Помоги проекту - поделись книгой:
Что же касается Алкивиада, он не спешил вернуться домой. Только в 407 г. до н. э. круг его странствий наконец замкнулся; он прибыл в Афины, встретившие его как героя, и получил заверения, что все выдвинутые против него обвинения в богохульстве сняты. Вскоре он показал, что не только уважает традиционные религиозные обряды города, но и готов их защищать. Он впервые за несколько лет провел процессию из Афин в Элевсин по сухопутному пути. Перед этим процессии в основном отправлялись в Элевсин по морю из страха перед спартанскими отрядами, оккупировавшими некоторые участки Аттики, но Алкивиад взял с собой воинов для защиты паломников.
Радость возвращения, как и все в жизни Алкивиада, была кратковременной. В 406 г. до н. э. он возглавил крупномасштабный поход через Эгейское море. Ему не терпелось вернуть Афинам те самые Ионические острова, которые он всего десятилетием ранее подстрекал перейти на сторону Спарты. К этому времени у спартанцев был гораздо более компетентный и энергичный лидер – Лисандр. Прибыв к западному берегу нынешней Турции, Алкивиад ненадолго оставил флот под началом своего кормчего, приказав ему в бой не вступать. Но этот приказ не был выполнен: кормчий, которого звали Антиох, пошел в атаку и потерпел сокрушительное поражение. Раньше Алкивиад хорошо умел уклоняться от ответственности и приписывать себе заслуги; теперь обостренная интуиция подсказала ему, что ответственности за этот поворот событий ему не избежать, хотя он и не был полностью виноват в произошедшем. Он бежал на север, в область Геллеспонта, где одерживал ранее многочисленные победы и имел множество друзей.
В отсутствие самого блистательного из афинских вождей окончательный исход войны между Афинами, Спартой и их союзниками решили еще два кровопролитных морских сражения: одно из них было успешным для Афин, но имело ужасающие последствия, а во втором одержала победу Спарта. Первая битва произошла в 406 г. до н. э. у крошечных Аргинусских островов, расположенных между Лесбосом и материком. Афиняне убедительно проявили железную волю к продолжению борьбы, удвоив усилия по строительству кораблей и вербовке новых гребцов. Рабы и чужеземцы поступали на службу, грести и сражаться, привлеченные обещанием афинского гражданства. Афинян подстегивало известие о том, что один из их военачальников, Конон, оказался заперт на Лесбосе. Они собрали 150 кораблей, что приблизительно соответствовало численности спартанского флота. Это военно-морское состязание позволяет понять, сколь многое изменилось за три десятилетия междоусобных греческих войн. Некогда ведшие исключительно сухопутный образ жизни спартанцы стали при помощи своих персидских друзей мастерами морской войны и утратили боязнь дальних военных походов.
Афиняне в конце концов одержали верх, но разразившаяся буря не позволила им спасти выживших с двадцати пяти кораблей, приведенных в негодность. Для города, населению которого война уже нанесла жестокий урон, известие об этом было ужасным. Тысячи человек, отчаянно цеплявшихся за любые обломки своих кораблей, были оставлены в бурных водах. Все восемь военачальников, участвовавшие в сражении, были отстранены от командования; двое бежали, а шестерых вернувшихся в Афины судили и казнили. Среди казненных был и Перикл Младший, сын государственного деятеля.
Такова была последняя великая победа Афин. Горечь поражения побудила спартанцев вновь назначить Лисандра командующим и поручить ему отмщение. В 405 г. до н. э. он отправился по Эгейскому морю на север, захватил несколько городов, находившихся под властью Афин, и наконец повернул на северо-восток, к проливам, ведущим в Черное море. Афиняне отправили 180 кораблей, чтобы попытаться помешать ему перекрыть поставки продовольствия. Прямо в проливах, в устье крохотной речки под названием Эгоспотамы (буквально «Козья речка»[62]), Лисандр уничтожил афинский флот и положил конец притязаниям Афин на роль господствующей греческой державы. Все потерпевшие крушение моряки и пехотинцы были перебиты в отместку за зверства, совершенные афинянами.
Пережив голодную зиму, в 404 г. до н. э. Афины сдались Лисандру, который настоял на разрушении не только городских стен, но и, по меньшей мере на короткое время, демократической системы. Вероятно, казалось, что великий город оказался на грани исчезновения.
Но история Алкивиада и его участия в делах греков на этом не вполне закончилась. Когда афинский флот шел к Эгоспотамам навстречу своей гибели, он проходил мимо места, где поселился Алкивиад. Тот дал военачальникам один полезный совет: указав, что корабли находятся в стратегически невыгодной позиции, он порекомендовал им переместиться в близлежащую удобную гавань Сеста. Его совету не последовали, что привело к катастрофическим результатам.
Узнав о поражении родного города, Алкивиад пересек пролив и собирался отправиться вглубь материка[63] в надежде получить помощь от персидского царя. Персидский наместник Фарнабаз, тесно связанный со спартанцами, решил воспользоваться этой возможностью. Он снарядил группу убийц, чтобы уничтожить человека, которого считал самым опасным, – единственного афинянина, которого никому не удавалось обезвредить. Дом, в котором Алкивиад ночевал вместе со своей любовницей Тимандрой, был подожжен. Алкивиад выбежал из дома, потрясая кинжалом, но пал, осыпанный градом стрел. Во всяком случае, он погиб сражаясь. В некотором смысле его кончина была более достойной, чем окончание эры регионального могущества его города.
По словам Ксенофонта, предприимчивого афинского полководца и талантливого автора, писавшего простым греческим языком, снос афинских стен под пристальным наблюдением спартанских военачальников и афинских коллаборационистов проходил под музыку в исполнении флейтисток. Укрепления, превратившие город в неприступный остров и позволявшие Афинам пускаться в дальние имперские авантюры, не опасаясь возмездия, были практически обращены в прах[64]. В каждом раунде междоусобных греческих раздоров предыдущего столетия спартанцы не скрывали своего желания разрушить эти стены, а афиняне, даже в периоды временных поражений, всегда ухитрялись сохранять их.
На самом деле даже в этот момент упадка роль Афин в греческих делах ни в коем случае не была ничтожной, в особенности в том, что касается культуры. Но в одном из последних драматических произведений этого века ощущается не только исключительное изящество, но и горечь. Речь идет о комедии Аристофана «Лягушки». Кое-кто предпочитает непристойную буффонаду его «Лисистраты», написанного в 411 г. до н. э. великолепного фарса, в котором женщины Афин и Спарты пытаются добиться мира при помощи сексуальной забастовки. Но «Лягушки», поставленные в 405 г., когда на горизонте уже маячило окончательное унижение города, отличаются непревзойденной изысканностью, сочетающейся с безошибочным ощущением близкого конца блистательной эпохи.
В пьесе рассказывается, как Дионис, встревоженный недостатком в Афинах трагических поэтов, отправляется в загробный мир, чтобы попытаться вернуть из мертвых великого драматурга Еврипида. Там он оказывается в роли арбитра состязания между почтенным отцом трагедии Эсхилом, сражавшимся в освободительной войне с Персией и воспевшим ее, и более современным, пресыщенным и практичным Еврипидом. В последней сцене упоминается и третий великий трагик – недавно умерший Софокл, которого в скором времени ожидают в Аиде. Первые два автора высмеивают стиль и построение фраз в произведениях друг друга таким образом, что это смогут оценить только зрители, хорошо разбирающиеся в нюансах художественного слова. В какой-то момент Дионис задает двум первым мудрецам вопрос, который не могли не задавать и афиняне, когда отвлекались от оплакивания погибших и забот о том, где достать еды на следующий день: «Скажите же, какого мненья держитесь насчет Алкивиада. Город болен им … желает, ненавидит, хочет все ж иметь»[65]. Еврипид принадлежит к стану ненавистников и называет Алкивиада человеком, не стеснявшимся вредить городу. Эсхил занимает менее однозначную позицию: если уж город имел неосторожность вырастить львенка, теперь приходится уживаться с опасным хищником. Впрочем, все может быть и наоборот; исследователи все еще спорят, кому именно принадлежит какая реплика в этих загробных пересудах. Совершенно ясно только одно. Даже в царстве мертвых никак не могли перестать разговаривать о прекрасном, гениальном афинском негоднике.
