и не было восстановлено.

Были повреждены и некоторые из великолепных колоннад сравнительно недавней постройки, окружавших Агору, в особенности Южная стоя. В результате этот край огромной площади перестал быть местом торговых и социальных встреч, его заняли мастерские. Стоя Аттала, по-видимому, не пострадала. В целости остались и здания религиозного и политико-административного назначения, а также Акрополь. Эта война не была войной на уничтожение, и Сулла мог утверждать, что его истинная цель заключается в восстановлении традиционного для Афин образа жизни и общественного устройства, с большим основанием, нежели Митридат.

Одна вещь осталась неизменной – все более страстное увлечение римской элиты философией и искусством Греции и в особенности ее любовь к Афинам. У всех участников жестокой борьбы за власть, бушевавшей в течение последнего столетия существования Римской республики, была одна общая черта – привязанность к греческой культуре и греческому языку. Рассказ о следующих трех веках жизни Афин – это рассказ о взаимодействии римлян с городом, который они считали средоточием изящества, любви и мудрости.