6
Усмиренная демократия
(405–362 до н. э.)
В культурной и духовной мировой истории смерть Сократа считается важной вехой. Наряду с распятием основателя христианства ее вспоминают как душераздирающий пример казни добродетельного человека, который принимает ее со спокойствием и достоинством. Как нам рассказывают, когда солнце спустилось к афинским холмам и настало время выпить яд, Сократ оставался невозмутимым, несмотря на волнение его друзей и тюремщиков. Его безмятежность резко контрастировала с их скорбью и потрясением.
Условия его заключения были, видимо, достаточно мягкими: он мог общаться с друзьями и родными и даже имел возможность – если бы захотел – тайком убежать. Однако, к огорчению друзей, он не пожелал ею воспользоваться и предпочел принять смертный приговор, который вынесла ему коллегия присяжных, составленная из 501 гражданина Афин. Его обвиняли в том, что он «не признает богов, признаваемых государством, а вводит другие, новые божества; виновен также в том, что развращает молодежь»[66].
Платон излагает последнюю главу жизни Сократа в четырех разных диалогах, каждый из которых представляет собой великолепное самостоятельное литературное произведение. Смерть мудреца подробно описана в диалоге, который называется «Федон» по имени ученика, рассказывающего эту душераздирающую историю. Нам рассказывают, что последователи великого мыслителя рыдали, а сам их наставник абсолютно невозмутимо рассуждал о том пороге, за который ему предстояло шагнуть. Когда ученики спросили, как его следует похоронить, учитель ответил, что это не имеет значения, ибо тело, которое они будут предавать земле, уже не будет настоящим Сократом. Затем мудрец совершил омовение и попрощался с тремя сыновьями, а также с родственницами и многострадальной женой Ксантиппой. После этого он вновь остался в обществе одних лишь учеников. По словам Платона:
Появился прислужник Одиннадцати и, ставши против Сократа, сказал: «Сократ, мне, видно, не придется жаловаться на тебя, как обычно на других, которые бушуют и проклинают меня, когда я по приказу властей объявляю им, что пора пить яд. Я уж и раньше за это время убедился, что ты самый благородный, самый смирный и самый лучший из людей, какие когда-нибудь сюда попадали. И теперь я уверен, что ты не гневаешься на меня. Ведь ты знаешь виновников и на них, конечно, и гневаешься»[67].
Тюремщик рассказал о самом безболезненном способе приема яда. Когда Сократ выпьет тщательно перемешанный настой цикуты, ему следует ходить взад и вперед, пока не появится тяжесть в ногах. Тогда нужно лечь и подождать, чтобы яд распространился по телу и в конце концов добрался до сердца: тут-то и наступит конец.
Последние слова мыслителя, обращенные к любимому ученику, Критону, всегда были дразнящей толкователей головоломкой. Человек, считавшийся безбожником, сказал ученику: «…мы должны [богу врачевания] Асклепию петуха. Так отдайте же, не забудьте». Одна из многочисленных интерпретаций этих слов предполагает, что Сократ видел в смерти своего рода исцеление, за которое следует воздать благодарность. Такое толкование особенно хорошо подходит к образу философа, главной целью которого в земной жизни была, как утверждается в «Федоне», подготовка к смерти. Платон заканчивает рассказ в благоговейном тоне: «Таков … был конец нашего друга, человека – мы вправе это сказать – самого лучшего из всех, кого нам довелось узнать на нашем веку, да и вообще самого разумного и самого справедливого».
Суд над Сократом и его смерть обозначили конец захватывающего V в. до н. э., в котором произошел стремительный взлет могущества, здоровья и политической энергии Афин, сменившиеся упадком в ходе отличавшейся особой жестокостью тридцатилетней войны между греческими городами-государствами. Смерть мыслителя оказала сильное влияние и на последующие десятилетия, в течение которых афинская демократия и военное могущество Афин, а также присущая этому городу страсть к красноречивой риторике пережили возрождение, хотя так и не достигли такого расцвета, как во времена Перикла.
Если завораживающий рассказ о последних мгновениях жизни Сократа оставляет некоторые вопросы без ответа, то же можно сказать и об истории его процесса. На первый взгляд суд над Сократом кажется прискорбным примером судебного убийства, насмешкой над всеми теми чертами общественного устройства античных Афин, которыми мы особенно восхищаемся, – свободой слова, свободомыслием и процедурой уголовного преследования, которая была задумана справедливой и неподкупной. Остракизм был поразительно гуманным – и обратимым – способом удаления из общественной жизни персонажей, лишившихся популярности. Судьба Сократа кажется противоположной крайностью.
Однако нет сомнений, что суд над ним строго следовал, так сказать, законной процедуре, и исход его не был заранее предрешен. Присяжные – 501 человек – были случайно выбранными афинянами мужского пола не моложе тридцати лет, представлявшими разные имущественные и социальные классы. У Сократа было более чем достаточно возможностей выступать в собственную защиту. Его признали виновным и приговорили к смерти большинством в пятьдесят девять или шестьдесят голосов. На это он имел право ответить предложением другого наказания, и такое предложение могло быть принято, если бы он попросил о каре достаточно существенной, например пожизненном изгнании. Вместо этого он насмешливо попросил бесплатной еды за общественный счет, а затем предложил заплатить издевательски низкий штраф – 100 драхм. Друзья, готовые за него поручиться, увеличили эту сумму до 3000 драхм. Это предложение было поставлено на голосование и отвергнуто с еще бо́льшим перевесом – в 141 голос. Сократ принял это решение абсолютно безмятежно.
Эмоциональное воздействие и духовная сила этих событий настолько велики, что современные почитатели классических Афин долго стремились найти то место, где они происходили. Около полувека назад казалось, что два замечательных открытия, сделанные американскими археологами, наконец разрешили эту загадку. В июне 1970 г. профессор Лесли Шир нашел на северной стороне Агоры, упирающейся теперь в железнодорожную ветку, ведущую в Пирей, часть колоннады[68]. Было установлено, что это сооружение –
Затем, в 1976 г., появилась еще более сенсационная новость: исследователи считали, что нашли тюрьму, в которой содержался Сократ: здание на краю Агоры, причем в нем обнаружились и умывальни, и склянки, в которых могли хранить яд. Это здание немедленно стали считать наиболее вероятным, хотя до этого лучшим кандидатом на роль темницы Сократа считалось другое место – ряд естественных пещер у подножия Пникса.
В диалоге «Евтифрон» Платон описывает сцену вызова Сократа в стою. Не тревожась о собственной судьбе, философ пускается в интеллектуальную беседу с одним из своих сограждан, также стоящим на пороге судебного дела после трагических событий, произошедших в поместье его семьи. Евтифрон собирается обвинить в убийстве собственного отца, который арестовал одного из своих работников за убийство раба, велел его связать и бросить в канаву, где тот и умер от холода. Сократ сомневается, благочестивое ли это дело – привлекать к суду собственного родителя.
Дальнейшие исследования укрепили уверенность в местоположении Царской стои, в которой происходит этот диалог. Однако предполагаемое место тюрьмы стало казаться менее вероятным: археологи нового поколения заявили, что найденные обломки скорее могут говорить о том, что здесь, у входа на Агору, располагался некий торговый центр. Тем временем место, на котором была стоя, получило окончательное подтверждение и дало информацию о многих важных аспектах общественной жизни Афин до и после казни философа.
Она была главным местом работы гражданина, ежегодно выбиравшегося по жребию на должность «архонта басилевса[70]», руководившего религиозной и культурной жизнью города. Этот титул не подразумевал, что его носитель действительно был царем (в демократических Афинах не было монархов), но означал, что он временно назначен распорядителем всех церемоний в обществе, придававшем огромное значение государственным ритуалам. Архонт басилевс был вторым по старшинству из девяти архонтов, случайным образом назначавшихся на каждый год; главнее его был только архонт, именем которого этот год называли[71]. Поскольку постановка драматических произведений, в том числе большой ежегодный фестиваль в честь Диониса, считалась деятельностью религиозной, она производилась по меньшей мере под частичным руководством архонта басилевса.
Все это подтвердили археологические находки. Например, в одной из записей, найденных в Царской стое, упоминается архонт басилевс по имени Онесипп и отмечается, что при нем ежегодный приз за написание комедии получил некий Никохар. Из других источников нам известно, что в 388 г. до н. э. великий Аристофан победил Никохара в состязании комедиографов; однако, как говорит нам эта запись (сделанная, по-видимому, где-то между 400 и 380 гг.), вероятно, были и годы, когда одерживал верх Никохар. Эпоха гениальных афинских трагедий закончилась около 405 г. до н. э, когда умерли два великих мастера этого жанра, Софокл и Еврипид, но сочинение первоклассных комедий продолжалось и в течение значительной части следующего столетия.
Царская стоя и ее сотрудники участвовали в подготовке суда над Сократом, потому что предъявленные ему обвинения касались религиозных вопросов. Его обвиняли во вмешательстве в государственные ритуалы поклонения богам, поставившем под угрозу будущее города. Дело было нешуточное. Простым афинянам, которые не были ни естествоиспытателями, ни философами, вероятно, казалось очевидным, что религиозные ритуалы, жертвоприношения, процессии и праздники, проводимые во всей их сложности, играли жизненно важную роль в обеспечении благополучия города. В конце концов, именно благодаря таким народным верованиям враги Алкивиада смогли поставить его в безвыходное положение, обвинив его в ужасающем богохульстве, равноценном измене. Поэтому и вмешательство Сократа в дела официальной религии было тяжким проступком, а осудившие его присяжные могли считать, что оно может принести городу новые беды, если останется безнаказанным.
Тем не менее как тогда, так и во все последующие эпохи существовали подозрения, что в осуждении Сократа сыграли свою роль не только религиозные соображения, но и мотивы личной и политической выгоды. Каковы же были эти мотивы? Этот вопрос кажется неудобным всем тем, кто почитает Афины за их роль колыбели свободомыслия и свободы слова. В числе обвинителей Сократа были люди, поддерживавшие во внутригородских конфликтах демократическую фракцию, то есть выступавшие за сохранение всеобщего избирательного права для граждан мужского пола. Сократа они считали врагом демократии, и для такого мнения были основания. Любого нынешнего наблюдателя, пытающегося представить себе ясную черно-белую картину, все это приводит в некоторое замешательство.
По правде говоря, Сократ действительно высказывал скептическое отношение к демократии, как и ко всем институтам управления делами человеческими. Если он во что и верил, так это в совершенно бунтарскую идею, что любое утверждение следует рассматривать, начиная с первичных принципов, исходя из предположения нулевого знания. Одно из первых мест в списке утверждений, нуждающихся в проверке, занимала, по его мнению, идея о том, что люди, как правило, лучше знают, что им полезно. Поэтому, какова бы ни была истинная суть суда и расправы над Сократом, речь вовсе не идет о простом сюжете уничтожения демократического героя циничными тиранами.
Речь, которую Сократ произнес в собственную защиту, а Платон излагает в «Апологии Сократа», – один из самых поразительных текстов, унаследованных нами от Древней Греции. Философ, которого совершенно не тревожит возможность казни, красноречиво предостерегает присяжных, что, если они решат ускорить его уход из земной жизни, они причинят самим себе гораздо больший вред, чем ему.
Он выступает с позиции строгой, почти педантичной скромности, настаивая, что не знает абсолютно ничего. На взгляд скептически настроенного слушателя такое поведение легко может перейти в вызывающее высокомерие. Сократ не отвергает пророческого заявления дельфийского оракула, что среди эллинов нет никого мудрее его. Он просто парирует его, говоря, что, изучив этот вопрос, он обнаружил, что так называемая мудрость, приписываемая многим людям, на деле оказывается бесполезной или переоцененной. Он-то хотя бы знает, что ничего не знает, а другие тщетно обольщаются относительно собственного ума.
Платонова «Апология» – во многом зеркальное отражение вычурной вечеринки, якобы проходившей лет за двадцать до того. В «Пире» настойчиво подчеркивается способность Сократа возбуждать интерес молодых людей, которых мало кому или чему другому удавалось впечатлить. Алкивиада, уверенного в своей способности соблазнить или купить кого угодно, причем любого пола, приводит в исступление загадочное потустороннее обаяние человека, бывшего его учителем и защитником на войне. Кроме того, у Сократа, видимо, существуют иронические, но чрезвычайно напряженные отношения с комедиографом Аристофаном, яростно высмеивавшим его именно за то, что тот якобы умеет отвлекать молодых людей от семейной жизни и других разумных занятий.
Ко времени суда эти шутки оказались совсем не смешными. Сократ заявляет, что истинный мотив его преследования – именно те ложные обвинения, которые так уморительно были пересказаны Аристофаном в «Облаках». Другими словами, его несправедливо обвиняют в потакании бесполезным раздумьям о природе физического мира, хотя на самом деле он никогда не занимался ими всерьез; кроме того, его приравнивают к софистам, сладкоречивым учителям риторики, которые за плату могут научить защищать в споре неправое мнение.
Также ясно, что давно перестал быть шуточным и вопрос о влиянии Сократа на умы юношей. Все присутствовавшие на суде знали, кто из его воспитанников сыграл самую важную роль в афинских делах. Одним из этих воспитанников был Алкивиад, наследие которого так и не перестало вызывать яростные споры. Его недоброжелатели считали, что он подорвал афинскую демократию, убедив город рискнуть всем ради злополучного сицилийского похода. (Его поклонники возражали, что исход экспедиции мог бы быть совсем иным, если бы Алкивиада не выгнали из города и не подтолкнули к переходу на сторону противника в самом начале этого предприятия.)
Другим печально известным учеником Сократа был Критий, мрачный эстет, захвативший власть при помощи спартанцев после поражения Афин в 404 г. и насаждавший в течение девяти месяцев царство террора. Во время суда еще были свежи воспоминания о злодеяниях Крития и его подручных, проспартанской олигархии, известной под названием Тридцать тиранов, которую навязал городу победоносный спартанский военачальник Лисандр.
Сократ пытается, по меньшей мере в неявной форме, защититься от обвинений в том, что он был учителем, злонамеренно и осознанно взращивавшим чудовищ. Когда он рассказывает об обращении к дельфийскому оракулу, он подчеркивает, что вопрос задавал один из немногих его друзей (видимо, скорее сверстник, нежели ученик) Херефонт, известный сторонник демократии. Хотя Сократ говорит о своих непосредственных противниках с едва скрываемым презрением, он с сильной горечью упоминает о долговременной кампании направленной против него клеветы, самой яркой частью которой, жалуется он, были язвительные насмешки Аристофана: «правильно будет, о мужи афиняне, если сначала я буду защищаться против обвинений, которым подвергался раньше … а уж потом против теперешних обвинений и против теперешних обвинителей»[72]. Он сетует, что слушатели его с самого детства привыкли постоянно слышать бессмысленный вздор, дескать, «существует некий Сократ … который испытует и исследует все, что над землею, и все, что под землею, и выдает ложь за правду».
В этом частном вопросе, относительно природы его излюбленных умственных занятий, Сократ, несомненно, был прав. Начиная с середины V в. до н. э. Афины стали, не без помощи Перикла, центром двух весьма разных по природе видов интеллектуальной деятельности. Один касался рассуждений о природе материального мира; другой – такого искусного применения слов и доводов, которое позволяло бы одерживать верх в любом споре. В глазах простого народа различия между этими двумя категориями, вероятно, были смутными. Сократ мог с полным основанием утверждать, что не принадлежит ни к одному из двух лагерей. Больше всего его увлекало другое занятие: он хотел продолжать любую нить рассуждений до логического конца, каким бы неудобным ни получался вывод; при этом он утверждал, что в этом процессе им руководит некий божественный внутренний голос. Он не был ни последователем традиционной религии, ни атеистом.
Даже сегодня многие видят в судебном преследовании великого философа политический ход озлобленного демократического лагеря. Ужасы правления Крития, должно быть, затронули всех афинян поголовно. Если существующая оценка числа убитых – около 1500 человек – верна, то каждый гражданин непременно был знаком с кем-нибудь из жертв. Более того, в соответствии с новыми законами урегулирования внутриафинских распрей (введенных по настоянию спартанцев в 403 г. до н. э.) не разрешались ни тяжбы, непосредственно касающиеся притеснений, перенесенных в период тирании, ни даже требования о возвращении конфискованной собственности. Подобно тому, как это было после 1983 г. при возвращении к демократии в Аргентине, этот переход был основан на забвении и, по меньшей мере номинально, взаимном прощении.
Сократ с его вызывающе нешаблонным поведением был удобным козлом отпущения для недовольных демократов. Они не могли бросить вызов самим тиранам, но могли ополчиться на философа, связанного с этими тиранами, пусть и косвенно. Хотя Сократ не занимался активной поддержкой деспотии своего ученика Крития, не принимал он активного участия, во всяком случае явного, и в сопротивлении ей. Кое-кто считал подозрительным уже тот факт, что в течение всего этого периода он оставался в Афинах, а не отправился в изгнание куда-нибудь неподалеку, чтобы подготавливать там свержение тирании.
Истинный смысл суда над Сократом вызывал ожесточенные споры еще в древности. Толкование этого процесса как имевшего исключительно политические мотивы предлагает Ксенофонт, военный наемник аристократического происхождения, считающийся наряду с Платоном одним из главных летописцев жизни и смерти босоногого мыслителя. Вот что пишет Ксенофонт (также учившийся у Сократа):
Двое бывших друзей Сократа, Критий и Алкивиад, очень много зла наделали отечеству. Критий при олигархии превосходил всех корыстолюбием, склонностью к насилию, кровожадностью, а Алкивиад при демократии среди всех отличался невоздержностью, заносчивостью, склонностью к насилию[73].
Ксенофонт не пытается отрицать ни того, что ученики Сократа были людьми ужасными, ни того, что кое-кто возлагает вину за это на философа. Но он утверждает, что оба ученика были оппортунистами, которые цинично пользовались мудрецом, что вряд ли можно поставить ему в вину. Они вытягивали из мудрого старика все знания, какие только могли, но совершенно не собирались подражать его скромному, любознательному характеру.
Они знали, что Сократ живет на самые скромные средства, вполне удовлетворяя свои потребности, что он воздерживается от всяких удовольствий и что со всеми собеседниками своими при дискуссиях делает что хочет. Можно ли сказать, что люди такого рода, как я их выше охарактеризовал, видя это, в своем стремлении к общению с Сократом руководились желанием вести жизнь, какую он вел, и иметь его воздержность? Или же они надеялись, что благодаря общению с ним могут стать очень ловкими ораторами и дельцами?
Пока эти два злодея находились под непосредственным влиянием Сократа, учителю удавалось до некоторой степени сдерживать их худшие побуждения. Однако как только ученики покидали философа, оба возвращались к привычным злодеяниям: так, во всяком случае, утверждает Ксенофонт. Алкивиада, отмечает он, губила чрезмерная красота.
Алкивиад, которого из-за его красоты ловили в свои сети многие женщины из высшего общества, а вследствие его влияния в родном городе … многие именитые люди портили угодливостью, который пользовался уважением у народа и легко достиг первенства, перестал наблюдать за собою, подобно тому, как атлеты, легко достигшие первенства на гимнастических состязаниях, манкируют упражнениями.
Так или иначе, во всем перечисленном нельзя было винить учителя Алкивиада.
Ни Платон, ни Ксенофонт не могут отрицать того факта, что их герой Сократ был наставником по меньшей мере одного исключительно дурного человека – Крития. Обоим приходится искать способы отмежевать Сократа от этого чудовища. Когда речь заходит об Алкивиаде, два биографа выбирают для защиты Сократа от обвинения в дурном наставничестве разные стратегии. Ксенофонт заявляет, что Алкивиад был великолепным военачальником и государственным деятелем, но, к несчастью, пренебрегал благотворным влиянием Сократа. Платон же преуменьшает значение Алкивиада, представляя его человеком незрелым и переоцененным.
Единственным, кого не особо заботила защита Сократа, был, как кажется, сам Сократ. Его готовность принять высшую меру наказания тоже не была бессмысленным самопожертвованием. Расставшись с жизнью с таким достоинством, Сократ привнес во внутренние дела города некоторое спокойствие. В течение следующих лет семидесяти между греческими городами-государствами было множество войн, что позволило Афинам частично восстановить свое положение. Но, насколько нам известно, никакого кровопролития между разными фракциями афинян не было.
Это поразительно. В последние годы V в. до н. э., с окончательной победой Спарты, Афины подошли к самой грани окончательного краха не только вследствие потери империи и прекращения внешней торговли, но и из-за становившихся неконтролируемыми внутренних раздоров. Диктатор Критий, действовавший от имени симпатизирующей Спарте аристократии, мстительно расправлялся со средними и низшими классами. «Демократы», подобные бывшему полководцу нуворишу Аниту, который участвовал в судебном преследовании Сократа, были не менее безжалостными и жаждали не примирения разных сегментов общества, а мести.
Но в начале IV в., по мере того как Афины восстанавливали силы, сложилось новое согласие. Отличительной чертой города, которой афиняне по праву могли гордиться, стали демократические, основанные на законах процедуры, разработанные в качестве средства урегулирования разногласий и приспособления к переменам. Широко распространилось мнение, что периоды диктатуры в 411 и 404–403 гг. до н. э. были лишь постыдными эпизодами. Граждане всех слоев общества охотно провозглашали свою верность городу и его демократической системе.
Демократические процедуры, насколько мы можем их реконструировать, также стали более изощренными. Последние годы V в. преподали весьма суровые уроки. Они показали, что демократия, не признающая никаких сдержек и противовесов, может совершать ужасные ошибки. Не менее отрезвляющим был и опыт, показавший, что́ происходит, когда действие демократии приостанавливается и малочисленная клика клептократов получает полную волю арестовывать, убивать и грабить.
В IV в. до н. э. политическая система проводила более четкое различие между законами (
Каковы бы ни были подробности устройства демократической системы, в начале IV века до н. э. она была предметом коллективной гордости афинян, а сбои, случавшиеся в ее работе, казались им постыдными. Тщательное изучение государственных надписей и эпитафий этого периода показывает, насколько сильно граждане стремились отмежеваться, как при жизни, так и после смерти, от периодов тирании. Один из примеров такого отношения дает надгробный памятник Дексилею, храброму и талантливому всаднику, погибшему в бою в возрасте двадцати лет. Это великолепное скульптурное произведение почти двухметровой высоты выполнено из мрамора с горы Пентеликон по заказу осиротевшей семьи. Храбрый афинский юноша чрезвычайно уверенно управляет своим вставшим на дыбы конем и орудует копьем. Его оружие, уздечка и стремена теперь утеряны, но их легко вообразить. Внизу съежился враг, изображенный в беспомощной наготе.
Эта скульптура была найдена в районе кладбища Керамика в 1863 г.; сейчас она выставлена в небольшом музее при кладбище, а неподалеку, на том месте, где она стояла исходно, установлена ее копия. Она стоит в ряду мемориалов, протянувшемся вдоль одной из главных улиц Афин. Историки сделали как из самого горельефа, так и из сопровождающей его подробной надписи несколько важных выводов: Дексилей был одним из пяти всадников, погибших во время сражения со спартанцами при реке Немея в 394 г. до н. э. или около этого времени.
Как считают исследователи, родные юноши старались подчеркнуть год его рождения, 415 (или 414) г. до н. э. Это означает, что он родился в демократических Афинах и был слишком молод, чтобы иметь какое-либо отношение к обеим диктатурам, 411 или 404–403 гг. Эти кровопролитные периоды иногда называют временами заговоров богачей, из числа которых набирались всадники, против бедных сограждан. Но в этой мемориальной скульптуре знатное семейство с военными традициями сочетало поминовение своего отпрыска с намеком на заверения в верности, своей и всего своего класса, более широкому кругу граждан. Пышность самой скульптуры провозглашает право богатейших граждан города на почетную роль в его защите – дорогостоящую подготовку их сыновей к сражениям в конном строю. Но в то же время она служит поручительством в верности этих блистательных всадников горожанам.
Такие заверения были необходимы, потому что, насколько мы можем судить, в Афинах все еще существовал достаточно широкий спектр политических мнений. Вероятно, еще оставались богатые граждане, симпатизировавшие Спарте, которые были не в восторге от восстановления демократии. Были и убежденные демократы, возмущенные попыткой спартанцев подавить афинский эксперимент народовластия и мечтавшие отомстить Спарте. Но смерть Сократа (в сочетании с несколькими другими судебными процессами того же года) все же оказала некоторое воздействие на нравы: она пристыдила противоборствующие фракции афинян и подтолкнула их к своего рода перемирию.
Может возникнуть вопрос: почему же юный Дексилей должен был снова рваться в бой, если совсем незадолго до этого его родной город был побежден, разоружен и практически выбит из борьбы за власть в Греции? Дело в том, что Афины оказались втянуты, причем не вполне по своей воле и лишь во вспомогательном качестве, в новый водоворот междоусобных греческих конфликтов.
Чтобы понять, как это произошло, нужно вернуться к периоду, наступившему непосредственно после окончательной победы Спарты в 404 г. до н. э., когда Афины казались обессилевшими, обескровленными и, вероятно, надолго лишенными способности вновь стать значительной военной силой, будь то на суше или на море. Город потерял почти все свои корабли, колонии и лучших воинов. Но это кажущееся уничтожение одного из двух главных претендентов на владычество в Греции никоим образом не означало установления прочного мира, как между самими эллинами, так и вокруг них. На первый взгляд казалось, что Спарта несравнимо сильнее всех остальных держав греческого мира. Но Персия и ее монархи уже освоились в роли арбитра греческих междоусобиц, отточив свое мастерство в этой области и натравливая, если было нужно, эллинские города друг на друга. Более того, влияние на греческие и персидские силовые противоборства было взаимным. Греки стали активно участвовать в столкновениях соперничающих персидских партий. Поначалу побежденные Афины не были способны внести значительный вклад в этот многосторонний конфликт, но отдельные афиняне могли играть в нем весьма важную роль.
На рубеже веков отличились два афинских военачальника, хотя ни один из них не служил собственному городу. Одним из них был Ксенофонт, бывший не только великолепным полководцем, но и талантливым историком. В 405 г. до н. э. после смерти персидского царя Дария между четырьмя его сыновьями от сводной сестры началась борьба за власть. На престол взошел Артаксеркс II, но этим был недоволен его брат Кир Младший, которого поддерживала их мать. Кир решил взыскать долг благодарности за ранее оказанные услуги со своих греческих друзей, спартанцев. Он завербовал более 10 000 греческих наемников, которых возглавлял спартанский военачальник. К этой экспедиции присоединился и Ксенофонт, бывший афинским всадником. В 401 г. до н. э. войско, собранное Киром, сошлось с силами его брата возле Кунакса, городка на берегу Евфрата. Греческие войска имели явное преимущество в бою; одно их присутствие наводило ужас на боевые порядки персов. Но Кир погиб, и греческие силы оказались беззащитными, особенно когда их полководцев заманили на ужин к персидскому вельможе и перебили. Оставшиеся в бедственном положении греки выбрали новых военачальников, одним из которых стал Ксенофонт. Ему удалось вывести своих товарищей домой, проделав полный опасностей путь через пустыни и снежные горы, который он впоследствии описал в одной из семи книг своего прославленного «Анабасиса» (слово Ἀνάβασις означает «восхождение»). В одной из величайших сцен греческой литературы описывается возглас радости истосковавшихся по родине воинов, поднявшихся на горный перевал на северо-востоке (нынешней) Турции и увидевших с него Черное море.
Помимо Ксенофонта униженные Афины дали миру и еще одного умелого и независимого военачальника – Конона. В 405 г. до н. э. он был единственным полководцем, спасшимся после разгрома при Эгоспотамах, где была уничтожена бо́льшая часть афинского флота. Он возглавил отряд из восьми триер, которому удалось не только избежать гибели, но и захватить на базе спартанцев паруса их кораблей[74]. Затем он благоразумно бежал на Кипр, где царь Эвагор создавал в это время наперекор желаниям персов миниатюрное греческое государство.
Спустя десять лет Конон нашел возможность разом принести пользу персам и родным Афинам. Опираясь на мастерство греков в области мореплавания и кораблестроения, он начал собирать собственный флот на деньги, полученные от персидского царя Артаксеркса. Цель, с которой создавался этот флот, была близка как ему самому, так и его персидскому спонсору. И царь, и стосковавшийся по родине афинский флотоводец считали, что настало время сбить спесь со спартанцев.
Спарта же все еще размышляла, как извлечь побольше выгоды из победы в великой междоусобной греческой войне, закончившейся в 404 г. до н. э. Во всяком случае, об этом размышляли некоторые спартанцы. В правящих институтах этого загадочного военизированного государства, в число которых входили два наследственных царя, далеко не всегда согласные друг с другом, имелись самые разные мнения. Кое-кто опасался крупномасштабных военных авантюр, которые открывали перед спартанскими военачальниками слишком широкий простор для самовольства.
Беспокоились и о развращающем воздействии богатств, которые могли приносить такие предприятия. Подобно коммунистическим обществам в самом чистом виде, спартанская система не допускала накопления частных состояний. Считалось, что человеческим поведением должны руководить строгие кодексы чести и дисциплины, а отвлекающие от них материальные стимулы, личная нажива лишь осложняют жизнь. Возможно, именно поэтому Спарта решила отказаться от полного разрушения Афин в 404 г., когда это легко могло быть сделано. По одной из версий этой истории, союзники Спарты Фивы и Коринф призывали стереть Афины с лица земли, но спартанцы были против на том основании, что афиняне предыдущего поколения храбро защищали весь греческий мир. Но есть и альтернативное объяснение: что некоторые из спартанцев опасались чрезмерных богатств, которые принесло бы разрушение и разграбление Афин.
Как бы то ни было, к середине 90-х гг. IV в. до н. э. верх в Спарте одерживала более решительная фракция. Царь Агесилай, бывший решительным полководцем, присоединился к походу против Персии. Он намеревался освободить греков, живших на западном побережье Анатолии (свободу которых материковая Греция, в особенности и Спарта, в предыдущие годы охотно использовала в качестве разменной монеты), и использовать их военную силу, а затем захватить как можно больше персидских земель и богатств. Это был не последний греческий царь, отправившийся в Анатолию с излишней самонадеянностью. Череда его побед протянулась на восток до самых Сард, столицы этой области.
Но начинался поход при неблагоприятных предзнаменованиях. В нетипичном для спартанцев духе самовозвеличивания Агесилай отправился в поход из расположенной к северу от Афин гавани Авлиды, места, прославленного в мифологии, и даже собирался устроить там жертвоприношение по примеру Агамемнона, героя Троянской войны, отплывавшего оттуда же. (Впрочем, в отличие от Агамемнона он не приносил в жертву собственную дочь.) Авлида находилась в Беотии, области, подвластной Фивам, и фиванцы не позволили провести такую помпезную церемонию.
Это был мрачный момент в отношениях между Спартой и ее давним союзником Фивами, но гораздо худшее было еще впереди: Персия ответила на вызов Спарты асимметричными мерами и принялась собирать антиспартанскую коалицию. Дело не ограничилось финансированием флота Конона; посланники Персии предлагали щедрую финансовую помощь любому греческому городу, готовому помочь в обуздании новой главенствующей державы Греции. Это, вероятно, и было главной причиной Коринфской войны, в которой сложил голову юный Дексилей. Против Спарты выступила поддержанная Персией коалиция Афин, Коринфа, Фив и Аргоса.
В 394 г. до н. э. только что собранные военно-морские силы Конона разбили спартанский флот близ Книда, порта, расположенного в юго-восточной части Эгейского моря. Затем победоносная армада прошла по островам, изгоняя с них спартанские гарнизоны, и достигла Пирея, где ее ждала триумфальная встреча: хотя это был не вполне афинский флот, создал и возглавлял его афинянин. Экипажи кораблей были брошены на восстановление длинных стен, окружавших афинский порт. Так называемые Кононовы стены до сих пор хорошо заметны в приморской части Пирея.
Почти век спустя после Саламина афинянам не терпелось вернуться к военным действиям на море с использованием неприступной базы. В ближайшей перспективе это было возможно лишь в сотрудничестве с Персией, не в противоборстве с ней. Но очень скоро Афины уже не только принимали дружественный флот Конона, но и строили свои собственные корабли. К 390 г. до н. э. Фрасибул, один из героев афинского демократического лагеря, уже имел достаточно уверенности в своих силах, чтобы отправиться с сорока кораблями на север Эгейского моря и установить дружбу с островом Тасос и местными вождями во Фракии. Затем он пошел на юго-восток и собрал дань с Аспендоса, города на реке Эвримедонт вблизи нынешней турецкой Антальи. Именно здесь было место одного из величайших триумфов более древнего афинского героя, Кимона. Но старому демократу Фрасибулу повезло меньше. Уже собрав полагавшиеся деньги, однажды ночью он был убит в собственной палатке разгневанными местными жителями.
Вся эта деятельность встревожила Спарту, которая отправила восемьдесят кораблей перекрыть пути поставки зерна из Черного моря в Афины. Вновь складывалась уже знакомая картина. Афинские корабли ходили во все стороны, восстанавливая дальние торговые связи. Блокировка любых из этих путей нанесла бы Афинам тяжелый удар. К этому времени оба традиционно соперничающих греческих города начали нервничать и, каждый в свою очередь, стали призывать персов помочь им в прекращении войны. Персы же относились к грекам и их махинациям цинично и не хотели чрезмерного усиления ни одной из существовавших в Греции фракций. Кончилось дело так называемым Царским миром, заключенным в 387 г. до н. э. по распоряжению Артаксеркса[75]. Афинам было позволено сохранить три вновь возвращенные колонии, но в общем создание любых новых союзов или блоков в греческом мире запрещалось. Гарантом нового порядка была назначена Спарта.
Даже если эта попытка добиться стабильности в греческих делах и была искренней, она провалилась. В 382 г. до н. э. спартанское войско отправилось на северную окраину греческого мира, чтобы положить конец возникшему там союзу городов, а на обратном пути устроило переворот в Фивах, установив там олигархический режим, опиравшийся на постоянный спартанский гарнизон.
Но в 379 г. патриотически настроенные фиванцы нанесли ответный удар. В результате великолепно составленного заговора правившие Фивами спартанские ставленники были перебиты во время попойки убийцами, переодетыми в женское платье. Фивы поразительно быстро были освобождены, а спартанскому гарнизону пришлось убираться на родину, где двое из его командующих были казнены. Для фиванцев, которых афиняне издавна презрительно считали тупицами, этот акт самостоятельного освобождения стал началом прилива политической и военной энергии. Этим приливом воспользовался вдохновенный военачальник и мыслитель Эпаминонд, разработавший новую военную тактику и рационально выделивший средства на расширение класса
Афины реагировали на «фиванскую весну» с осторожностью. Когда выяснилось, что два афинских военачальника оказали фиванскому перевороту решающую помощь, в родном городе их отдали под суд, и один из них, имевший неосторожность на этот суд явиться, был казнен. Это свидетельствовало о прохладном отношении Афин к возрождению Фив. Но затем ситуация изменилась благодаря еще одной несанкционированной военной авантюре и еще одному судебному процессу. Порывистый спартанский военачальник Сфодрий повел свой отряд в плохо организованное нападение на Афины и их окрестности. Он планировал пройти вглубь Аттики и захватить Пирей. Однако после ночного марш-броска он добрался только до Элевсина, расположенного далеко на западе от поставленной цели, где и был перехвачен. Вернувшись в Спарту, он предстал перед судом за самовольные действия. Царь Агесилай добился его оправдания, прибегнув к старому доводу о несдержанности юношества. Возможно, впрочем, у него были особые причины оказать милость именно этому юноше: говорили, что сын Сфодрия был любовником царского сына.
В Афинах это оправдание посчитали актом чрезвычайно враждебным – настолько, что оно побудило афинян по меньшей мере временно встать на сторону Фив. В течение некоторого времени казалось, что союз Афин с Фивами оказывается весьма плодотворным. Афиняне поддерживали Фивы в противоборстве со спартанским господством в материковой Греции, а сами Афины использовали свои традиционные сильные стороны, заново собирая морскую федерацию, хотя и в менее жестком духе, без высокомерия, царившего раньше в морской империи города. Было найдено постановление об учреждении этого нового союза, записанное на каменной стеле. Заново собранная из двадцати фрагментов, стела выставлена в малоизвестном афинском Эпиграфическом музее, расположенном по соседству с Национальным археологическим.
Новое устройство не допускало драконовских действий имперского центра, навязывающего союзникам свои условия. В Афинах постоянно заседал совет представителей союзников, решения которого имели равный вес с решениями собрания афинских граждан. Афины пообещали не притязать на земли или собственность на территории партнеров и не насаждать там группы своих граждан. Красноречивее всего звучит заявленная цель этого постановления: обеспечить, «чтобы спартанцы позволили грекам жить в мире». В союз вступили государства, расположенные по всему Эгейскому морю и даже в Ионическом: одним из участников был остров Керкира (Корфу). В момент наивысшего расцвета Второго афинского союза в него входили семьдесят островов и портовых городов, половина из которых столетием ранее были партнерами Афин по могущественному Делосскому союзу. Афины сохранили способность собирать морские союзы, но усвоили несколько важных уроков. В знак дружеского отношения к Афинам в союз вступили и Фивы.
Но вскоре произошел очередной поворот калейдоскопа. В течение всех 70-х гг. IV в. до н. э. спартанцы неоднократно пытались приструнить своих фиванских противников, а некоторые утомленные войнами греки предпринимали все новые попытки побудить Персию урегулировать ситуацию. В 371 г. крупные силы спартанской пехоты и конницы подошли к Левктрам, городу, расположенному к юго-западу от Фив. Там они потерпели сокрушительное поражение, причем был убит один из двух царей Спарты Клеомброт. Некогда пытавшийся захватить Аттику Сфодрий состоял в свите царя и также погиб. Фиванцы применили новое боевое построение, до пятидесяти вооруженных воинов в глубину, и это имело самые гибельные последствия для спартанцев. Из 700 полноправных спартанских граждан, участвовавших в сражении, погибли 400. Британский антиковед А. Р. Бернс уподоблял поражение спартанцев разгрому сил Шотландского королевства в битве при Флоддене в 1513 г.: в этом сражении с англичанами шотландцы потеряли 10 000 человек и своего короля.
Известие о торжестве Фив было воспринято в Спарте, где проходили
Но у любой исторической тенденции есть свои пределы, особенно когда речь идет о делах греческих городов-государств. Заключительный акт противоборства между Фивами и Спартой разыгрался в июле 362 г. до н. э. у города Мантинеи, в подверженной затоплениям долине между горных вершин в самом сердце Пелопоннеса. В 370 г., воспользовавшись ослаблением могущества Спарты, фиванец Эпаминонд создал Аркадский союз, в который вошли несколько городов, расположенных к северу от Спарты и превратившихся теперь во врагов бывших повелителей этой области. Однако союз зашел слишком далеко: он захватил святилище Зевса в Олимпии, священный храм, который почитали все греки. В знак протеста небольшой город Мантинея вышел из союза. Это создало условия для столкновения, в котором фиванцы и аркадяне сошлись со спартанцами, афинянами и мантинейцами. Эпаминонд вновь использовал глубокие, плотные пехотные колонны, и это обеспечило его стороне преимущество. Но сам фиванский командующий погиб, а с ним и оба его ближайших помощника и потенциальных преемника; неутомимый царь Агесилай, правивший Спартой все предыдущие сорок лет, остался в живых. Обе стороны были смертельно ослаблены. Все участники междоусобного греческого конфликта понесли тяжелые потери. В итоге лучше всех обстояли дела у Афин, но и они были лишь бледной тенью той силы, которая существовала в V в.
Пока афиняне маневрировали среди бесконечных конфликтов между соперничающими городами, в самих Афинах не только продолжалась жизнь, но и восстанавливалась уверенность в собственных силах. И тогдашнему, и всем последующим поколениям казалось несомненным, что наивысшая точка достижений Афин уже осталась в прошлом. Но это не мешало возрождению, основанному отчасти на сознательном восстановлении былой славы. Афинская культура сделалась экспортным товаром.
На пике имперского величия города Перикл заявлял, что Афины должны быть школой для всего остального греческого мира в силу самого своего демократического существования. Усмиренное до некоторой степени Афинское государство IV в. стало школой несколько иного рода. Взять, например, драматическое искусство, бывшее одной из сильных сторон города. После затишья, продолжавшегося лет тридцать, около 370 г. до н. э. возобновились состязания с призами за лучшие трагедии, но пьесы этого периода не сохранились, и судить об их качестве мы не можем. Зато мы знаем, что старые драмы, написанные Эсхилом, Софоклом и Еврипидом, снова и снова ставились по всему греческому миру, от Сицилии до Малой Азии. Для этих представлений были построены великолепные театры. Начиная с 386 г. и в самих Афинах наряду с новыми пьесами также вернулись в театры любимые публикой произведения V в. В то же время в области комедии язвительные, сексуально откровенные политические сатиры Аристофана постепенно уступили место более безобидным бытовым фарсам.
Когда рассматриваешь славные годы, последовавшие за Саламином, кажется, что достижения Афин можно оценить как некое единое целое, в котором литература, скульптура, политические нововведения и военная мощь подпитывали друг друга. Дух Перикла находил свое выражение в представлениях, которые он финансировал, памятниках, которые он заказывал, конституционных переменах, которые он внедрял, и битвах, в которых он побеждал. Все эти великие общественные достижения были взаимосвязаны. То была эпоха жесткой конкуренции между отдельными личностями, но конкурировали они в основном за первенство в служении городу. Напротив, в IV в. до н. э. выражение афинских талантов стало более многословным. На новую высоту было поднято мастерство в обращении со словами и идеями, прежде всего искусство риторики. Но эти таланты часто применялись для достижения личного, а не общественного блага. Даже сама философия, как и другие умозрительные дисциплины, преподавалась в более систематическом и иногда более расчетливом стиле, резко контрастирующем с безыскусной щедростью Сократа.
Типичной фигурой этого периода был некий Исократ: несмотря на способную породить путаницу близость имен, никаких особенных связей между ним и его почти что тезкой не было. Потеряв семейное состояние в Пелопоннесской войне, он нуждался в деньгах и зарабатывал их составлением речей для судебных процессов. В 392 г. до н. э. он открыл школу, в которой за плату обучали искусству убеждения. Поскольку у него был странный, слабый голос, сам он редко выступал с речами, зато хорошо писал их для других. Исократ обслуживал самых разных клиентов, но имел и свои мнения, среди которых занимала важное место тоска по былому величию Афин. Его героями были законодатель Солон, архитектор демократии Клисфен и кораблестроитель Фемистокл. В Фемистокле и его эпохе ему нравилось то, что в те дни важнейшие города Греции не грызлись друг с другом, а были объединены против иноземных захватчиков.
Дух торговой и частной жизни Афин IV в. до н. э. лучше всего отражен в судебных речах. Те, кто знал, куда пойти, и имел право присутствовать на суде, могли лично присутствовать при разбирательстве самых удивительных дел о морском мошенничестве, которое всегда идет рука об руку с оживленной морской торговлей.
Более того, в некоторых аспектах жизнь Афин и окрестностей до сих пор демонстрирует поразительную преемственность. Современный Пирей стал основной базой одного из крупнейших в мире торговых флотов и сценой весьма ярких судебных процессов, касающихся не самых приглядных сторон торгового судоходства. Весной 1985 г. в обшарпанном зале пирейского суда вскрылись детали одного из крупнейших морских мошенничеств в истории. Члены греческого экипажа супертанкера «Салем» признались, что пятью годами ранее затопили свое судно у берегов Западной Африки. Они тайно, в нарушение санкций, доставили в ЮАР, в которой действовал режим апартеида, на 60 миллионов долларов нефти, а затем затопили корабль в глубокой океанской впадине, чтобы получить страховку. Спасатели недоумевали, почему команда, по-видимому, была так хорошо подготовлена к оставлению судна.
Похожую историю рассказывали в афинском суде на процессе по делу о морском мошенничестве, проходившем двадцать четыре столетия назад. Два нечистых на руку деятеля из греческой колонии Массалия (нынешний Марсель) заняли в Сиракузах на Сицилии некоторую сумму под залог груза зерна, предназначавшегося для афинского рынка. Затем, когда их судно находилось в открытом море, в двух или трех днях пути от суши, один из мошенников принялся отвлекать других пассажиров, собравшихся на палубе, разговорами, а второй спустился в трюм и начал прорубать в днище корабля дыру. Однако шум привлек внимание матросов, которые и застали злоумышленника на месте преступления. Неудавшийся диверсант прыгнул за борт, надеясь спастись в шлюпке, но промахнулся и, как сказал один из выступавших в суде юристов, «умер так же скверно, как и жил». Его сообщник еще попытался подкупить команду, чтобы корабль все-таки затопили, но экипаж отказался от взятки, и старое судно кое-как доползло до Кефалонии.
На противоположном конце спектра, простирающегося от низости до изысканности, находятся величайшие философские труды, созданные в классических Афинах в IV в. до н. э. Платон был не только самым известным учеником и биографом Сократа, но и сам по праву считается выдающимся мыслителем и педагогом. Начиная с 388 г. до н. э. он провел несколько бурных лет в качестве наставника близкого родственника тирана Сицилии, Дионисия. Однако его наниматель поддерживал Спарту, время от времени воевавшую с Афинами, и в какой-то момент даже пытался отправить его на невольничий рынок в Эгину. Именно после этого Платон основал свою Академию, которая в той или иной форме продолжала образовательную деятельность в течение еще 900 лет. Она находилась в полутора километрах от западной окраины Афин, в роще, которую столетием ранее насадил военачальник Кимон. Женщины и мужчины со всего греческого мира поступали в нее изучать самые разнообразные предметы, в том числе математику, геометрию и философию.
Тем временем Платон развивал свои собственные идеи о человеке, мироздании и человеческом обществе – идеи будоражащие, но так никогда и не ставшие неинтересными. Он мыслил на грани между мистическим и строго рациональным; во многом его мышление было идеалистическим, так как он считал существа и предметы повседневного мира лишь смутным отражением некой возвышенной, но по большей части скрытой от нас сферы существования. Его представления об идеальном обществе с его интеллектуальными или военными элитами и ограничениями на заграничные путешествия кажутся диаметрально противоположными тому открытому эгалитаризму, который провозглашал, хотя и довольно неискренне, Перикл.
Несомненно, Платон был травмирован недавними событиями и мечтал об альтернативном устройстве общества. Его глубоко потрясла смерть учителя, Сократа, но также отрезвило и царство террора, в которое превратилось правление Тридцати тиранов: оно ясно показало, как быстро одаренная элита, самовольно захватившая власть, может скатиться к тирании. Его реакцией на эти события не была идеализация недавнего прошлого; вместо этого он устремился разумом к совершенно другим сферам существования. Такова была опасная красота этих интеллектуальных странствий, что его труды никогда не переставали читать.
По сравнению с вольными полетами фантазии Платона патриотический сентиментализм Исократа кажется довольно банальным. Но его панэллинским мечтам вскоре суждено было сбыться, хотя и неожиданным образом. Склочному сообществу эллинов пришлось забыть свои свары, когда престарелые города-государства подчинила своей воле новая сила. Затем она распространила греческую культуру – и, в частности, культуру афинскую – на весь известный мир. Этой силой была Македония.
7
Пляска смерти с Македонией
(362–239 до н. э.)
В наши дни автомобильное путешествие из Афин на север, к древнему городу Эги, называющемуся сейчас Вергина, занимает не меньше пяти часов. Во многом эти два города кажутся даже еще более удаленными друг от друга, и все же оба они жизненно важны для понимания классической Греции и ее наследия. С 2022 г., когда в Вергине планировалось открыть новый музей, посвященный Александру Великому и династии македонских царей, это отдаленное место может стать наряду с афинским Акрополем одной из главных приманок для любителей истории, посещающих Грецию. Поэтому имеет смысл разобраться, чем эти два места, расстояние между которыми составляет почти 400 километров, разнятся и что их связывает друг с другом.
Двухэтажный дворец в Эгах (если говорить только о центральной его части, окруженной внушительными оштукатуренными колоннами) был приблизительно в три раза больше Парфенона: хотя и менее изящное, чем афинский храм, это было здание достаточно неординарное. Сейчас от него можно увидеть практически только фундамент, но часть фасада дворца была воссоздана из найденных фрагментов в одном из дворов нового музея, расположенного неподалеку. Это колоритное произведение реставраторов вполне соответствует экстравагантному характеру македонского царства. Эги, бывшие царской столицей, находятся в самом сердце Македонии, между неприступными лесистыми горами и плоскими равнинами, простирающимися до самого моря. Это государство вошло в историю под управлением не граждан, а наследственных царей, умевших расправляться – военной силой, интригами или использованием слабых мест – с более приятными для жизни и изнеженными местами, как в греческом мире, так и за его пределами.
В поездке из Афин в Эги хорошо ощущается резкий контраст обстановки, как физической, так и политической. Аттическое солнце благоприятствует пространным рассуждениям на просторе, будь то о важных государственных делах или повседневных мелочах, о ценах на фиги или о природе любви. Внутренние области Македонии гораздо суровее и холоднее; это страна твердых как камень скотоводов и всадников, в которой выживают лишь самые стойкие. Ее монархическая система имела больше общего с гомеровским миром, чем с шумной политикой города, расположенного южнее. Во дворце Эг было место для народных собраний – внутренний двор, вмещавший целых 8000 человек, – но собрания эти проходили под бдительным надзором царя.
Высокомерным афинянам Македония казалась глухой окраиной греческого мира. Ее жители говорили на грубом диалекте, которого в Афинах почти не понимали. Если политическая система Афин со всеми ее сдержками и противовесами была образцом замысловатости, македонская казалась топорной. На взгляд афинян, македонское государство было отсталой тиранией, прикрытой тонким слоем глянца царской власти, и больше походило на Персию, чем на политическую систему, достойную уважающих себя греков. Казалось, что члены Македонской династии расправляются друг с другом не менее жестоко, чем со всем остальным миром.
Несмотря на всю распущенность афинян, они, как и большинство других греков, верили в общественное устройство, в котором у мужчины в каждый момент была только одна законная жена и один «выводок» законных детей. Македонцы не только практиковали многоженство, но и возводили его в принцип государственного управления. В Эгах, правда, был театр, но этот элемент высокой культуры был совсем недавно привнесен из Афин. Совершенно не смущаясь цивилизованностью южных соседей, македоняне, по-видимому, считали, что при помощи денег или грубой силы можно получить что угодно. В том числе философию и художественные достижения.
Все это позволяет понять, насколько потрясен был греческий мир в конце IV в. до н. э., когда его центр тяжести неожиданно сместился на север, из Афин и других независимых городов-государств в Македонию. Это привело к исчезновению того немногого, что еще оставалось от афинских вольностей, – имевшейся у граждан мужского пола свободы управлять самими собой и прокладывать свой собственный курс в иностранных и военных делах. Афинские учреждения, хотя и с некоторыми перерывами, продолжали существовать, но лишились большей части своей энергии и власти. Не исчезло лишь глубокое уважение к афинской учености, афинскому искусству и афинской мысли. Напротив, культура Афин стала своего рода бесценным неосязаемым активом, который македонские завоеватели распространяли на восток, что имело долговременные последствия для всей истории человечества.
Поражением Спарты при Мантинее в 362 г. до н. э. закончился период борьбы за влияние в центральной части Греции трех основных претендентов. Спарта лежала в руинах; присущая ей модель военизированного аристократического государства исчерпала свои ресурсы. Фивы потеряли двух лучших военачальников. На их фоне Афины остались даже в некотором выигрыше, возглавив новую морскую конфедерацию, хотя и у них не было ни богатств, ни широты владений, сравнимых с тем, чем они обладали столетием ранее. Теперь ни один полис сам по себе не мог надеяться на господствующее положение в материковой Греции.
Поделиться книгой: