Афины. История великого города-государства

Они видели, что все гибнут одинаково, и потому считали безразличным, будут ли они чтить богов или не будут; с другой стороны, никто не надеялся дожить до той поры, когда понесет по суду наказание за свои преступления.

Если воспринимать слова Фукидида буквально, следовало бы поверить, что афинская демократия достигла расцвета, а потом превратилась в анархию за какие-то жалкие два года. Одна из причин, по которым Фукидид представляет эти перемены столь резкими, вероятно, связана с его собственными политическими пристрастиями. В целом не вызывает сомнений, что он был поклонником Перикла, но не той радикальной демократии, которую Перикл ввел. Он старательно подчеркивает, что, пока Перикл был у власти, Афины по большей части выбирали наилучший образ действий, а наихудшие несчастья начались после того, как Перикл был отстранен от руководства делами. Как объясняет Фукидид, одним из наиболее тяжких последствий чумы было то, что она принесла этому государственному деятелю гибель – сначала политическую, а затем и физическую. Историк рассказывает, что создавшаяся в городе атмосфера общего недовольства, что неудивительно, побудила граждан обратиться против Перикла и обвинить его в том, что ведомая им война стала причиной множества несчастий.

Это, в свою очередь, вынудило Перикла, как рассказывает Фукидид, выступить со страстной речью в собственную защиту. Говорится, что он «созвал Народное собрание с целью ободрить» слабых духом граждан города и как следует разбранил их за проявленную по отношению к нему неблагодарность. Во-первых, утверждал он, у города не было другого выбора помимо ведения войны, и он, Перикл, более всего способен ведением этой войны руководить. Во-вторых, его решения были правильными и, если их последовательно проводить в жизнь, они приведут Афины к победе. Афинам следует как можно эффективнее использовать свой главный козырь, военно-морские силы:

В настоящее время нет такого царя, нет ни одного народа, которые были бы в состоянии задержать плавание вашего флота при его теперешнем оборудовании.

В этом месте Перикл (или, может быть, восхищающийся им историк) уже может перестать делать вид, будто Афины выделяются из числа прочих греческих городов исключительно в силу своего нравственного превосходства, то есть любви к свободе, равновесию и демократии. Афины, прямо заявляет этот государственный муж, управляют империей, и долг нынешнего поколения – удерживать это господство, даже если его приобретение было с этической точки зрения сомнительным.

Отрекаться от власти вам нельзя, хотя иные из страха и праздности и разыгрывают теперь роль честных людей; ведь власть ваша имеет уже вид тирании; захватить ее считается несправедливостью, отказаться от нее опасно.

Если Перикл действительно произнес эти слова, той цели, которой он непосредственно добивался, он ими не достиг. Он был отозван с должности стратега, то есть командующего, на которую избирался ежегодно в течение предыдущих пятнадцати лет и много раз на протяжении пятнадцати, им предшествовавших. Годом позже народ одумался и вновь избрал его, но он пал жертвой чумы, как и два его законных сына. В качестве последнего выражения благодарности государственному мужу непостоянное население города удовлетворило его просьбу о предоставлении гражданства сыну, которого он прижил от иностранки, своей возлюбленной Аспасии.

Какие же выводы – помимо восхищения литературным мастерством Фукидида – можно сделать из столь драматического описания славного взлета и плачевного краха первого в мире эксперимента в области народовластия? Действительно ли положение вещей пришло в упадок так быстро, всего за пару лет, и была ли основной причиной этого чума? Болезнь, несомненно, причинила Афинам тяжелейший урон: она унесла от четверти до трети населения и возвращалась в течение четырех лет. Она оказалась первым в цепи взаимосвязанных катастрофических событий, разворачивавшихся на протяжении трех десятилетий, – военных просчетов, нескончаемых внутренних раздоров между демократами и олигархами, яростных государственных переворотов и кровавых хунт – в конце концов завершившихся капитуляцией перед Спартой в 404 г. до н. э.

Не может быть сомнений и в том, что афинские политические процессы и политическая жизнь Афин в целом в течение этого периода становились грубее и циничнее, даже когда их правила более или менее соблюдались. Век государственных мужей сменился эпохой краснобаев. И тем не менее многие из нынешних антиковедов обращают особое внимание на другое обстоятельство. Непосредственные последствия чумы демонстрируют не хрупкость образа жизни Афин и афинской культуры, но их поразительную жизнестойкость.

За периодом чумы последовал десятилетний многосторонний конфликт, известный под названием Архидамова война[42]. Сколь бы ужасна ни была потеря населения, она не лишила город способности сражаться. В 429 г. до н. э. афинский флотоводец Формион одержал славную победу над более крупной эскадрой пелопоннесских судов вблизи своей собственной базы в Навпакте, близ устья Коринфского залива. Это сражение осталось в истории примером типичных для афинян мореходного мастерства и отчаянной храбрости.

В последующие годы конфликт то и дело вспыхивал то в одном, то в другом уголке греческого мира: Афины поддерживали в местных спорах условно «демократические» фракции в их борьбе против «олигархов», тяготевших к Спарте. Неизменной чертой этих столкновений был довольно непривлекательный образ действий Афин и афинских войск, которые вели себя скорее как расчетливые империалисты, нежели добродетельные сторонники демократических перемен. Но явного упадка сил и способностей Афин не было. Даже когда город действовал безжалостно, он соблюдал свои собственные демократические процедуры.

В 428 г. до н. э. олигархи, возглавлявшие четыре города на острове Лесбос, подняли мятеж против афинской гегемонии. Подавив его при помощи местных демократов, афиняне провели дебаты, запоминающееся описание которых оставил Фукидид, чтобы решить, как поступить с островитянами. Новый политический лидер по имени Клеон с наводящей ужас беспощадностью убедил Народное собрание предать все мужское население острова смерти; тут же был отправлен корабль с соответствующими распоряжениями.

Однако в течение следующих двадцати четырех часов афинское Народное собрание переменило свое решение. Более умеренный оратор по имени Диодот убедил сограждан, что будет разумнее принять менее жесткие меры и наказать только виновных. Его доводы были не этическими, а основанными на соображениях целесообразности. Жестокое наказание, утверждал более либеральный лагерь, оттолкнет союзников и побудит их к более отчаянному сопротивлению. Этот спор между двумя соперничающими школами империализма предвосхищал дебаты между тори Дизраэли и либералами Гладстона в викторианской Англии. В Митилену был поспешно отправлен еще один корабль с распоряжениями, отражающими более сдержанный курс, принятый в конце концов городом. Однако, несмотря на это послание милосердия, за участие в восстании были казнены до 1000 жителей острова.

Несмотря на все ужасы афинского мора и его последствий, в конечном счете он не был событием общемирового значения, сравнимым с эпидемией чумы, начавшейся в 540 г. н. э., возвращавшейся в течение двух столетий и уничтожившей римский мир[43], или с «черной смертью», начавшейся около 1350 г. и разрушившей феодальное общество средневековой Европы. Более того, есть данные, свидетельствующие о том, что афинская система успешно справилась с чумой; аномия была кратковременной. Взять хотя бы судьбу самого Перикла. Действительно, когда против него поднялось народное недовольство, его сместили с должности и судили; однако кажется важным то обстоятельство, что сделано это было не разъяренной толпой, а в соответствии с определенной законами процедурой.

Не менее впечатляет и непрерывность культурной жизни города, в том числе ежегодных театральных фестивалей, требовавших крупномасштабной и дорогостоящей подготовки. Как отмечает современный американский исследователь Дженнифер Т. Робертс, изучающая войну со Спартой, в 429 г. до н. э. афиняне увидели трагедию Софокла «Царь Эдип», ставшую вехой мировой литературы. Помимо того что она вдохновляла психоаналитиков XX в., она поднимала некоторые темы, весьма актуальные для зрителей, измученных войной и болезнью. Постановку этого шедевра, в которой могли участвовать более тысячи человек, вряд ли можно считать признаком безнадежного расстройства дел города. Изображение царя, пытающегося смягчить гнев Аполлона, который принимает форму смертельного мора, должно было найти отклик у афинян, до некоторой степени подозревавших, что и их город нанес оскорбление богу света и пророчеств.

Еще более поразительным свидетельством несгибаемо демократической и свободолюбивой культуры города является пьеса «Ахарняне» (жители сельского дема Ахарна, располагавшегося к северу от Афин), самое раннее из сохранившихся произведений великого комедиографа Аристофана, впервые поставленное в 425 г. до н. э. В первой сцене мы знакомимся с Дикеополем, сердитым, напыщенным пожилым крестьянином, сидящим на вершине Пникса в ожидании начала дебатов в афинском Народном собрании. Он рассказывает, как он устал от продолжающейся войны со Спартой, и восклицает, что гораздо больше хотел бы проводить время в собственном хозяйстве, занимаясь производством уксуса и чеснока. По ходу пьесы он заключает своего рода сепаратный мир со спартанцами, но вскоре подвергается преследованиям соседей, разъяренных тем ущербом, который причинило их владениям спартанское войско, и твердо намеренных отомстить за него. По мере развития сюжета становится ясно, что голосом Дикеополя говорит сам Аристофан, отвечающий на обвинения Клеона, главного в городе сторонника войны, нашедшего в его предыдущей пьесе, «Вавилоняне», якобы крамольные мысли.

Вероятно, этот эксцентричный фарс говорит нам о подлинной природе афинской демократии – как о ее жизнестойкости, так и об опасностях, которые ей угрожали, – гораздо больше, чем все риторические пируэты Перикла. Он показывает, что внутри Афинского государства существовали глубокие противоречия между городом и окружающей его сельской местностью, а также между соперничающими сельскими фракциями. Военная стратегия Перикла предполагала укрытие всего населения за городскими стенами, доходившими до самого моря. Сельским жителям приходилось покидать свои хозяйства и временно переселяться под защиту мощных укреплений. По сути дела, Афины превращались в пресловутый «непотопляемый авианосец», надежный, неприступный и имеющий гарантированный выход к гаваням, которые были необходимы для отправки морских экспедиций и снабжения жизненно необходимым продовольствием. Все, что происходило за городскими стенами, считалось менее важным. В таком расчете, несомненно, была своя холодная логика.

Но чрезмерное скопление населения в пределах города явно было одной из основных причин возникновения эпидемии. Даже в те дни распространение инфекционных заболеваний, вероятно, казалось темной стороной глобализации, обнажившей опасности расширения свободной торговли и взаимодействия между людьми. Такие же разговоры можно было слышать и во время эпидемии «черной смерти», да и во время пандемии COVID в начале XXI в. Было ли это главной причиной, по которой народ обратился против почитаемого государственного мужа? С одной стороны, роль Перикла в создании условий, способствовавших распространению мора, кажется очевидной, даже объективно обоснованной причиной народного недовольства, обращенного лично на него. С другой стороны, стоит помнить, что в античном мире не было ясного понимания механизмов распространения заболеваний; такие несчастья чаще приписывали гневу Аполлона. Профессор Робертс полагает, что более вероятной причиной временного падения Перикла было попросту недовольство ведением войны.

Однако и сельские волнения, представленные в комедии, тоже, несомненно, выглядят довольно правдоподобно. Каковы бы ни были другие последствия выбора стратегии отступления под защиту городских стен, она означала, что город даже не пытался помешать спартанцам разграблять окрестные поля. Поэтому одни из сельских жителей становились пацифистами, а другие – милитаристами, стремившимися покарать агрессора. Собственно говоря, кажущиеся бессвязными неистовые речи Дикеополя несколько проясняют торжественные речения в произошедшем пятью годами ранее выступлении Перикла. В атмосфере по-настоящему острых разногласий между горожанами и крестьянами, на жизнь которых война повлияла настолько по-разному, государственный муж, возможно, ощущал настоятельную необходимость подчеркнуть, насколько всеобщими были блага, которые давал статус афинского гражданина. Грубо говоря, Перикл хотел подчеркнуть следующее соображение: вопреки мнению, распространенному в настоящий момент, особенно среди недовольных крестьян, вынужденных оставить свои дома, все афинские избиратели – совладельцы и бенефициары необычайно благородного предприятия, отдать жизнь за которое – настоящая честь.

Несмотря на всю возвышенность этих идеалов, в речи Перикла есть одна фраза, кажущаяся, по нынешним понятиям, совершенно ужасающей. У нее тоже может быть объяснение, связанное с насущными потребностями момента. Речь идет о том, как Перикл призывает афинских женщин проявлять скромность и сдержанность:

Если я должен упомянуть и о доблести женщин, которые останутся теперь вдовами, то я выскажу все в кратком увещевании: быть не слабее присущей женщинам природы – великая для вас слава, особенно если возможно менее громко говорят о ней в среде мужчин в похвалу или порицание.

Другими словами, порядочные женщины должны вести себя так, чтобы их не было ни видно, ни слышно. Британский антиковед Эдит Холл считает, что именно в этот момент Перикл, возможно, опасался неконтролируемой реакции женщин, привычных к роли ритуальных плакальщиц. На частных греческих похоронах от женщин, лишившихся близких, ожидалось, что они будут активно участвовать в скорбных церемониях, в том числе обмывать мертвых, бить себя в грудь, раздирать ногтями собственные щеки, колотить по земле кулаками и петь погребальные плачи[44].

Организуя пышные государственные похороны, Перикл выводил всю связанную с ними деятельность из сферы частной жизни и, возможно, опасался, что реакцию плакальщиц, которых держали на некотором удалении от тел погибших, будет трудно контролировать. Профессор Холл, которая явно не ищет извинений для Перикла, добавляет, что, каким бы ни был контекст, его слова, обращенные к родственницам павших, «ярко напоминают нам, что Афины классической эпохи были милитаризованным обществом жестокого патриархата».

Наверное, мы никогда точно не узнаем, в самом ли деле Перикл боялся лобби скорбящих женщин, но это вполне возможно. Даже в самых патриархальных обществах матери павших воинов могут образовывать могущественную силу, как можно было увидеть на примере российских женщин, сыновья которых погибли на чеченской войне 1994–1996 гг.

По иронии судьбы место произнесения этой речи на кладбище Керамика находится неподалеку от одного из самых проникновенных изображений женского достоинства, оставшихся от Древних Афин, – мраморной надгробной стелы, воздвигнутой в память женщины по имени Гегесо. Она показана сидящей в откровенных одеждах и беседующей со служанкой; обе женщины держат шкатулку с драгоценностями. Эта скульптура – выдающийся пример строгого изящества и мастерства в изображении людей. Во время Пелопоннесской войны такие тщательно проработанные надгробные памятники переживали своего рода странное возрождение: по-видимому, война усилила (по меньшей мере у тех, кто мог себе это позволить) стремление чествовать индивидуальные человеческие жизни. Стела выполнена из пентелийского мрамора, как и скульптуры, украшающие Акрополь. Сколь бы жестоким ни был патриархат этого общества, в некоторых случаях оно умело чествовать и почитать женщин и взаимодействия между женщинами, даже принадлежащими к разным общественным классам. Кладбище Керамика и его «улицу мертвых», на которой стоит стела Гегесо (точнее, ее копия: оригинал находится теперь в Национальном археологическом музее), непременно посещают все гости Афин, желающие приобщиться к древнему городу в атмосфере более спокойной, чем та, которую можно найти на многолюдном ныне Акрополе.

Около 1994 г., когда строилась станция метро «Керамик», были найдены останки приблизительно девяноста жертв чумы, в том числе десяти детей. Чего так и не нашли – потому что всерьез и не пытались, – так это могилу Перикла. В конце XX в. два выдающихся греческих археолога незадолго перед смертью и независимо друг от друга признались историку искусства Евфросинии Доксиадис, что точно знают, где он похоронен. По их словам, могила этого государственного деятеля находится под клубящимся дымом и плавящимся от жары асфальтом улицы Пиреос, магистрали, ведущей из не слишком фешенебельной части центра Афин в порт Пирей. В наши дни приблизительно в этом месте стоит строительный магазин немецкой компании[45]. Однако пока гранды греческой археологии не сумеют убедить государство в необходимости раскошелиться на раскопки под проспектом и сооружение небольшого путепровода над ними, могилу политика, вероятно, так никто и не потревожит.

Каковы бы ни были тайные цели великой речи Перикла, не вызывает сомнений, что и Перикл, и другие, гораздо более бесчеловечные деятели, которые заняли впоследствии его место, стремились получить как можно бо́льшую свободу вести войну так, как считали нужным. С точки зрения афинян, ведение войны на территории неприятеля обычно означало использование главного стратегического преимущества города – превосходства его военно-морских сил. В этом отношении влияние Перикла ощущалось еще долго после его смерти.

Вскоре после его кончины новый командующий по имени Демосфен (которого не следует смешивать с великим оратором того же имени, жившим столетием позже) провел несколько все более успешных морских походов и установил хорошо защищенные аванпосты, окружавшие Пелопоннес. После огромных потерь населения Афин в результате мора набор экипажей и снаряжение кораблей, несомненно, стали делом гораздо более трудным, так как свободных граждан, желающих и способных зарабатывать на жизнь за веслами, стало меньше, но их нехватку, по-видимому, восполняли чужеземцы и рабы. В качестве объяснения жизнестойкости города исследователь древнегреческой политики профессор Джосайя Обер подчеркивает «демократические преимущества», имевшиеся у афинян и других обществ, основанных на принципах свободы слова и широких избирательных прав. Прочная демократия, как описывает ее этот ученый, – это демократия, граждане которой видят выгоду в объединении своих знаний и сил и не стремятся обмануть систему даже там, где это возможно.

Древние Афины в общем и целом соответствовали этому критерию, чего нельзя сказать о множестве нынешних государств. В лучшие свои времена афинская демократия также высоко ценила правдивость и тот принцип, что при наличии свободы слова истина неизбежно вытесняет ложь. Эта традиция сохранилась настолько, чтобы придать городу поразительную способность восстанавливаться после сокрушительных потерь населения. В годы, последовавшие за чумой, когда у власти оказались демагоги, эти демократические ценности явно ослабли, но все же не исчезли. Тот факт, что могущество афинского флота не стало меньше, был одним из признаков политического здоровья города.

Однако продолжавшаяся война со Спартой с каждым годом становилась все более жестокой. Можно сказать, что кое в чем демократические Афины вели войну более бесчестными методами, чем авторитарная Спарта. Афиняне нанесли врагу тяжелый удар, захватив аванпост на крошечном острове Сфактерия вблизи Пилоса, порта на юго-западной оконечности Пелопоннеса. Этот город прославился благодаря упоминаниям «песчаного Пилоса», твердыни царя Нестора, у Гомера.

Афинский гарнизон переманил на свою сторону илотов, или второсортных граждан Спарты, охотно перешедших на службу к врагу. Спартанцы, обеспокоенные возможностью общего восстания своих подданных, попытались нанести ответный удар, но в 425 г. до н. э. потерпели поражение в сражении при Пилосе, после чего группа спартанских воинов оказалась заперта на Сфактерии, что дало афинянам важное преимущество. Афинский командующий Демосфен по-прежнему не мог добиться окончательной победы, и его младший соперник Клеон убедил Народное собрание города позволить попытаться ему. Ему удалось захватить в плен 300 спартанских пехотинцев в полном вооружении. Для города, в котором элитные воинские подразделения были весьма малочисленны, это было тяжелым ударом. Затем афиняне объявили, что в случае новых нападений спартанцев на Афины пленные будут убиты. Спартанцы ответили на это чрезвычайно энергично и даже преодолели свою неприязнь к дальним походам.

Брасид, спартанский полководец, не уступавший упорством Клеону, пошел на Амфиполь, афинскую колонию на севере Греции, расположенную рядом с серебряными рудниками, которые были для Афин жизненно важным источником дохода. Историк Фукидид, умевший воевать не хуже, чем писать, выступил во главе отряда, попытавшегося – и не сумевшего – помешать спартанцам захватить Амфиполь. За это поражение Фукидид был наказан изгнанием, в котором у него была масса времени на завершение великой хроники этой войны. В сражении при Амфиполе погибли и Брасид, и Клеон, после чего и Спарта, и Афины возжаждали передышки. Афиняне отпустили заложников, а спартанцы оставили города, только что захваченные Брасидом. В 421 г. до н. э. было заключено перемирие, названное Никиевым миром по имени афинского военачальника, договорившегося о нем.

После целого десятилетия изматывающих военных действий афиняне, вероятно, отчасти утратили вкус к громогласному коллективному самовосхвалению, но вовсе не были обессилены или совершенно деморализованы. Однако у истории речи Перикла с ее величественными призывами к свободе и невольными проявлениями отвратительного сексизма был один любопытный постскриптум в виде некоего загадочного текста, написанного лет через сорок или пятьдесят после этой речи.

Загадка эта касается той роли, реальной или кажущейся, которую играла в афинской политике, а может быть, и в афинских общественных дискуссиях Аспасия, женщина, бывшая предметом страстной любви Перикла. Она родилась около 470 г. до н. э. в Милете[46] – торговом порту, достигшем процветания задолго до Афин. Поскольку она не имела афинского гражданства, а приехала из другого города, ее официальное положение было весьма низким. По иронии судьбы снижения статуса чужестранок добился в своем городе именно Перикл, проведший закон, по которому гражданство предоставлялось только тем, чьи оба родителя были афинянами. Но Аспасия, по-видимому, сумела обратить свое положение чужестранки к своей же пользе. У нее не было никаких прав, которые давало гражданство (у женщин эти права в любом случае были чрезвычайно скромными), но зато ее не связывали и никакие правила.

Поскольку она была единственной любовью всей жизни Перикла (в его официальном браке с афинянкой чувства, по-видимому, не было)[47], он явно уделял ей чрезвычайно много внимания. В текстах, написанных афинскими мужчинами, ее изображают в виде своего рода куртизанки или гейши, женщины, которая льстила своим вниманием высокопоставленным мужчинам и готовила учениц, обучая их тому же. Некоторые, не стесняясь в выражениях, просто называли ее содержательницей публичного дома.

Рассказывали, что именно она уговорила своего супруга Перикла энергично вмешаться в конфликт, вспыхнувший в 440 г. до н. э. между ее родным Милетом и соседним островом Самосом. (Так ли это было, сказать невозможно: усмирение самосцев было в интересах государства и по многим другим соображениям, одним из которых была опасность, что в раздоры может вмешаться Персия.)

Необузданный сатирический фарс наподобие «Ахарнян» не был бы полным без шуток над Аспасией. На самом-то деле, ворчит Дикеополь, главным поводом для большой внутригреческой войны была та история, когда портовые громилы из Мегары украли каких-то девок из заведения Аспасии. Именно эта наглость, добавляет он, побудила Перикла наложить на мегарян торговое эмбарго – последнее (в реальности, а не только в комической фантазии) действительно было одной из искр, из которых разгорелся великий конфликт.

Но самым загадочным из всех литературных свидетельств, касающихся Аспасии, остается короткий диалог под названием «Менексен». В начале IV в. до н. э. великий философ Платон обильно писал о жизни и мыслях Сократа, изображая его в виде блестящего, эксцентричного мудреца, который посещал улицы и дома Афин, но сам ничего не записывал. В одном из этих платоновских текстов описывается беседа Сократа с человеком по имени Менексен, афинянином, стремящимся добиться успеха на политическом поприще, имя которого по случайности совпадает с именем малолетнего сына самого философа. Сократ зачитывает своему другу поминальную речь по погибшим на войне, которой, как он говорит, научила его Аспасия.

В некоторых аспектах надгробное слово Сократа оказывается чуть более традиционным, чем знаменитая речь, которую приписывают Периклу; в нем есть благочестивые упоминания богов и самых ранних эпизодов афинской мифологии, а некоторые из наиболее неприглядных глав недавней истории Афин искусно замалчиваются. Где-то в середине этого разговора Сократ упоминает как о чем-то всем хорошо известном, что именно Аспасия была истинным автором величайшей речи, произнесенной государственным мужем, ее возлюбленным, – речи, считающейся также одним из величайших произведений ораторского искусства всех времен, – другими словами, надгробного слова Перикла по погибшим на войне.

Могло ли это быть правдой? Текст «Менексена» настолько труден для понимания, что многие исследователи просто не занимались им. Те же, кто все же пытался в нем разобраться, предлагают много разных толкований. Одни видят в нем сатиру на весь жанр помпезных надгробных речей; другие убеждены в том, что Платон, отнюдь не бывший поклонником демократии, таким образом пытался очернить память Перикла, которую многие считали священной.

Профессор Мюнхенского университета Питер Адамсон видит в речи, которую декламирует Сократ, литературный конструкт, образы которого специально подобраны противоположными тем, что использованы в более знаменитой речи Перикла. Перикл призывает афинских мужчин полюбить город, как возлюбленную. Напротив, в «Менексене» Сократ называет афинскую землю матерью, вскормившей воинов, а политические институты города играют у него роль отца. Упоминание Аспасии, супруги политического отца города, может быть способом подчеркнуть материнскую роль Афин.

Существуют разные замысловатые, изобретательные варианты прочтения этого текста. Но может быть и так, что звучные слова Перикла, в том числе и обращение к афинским женщинам с советом, чтобы их было не видно и не слышно, и в самом деле были написаны, полностью или отчасти, женщиной – той, что не была афинянкой и не получала от афинской демократии никакого блага.

5

Яркие сумерки

(421–405 до н. э.)

Алкивиад и его личность. Дружба с Сократом. – «Пир» как портрет афинского декаданса – сицилийский поход и осквернение герм. – Непостоянные приверженности Алкивиада и их воздействие на Пелопоннесскую войну. – В 405 г. до н. э. Лисандр уничтожает афинский флот при Эгоспотамах, что приводит к капитуляции Афин. – Культура и театр по мере приближения поражения Афин

За последние два десятилетия V в. до н. э. Афины видели вспышки нравственного и художественного великолепия, ошеломляющие военные катастрофы, ожесточенные внутренние конфликты и всплеск общественных страстей, с которыми не всегда могли справиться предохранительные клапаны демократии. В двух случаях, когда клики могущественных деятелей захватывали власть и терроризировали своих противников, существование демократической системы прерывалось.

Во всем этом можно видеть либо признаки ограниченности демократии, либо же свидетельство замечательной жизнеспособности системы совместного управления всеми гражданами (мужского пола). В конце концов, после каждой кровавой интерлюдии эта система поразительно быстро возрождалась. Афины лишились стен, империи и всех притязаний на роль стратегического повелителя всего греческого мира. Но город все еще не перестал быть ни участником вечного состязания между греческими городами-государствами, ни лабораторией для дерзких политических экспериментов.

Воображение последующих поколений – как, вероятно, и современников – в эти бурные годы из числа афинян будоражили два персонажа. Один из них был обаятельным, чарующим интриганом, любителем житейских наслаждений; другой – малоприятным, безучастным мудрецом не от мира сего, размышлявшим о смысле и тайнах нашего земного существования. Этот человек, Сократ, был приземист и курнос; он славился своей безобразной внешностью и неряшливостью в городе, высоко ценившем мужскую красоту и ухоженность. Его младший современник, Алкивиад, был одарен ошеломляющей красотой: Плутарх пишет, что «всегда, во всякую пору его жизни, она была в полном цвете», хотя точных подробностей его внешности нам почти не сообщает. Если центральные годы золотого века Афин всегда будут ассоциироваться с суровой, сдержанной фигурой Перикла, главенствующее положение в финальной части этого периода занимает человек столь же аристократического происхождения, но проявлявший свои таланты диаметрально противоположным образом.

Рассказы о детстве Алкивиада рисуют образ нестерпимого высокомерия и себялюбия, порождавших в нем безграничную уверенность в том, что любые правила могут быть переписаны в его пользу. Стремясь победить в борцовском поединке, он запустил зубы в руку противника; когда же тот обвинил Алкивиада, что тот кусается «как баба», самоуверенный юнец ответил: «Нет, как лев!» Когда телега чуть не проехала по костям, которые он бросал во время игры с друзьями, он лег поперек дороги, чем вынудил возницу остановиться. Он отказывался учиться игре на флейте, утверждая, что это обезобразит его лицо.

Но и помимо подобных историй у нас есть некоторые конкретные факты о происхождении Алкивиада, проливающие свет на его характер. Его отец, Клиний, погиб в 447 г. до н. э. в битве при Коронее; до этого он сделал блистательную военную карьеру и, в частности, снарядил на собственные средства военное судно и командовал им в сражении с персами. Мальчика взял на воспитание один из родственников – не кто иной, как фактический повелитель Афин, Перикл. По материнской линии он происходил из аристократического рода Алкмеонидов, основателей афинской демократии и, как считалось, наследников родового проклятия[48].

Утрата одного из родителей, тем более если это был человек выдающийся, в раннем возрасте и последующее взросление с сознанием своей незаурядности способны приводить к непростым результатам. Иногда они могут породить сильное честолюбие и ощущение права на грандиозные притязания: Алкивиад был превосходным примером именно такого случая. В юности он был умен и обаятелен и не пытался скрывать свои дарования. Тем страннее кажется его связь с Сократом. Самым известным из качеств Сократа была его обезоруживающая скромность, его причудливые заверения, что, даже если кто другой что-нибудь и знает, он лично не знает ничего. В этом, как и в нескольких других отношениях, эти двое были полной противоположностью друг другу.

Тем не менее судьбы этих двух совершенно несхожих афинян были тесно переплетены, прежде всего на поле боя. В начале великой войны между Афинами и Спартой, когда Алкивиаду было лет двадцать, он служил в войске города, осаждавшем удаленный город Потидея в Северной Греции. Эта кампания запомнилась в Афинах своими необычайными тяготами, связанными отчасти с зимами, гораздо более холодными, чем было привычно афинянам, а отчасти – с начинавшейся вспышкой мора. Там Алкивиад оказался в непосредственной близости от эксцентричного мудреца. Как пишет Плутарх:

…Его соседом в палатке и в строю был Сократ. В одной жаркой схватке оба сражались с отменным мужеством, но Алкивиад был ранен, и тогда Сократ прикрыл его своим телом, отразил нападавших и таким образом спас от врагов и самого Алкивиада, и его оружие … [Когда] оказалось, что военачальники, из уважения к знатному роду Алкивиада, хотят присудить почетный дар ему … Сократ … первым высказался в его пользу, предложив наградить его венком и полным доспехом[49].

Пути двух несхожих воинов снова пересеклись после поражения, которое афиняне потерпели от беотийских союзников Спарты в 424 г. до н. э. при Делии. На сей раз Алкивиад был в коннице, как и подобало молодому человеку, достаточно богатому, чтобы содержать чистокровных коней для скачек и войны. Он заметил покрытого грязью, но не утратившего достоинства Сократа, который пешком выводил других в безопасное место. Алкивиад остался сопровождать друга, пока тот не оказался вне опасности, хотя враг жестоко теснил отступавших и то и дело отрезал их отход.

Но самая знаменитая встреча Сократа с Алкивиадом произошла вовсе не на поле битвы. Ее сценой стал манерный, фешенебельный литературный салон, воплощение безопасности и утонченности, которыми афинская элита по-прежнему окружала себя, несмотря на бушевавшую неподалеку войну. Подробности этого рассказа, вероятно, вымышлены; они могут быть результатом слияния и украшения множества разных бесед и сцен, имевших место в реальности. Однако «Пир» Платона позволяет ощутить ту причудливую смесь одухотворенности, разгула, идеализма и цинизма, которой были окрашены жизнь и разговоры афинской культурной элиты в период ее высочайших достижений.

В самом деле, если и есть две сцены, лучше всего запечатлевшие афинскую жизнь в эпоху сумерек величайшей славы этого города, то «Пир» – одна из них. Вторая – это завораживающе величественная казнь (или, в некотором смысле, принудительное самоубийство) Сократа в 399 г. до н. э., произведенная после суда, на котором он был призван к ответу за свои так называемые преступления против города. Одним из них было воспитание опасных личностей, далеко не последней из которых был уже покойный военачальник Алкивиад.

В «Пире» описывается празднество, продолжающееся всю ночь в доме талантливого поэта Агафона, только что получившего первый приз в ежегодном конкурсе трагедий. Таким образом, считается, что это собрание происходит в 416 г. до н. э., хотя описание Алкивиада соответствует скорее более раннему периоду его жизни. Как бы то ни было, если мы примем эту датировку, это означает, что с тех пор, как Афины и Спарта согласились на ничью в своем гигантском военном состязании, прошло пять лет, но за это время мир в регионе уже несколько раз нарушался из-за политических маневров, в которых весьма активно участвовал и Алкивиад; на горизонте маячит новая всеобщая война. Ничто из этого не отменяет того факта, что в городе по-прежнему пишут и оценивают великолепные поэтические произведения, все так же ставят комедии, сбивающие спесь с важных шишек, а скульпторы продолжают создавать прекрасные памятники и храмы.

Стоит отметить и место действия «Пира» – частное жилище, в которое можно попасть с улицы. Как замечали иногда посетители Афин, частные дома этого города были довольно скромными по сравнению с великолепием мест общественных. В том мире – и том климате – многие из важнейших событий жизни происходили на открытом воздухе. Однако дома людей состоятельных ни в коем случае не были трущобами. Дом Агафона – это не вилла, стоящая на отдельном участке; вероятнее всего, он имел вид двора с двумя главными приемными залами, одна из которых предназначалась для мужчин, а вторая – для женщин.

Как можно видеть и в нынешних греческих городских пространствах, от афинской Плаки[50] до беленых переулков эгейских портов, дом самого скромного вида, вход в который находится на какой-нибудь узкой и извилистой улочке, внутри может оказаться изящным и просторным. Дома Древних Афин, как большие, так и маленькие, часто бывали окружены обнесенным стеной садом. Строились дома по большей части из глины и потому осыпались и требовали постоянного ремонта. Это объясняет, почему их сохранилось так мало. В богатом доме по меньшей мере полы были каменными.

В приемной зале для мужчин – андроне (ανδρών) или андронитиде (ἀνδρωνῖτις) – вдоль стен стояли великолепные резные ложа. В достаточно роскошном доме пол этого помещения мог быть мозаичным, с изображением какой-нибудь классической сцены. (Алкивиад, желавший похвастаться своим необычайным богатством, уговорил известного художника, которому было привычнее создавать произведения по государственным, а не частным заказам, украсить его афинский дом настенными росписями.) Как и в более поздних домах османской эпохи, в доме были отдельные помещения, в которых распоряжались – готовили еду, ткали – женщины. Когда мужчины собирались на серьезные светские мероприятия, предполагавшие живые, остроумные беседы, обильную, но сравнительно незамысловатую еду и вино, должным образом разбавленное, чтобы его можно было пить в течение всего долгого вечера, женщины держались в стороне.

В «Пире» описан мир, в котором господствуют мужчины, по умолчанию считающиеся бисексуальными. У них есть жены и супружеские обязанности, причем отнюдь не формальные: брак дает законных наследников, и прелюбодеяние считается тяжким преступлением. Но также предполагается, что у этих самонадеянных мужчин есть возможность проводить время с другими партнерами любого пола. Неисправимо эксцентричный Сократ, сын каменщика, ощущает себя в этом обществе вполне комфортно, но в то же время стоит выше его. Даже находясь среди пыжащихся щеголей, этот философ подчеркнуто безразличен к своей одежде и обычно ходит босой, собирая пыль.

Однако вечер, описанный в «Пире», оказывается исключением. Последователь Сократа Аристодем встречает учителя на улице и, к своему удивлению, видит, что тот привел себя в порядок и даже надел изящную обувь. Сократ объясняет, что принарядился из уважения к хозяину вечера, Агафону, который только что получил совершенно заслуженную награду. Далее Сократ весело предлагает ученику тоже прийти на празднование, пусть и без приглашения. В этом тесном кругу незваные гости – дело вполне допустимое. Они некоторое время идут вместе, а затем Сократ чувствует потребность остановиться и подумать, так что он отправляет Аристодема вперед одного. К тому времени, как философ в конце концов приходит на место, ужин уже идет. Собравшиеся острословы решают пить не спеша, чтобы достичь состояния, подходящего для философской беседы. Флейтистку отсылают играть в женских покоях. Теперь можно начинать чисто мужские развлечения, и собравшиеся заводят дискуссию о природе любви.

В их разговоре содержится множество умеренно комических фантазий, но есть моменты, когда он воспаряет до гораздо более высокого уровня, почти до небес. Забавно участие в беседе комического поэта Аристофана. За болтовней скрываются личностные и политические конфликты, часть которых способны стать смертельными. В 423 г. до н. э., в самый разгар войны, Аристофан поставил совершенно необузданный фарс под названием «Облака»[51], в котором было и абсурдно карикатурное изображение Сократа, висящего в корзине и рассуждающего о бессмысленных научных вопросах. В число других персонажей входят ворчливый старик Стрепсиад и его расточительный сын Фидиппид. Отчаявшийся отец пытается убедить своего ленивого отпрыска поступить в «мыслильню» – школу, якобы возглавляемую Сократом, где можно научиться убедительно выступать за любую сторону в любом деле. Поскольку сын энтузиазма не проявляет, Стрепсиад решает сам проверить, какого рода товаром торгует Сократ.

Можно было бы подумать, что речь идет о вполне безобидных шутках, но на самом деле пьеса затрагивала некоторые чрезвычайно деликатные темы. В конце концов оказалось, что эти «шутки» касались вопросов жизни и смерти. Карикатурное изображение Сократа, в котором Аристофан исказил как его манеры, так и его интересы, впоследствии использовалось в качестве доказательства на суде над философом. В описываемое же время драматург Аристофан боролся за собственное выживание, после того как главный милитарист Клеон обвинил его в том, что его произведения якобы бесчестят город.

Вышучивая Сократа и связывая его – причем ложно – с теми, кто действительно брался за плату выступать по сложным делам, Аристофан, возможно, пытался спасти собственную шкуру и подольститься к некоторым закоренелым консерваторам, считавшим, что демократия зашла слишком далеко. Согласно одному из толкований, Стрепсиад – это изображение Перикла (умершего совсем недавно и все еще слишком почитаемого, чтобы на него можно было нападать напрямую), а Фидиппид – безрассудный приемный сын этого государственного мужа, Алкивиад.

Однако в «Пире» нет открытого выражения неприязненных отношений между Аристофаном, Сократом и другими представителями афинской культурной элиты. Все они, по-видимому, рады выпивать и размышлять вместе и не выказывают явного страха совместной же гибели. В качестве вклада в дискуссию о любви Аристофан высказывает предположение, что изначально у людей было по два лица, четыре ноги и четыре руки, пока завистливый Зевс не разделил их надвое. Именно поэтому каждый из нас всю жизнь ищет «свою половину» – которая может быть противоположного или того же пола, смотря по тому, каковы были свойства исходного четвероногого существа, из которого получился этот человек.

Когда очередь доходит до Сократа, тон резко изменяется. Он выступает с красноречивым гимном, прославляющим те все более высокие сферы, в которых может действовать любовь. От сексуального влечения к одному конкретному человеческому телу – к восхищению человеческой красотой вообще – к любви к прекрасным умам и знанию – и, наконец, к любви и пониманию красоты в ее чистом и неприкрашенном виде: «Достигнув конца этого пути, [ищущий] вдруг увидит нечто удивительно прекрасное по природе …»[52]

Этот идеал духовного экстаза лежит в самом сердце мировоззрения, которое Платон разработает в течение следующих десятилетий. Мы никогда не узнаем наверное, насколько эти слова отражают действительные воззрения Сократа, а насколько они – проекция Платона. Во всяком случае, в «Пире» говорится, что и сам Сократ не претендовал на авторство этих возвышенных мыслей. По его словам, он услышал их от таинственной мудрой женщины по имени Диотима. Все женское было практически исключено из общественной жизни этого мира – и все же находило способы вернуться в нее, даже когда флейтисток выставляли за дверь.

Внезапно вечеринку прерывает сексуальная неопределенность другого рода. На улице раздается громкий шум, затем в двери стучат. На пороге обнаруживается компания хмельных гуляк во главе с самым блистательным из афинян, Алкивиадом, волосы которого украшены плющом, фиалками и лентами. Он входит и, извиняясь за свое нетрезвое состояние, увенчивает хозяина дома, Агафона, одновременно заводя перепалку с Сократом, своим старым другом и наставником: «Почему ты умудрился возлечь именно … рядом с [Агафоном, ] самым красивым из всех собравшихся?»

Затем Алкивиад, язык которого развязан, но мысли не спутаны, тоже пускается в панегирик, но не любви вообще, а Сократу, безобразному старику, обескураживающее великолепие которого волнует его сильнее, чем это по силам кому бы то ни было другому. «Когда я слушаю его, сердце у меня бьется гораздо сильнее, чем [в религиозном исступлении], а из глаз моих от его речей льются слезы …» Несмотря на всю несообразность этого лепета, в порыве Алкивиада есть нечто трогательное. Это человек непревзойденно себялюбивый, наделенный красотой, богатством и смелостью, которые могут привлечь к нему почти любого в Афинах. Но больше всего его восхищает человек, которого он не может покорить и удержать, – курносый умник, который ему симпатизирует, но видит его насквозь; человек, предпочитающий смотреть не на наружность вещей, а в их суть. Сократ волнует и тревожит его, как никто другой.

Собственно говоря, «Пир» – не единственное у Платона описание встречи между Алкивиадом и Сократом. У него есть целый диалог, «Алкивиад I», посвященный их беседе, в которой Сократ расспрашивает молодого человека о его желании земных успехов и богатств и мягко показывает ему, насколько тщетны эти устремления. Однако это произведение – явный литературный вымысел. «Пир», вероятно, тоже не является точной записью подлинных событий, но он изображает мир, который, несомненно, существовал на самом деле, и позволяет ощутить дух бесед определенного рода.

Чтобы представить себе мир Алкивиада и его сотрапезников, может быть полезно вспомнить эгоистичное декадентство британской аристократии конца XVIII в. или буйных, избалованных оксфордских студентов 1930-х, которых описывал Ивлин Во. Или же проказы престижных студенческих тайных обществ наподобие клуба «Череп и кости», в котором состоял старшекурсником Йельского университета будущий президент США Джордж У. Буш[53].

По правде говоря, Алкивиад не только разглагольствовал на шумных сборищах. Хотя он вырос в доме Перикла, ему не удалось впитать серьезность и целеустремленность этого государственного мужа, зато он унаследовал от него уверенность в том, что рожден сыграть руководящую роль в определении судеб города. Способствовало этому и богатство. Он женился на Гиппарете, дочери до неприличия богатого афинянина: ее приданое еще более увеличило его и без того немаленькое состояние.

Во время и после переговоров, закончившихся непрочным миром между Афинами и Спартой в 421 г. до н. э., он, действуя чрезвычайно коварно, превзошел своего старшего соперника Никия, придерживавшегося более умеренных взглядов, в борьбе за главенствующее положение в афинской политике. Поскольку у семьи Алкивиада были тесные связи со Спартой, сначала он ожидал, что ему будет поручена какая-нибудь роль на мирных переговорах. Обманувшись в этих надеждах, он стал самым бессовестным образом мешать заключению соглашения. Никий хотел, чтобы мир был прочным, но Алкивиад искусно делал все, чтобы результат получился прямо противоположным. Пытаясь расшатать заключенный мир, он подстрекал город Аргос бросить вызов господству Спарты в Пелопоннесе.

Около 420 г. до н. э. в Афины по приглашению Никия прибыла спартанская делегация, у которой были полномочия на проведение переговоров по любым вопросам, оставшимся неразрешенными в мирном договоре. Алкивиад убедил спартанцев занизить свой ранг, не признавать, что они уполномочены договариваться по важным вопросам, а положиться на его доскональное знание афинских дел. Когда они последовали этому совету, он публично обвинил послов в двуличии и неблагонадежности.

Но в 418 г., когда при Мантинее в центральной области Пелопоннеса произошло одно из крупнейших сражений этой войны, в котором спартанцы разбили войско аргивян, Алкивиаду каким-то образом удалось избежать обвинений. Соперничество между порывистым Алкивиадом, самодовольная беззаботность которого привлекла множество поклонников, и более осторожным Никием привела к последнему в политической истории Афин случаю использования остракизма. Прибегнуть к остракизму предложил политик по имени Гипербол, беспринципный горлопан, который, похоже, был чем-то вроде уменьшенной копии Алкивиада. Возможно, он мечтал занять место хвастливого Алкивиада, если бы того удалось изгнать. Как бы то ни было, оба титана городской политики, Алкивиад и Никий, почувствовали опасность. Они ненадолго объединили силы и добились, чтобы больше всего голосов против получил сам Гипербол. После этого остракизм вышел из употребления. Видимо, идее о том, что весь правящий класс можно очистить, удалив всего лишь одного человека, было место в более невинной эпохе.

Если верить описанию Платона, Алкивиад по-прежнему мог вести себя как избалованный скороспелый юнец, когда ему было далеко за тридцать и он уже имел большое влияние на дела города. Что бы мы ни думали о хронологической точности Платона, в одном он, видимо, был прав: Алкивиад мог быть чуть ли не одновременно игривым, как ребенок, и коварным и расчетливым, как змея.

В 415 г. до н. э. два афинских лидера вновь сошлись в поединке, и на этот раз ставки были выше, чем когда-либо ранее. Городу нужно было принять судьбоносное решение: ввязываться ли в дела крупного и богатого острова Сицилия, расположенного в 900 километрах к западу. Находящийся на западе Сицилии город Сегеста, незадолго до этого вступивший в союз с Афинами, попросил помощи в отражении нападений соседнего города, Селинунта, который, в свою очередь, пользовался поддержкой могущественных Сиракуз, союзных со Спартой.

Алкивиад соблазнял Народное собрание образами огромной стратегически важной добычи, которой мог завладеть город, а Никий призывал сограждан вспомнить, какими трудными могут быть дальние военные походы. В речи Алкивиада, пересказанной Фукидидом, похвальба щедростью благодеяний, которые он сам оказал городу, смешана с призывами к имперской славе. Некоторые из имперских настроений афинян были бы знакомы Бенджамину Дизраэли, призывавшему викторианскую Британию – да и саму королеву Викторию – к наслаждению благами обладания империей. Возможно, их узнали бы и сторонники жесткой линии из числа американских внешнеполитических обозревателей, пропагандирующие идею превентивных ударов по потенциальным врагам.

…Имеем ли мы разумное основание для того, чтобы отступить от этого предприятия или от подачи помощи нашим [сицилийским] союзникам?.. Сицилийцы приняты в союз не с тем, чтобы присылать нам помощь сюда, но чтобы поставить в затруднительное положение тамошних наших врагов … Мы приобрели власть, как приобретал ее всякий другой благодаря тому, что энергично являлись на помощь каждому, просившему нас о ней, были ли то варвары или эллины … Действительно, нужно не только отражать нападение сильнейших, но и предупреждать их наступление. Мы не должны точно высчитывать размеры желательной для нас власти.

Демос воспылал патриотической страстью и проголосовал за отправку на Сицилию шестидесяти кораблей. Никий возразил, что, если уж посылать экспедицию, судов потребуется больше. Собрание тут же увеличило их число до ста. Также было решено, что в походе понадобятся военачальники с разнообразными военными талантами: командующими были назначены Алкивиад, Никий и еще один полководец, Ламах. Армада вышла из Пирея в атмосфере исступленного патриотического энтузиазма.

В один прекрасный майский день, незадолго до отправления кораблей, произошло нечто необычное. Оказались осквернены гермы, стоявшие по всему городу и составлявшие важный элемент его религиозной географии. Эти каменные столбы с бородатой головой наверху и выступающим ниже фаллосом изображали Гермеса – божественного покровителя границ, путешествий, посланий, изменений[54]. Считалось, что они защищают от зла и приносят успех в любых предприятиях. Их разрушение было бы дурным предзнаменованием в любое время, но в городе, охваченном лихорадкой шовинистических страстей, оно вызвало нечто близкое к коллективной истерии. Началось расследование, которое выявило и еще более страшное святотатство. Оказалось, что компания нетрезвых молодых людей издевательски изображала чрезвычайно священные мистерии, проводившиеся каждый год в Элевсине. В них посвященные, находившиеся под воздействием дурманящих веществ и ритуалов, подробности которых держались в строжайшей тайне, получали новое понимание смертности. Распоряжение элевсинскими мистериями, к которым относился с благоговением весь греческий мир, было одним из тайных духовных средств в арсенале Афин. Они связывали город с порогом между жизнью и смертью. Утверждалось, что ужасающее святотатство произошло в доме Алкивиада, и он, возможно, даже участвовал в нем.

Ответы на вопросы о том, кто именно изуродовал гермы и кто насмехался над мистериями, уже не получить никогда. Однако ясно одно: такие слухи были чрезвычайно действенным оружием психологической войны для всех тех, кто хотел привести город в отчаяние и добиться провала сицилийской экспедиции. Простые афиняне чрезвычайно серьезно относились к частным и общественным ритуалам, которые управляли их жизнью.

У напыщенного чванства афинской аристократии, уверенной в своей способности управлять делами людей и проникать в тайны жизни, был свой противовес – религиозные чувства простого народа Афин, верившего, что для продолжения существования города важно оказывать богам, святилищам и ритуалам должное почтение. Молодые щеголи, одаренные богатством, красотой и умом, вероятно, не считали себя обязанными склоняться перед какой бы то ни было властью, божественной или человеческой. Такого рода заносчивые люди обычно считают, что могут устанавливать всюду, где они окажутся, свои собственные правила. В Афинах таких было множество, и Алкивиад был всего лишь самым заметным образчиком. Но на другом конце спектра находились порядочные, простые, суеверные люди, которые ощущали, что богов города нужно умилостивлять, и были готовы видеть в любых несчастьях кару за святотатство.

В течение следующего десятилетия удача то улыбалась афинянам, спартанцам и даже персам, которые вновь вмешались в греческие дела, оказав поддержку Спарте, то вновь отворачивалась от них. Так же резко и стремительно изменялись и личные приверженности Алкивиада. Когда все было кончено и Афины были вынуждены просить мира на унизительных для себя условиях, некоторым казалось, что в конечном счете в этом виноват именно он, втянувший родной город в рискованные авантюры. Другие настаивали, и не без оснований, что всякий раз, когда к советам Алкивиада последовательно прислушивались, это приводило тот лагерь, в котором он оказывался в данный момент, к блестящим успехам. Алкивиад был одним из командующих армадой, отправившейся с большой помпой из Афин на Сицилию в середине 415 г. до н. э. Однако, как только он прибыл в порт Катаны[55], его вызвали обратно в Афины, где он должен был предстать перед судом по обвинению в богохульстве. Он пообещал вернуться в родной город на собственном корабле, но в самом начале пути ускользнул от сопровождавших его судов и перебежал в Спарту, где немедленно начал давать своим новым хозяевам превосходные военные советы. Как только он сделался спартанским специалистом по военной стратегии, он помог обратить ход войны на Сицилии против Афин и их местных союзников. Можно даже сказать, что в спартанском лагере он стал настоящим «ястребом». Если спартанцы не окажут самую энергичную помощь Сиракузам, главному проспартанскому аванпосту на Сицилии, афиняне могут по-настоящему войти в силу и создать империю в Западном Средиземноморье, в том числе в Северной Африке: таково было предостережение Алкивиада, и оно было услышано.

Какую бы роль ни сыграли его советы, не прошло и двух лет, как сицилийская экспедиция закончилась полным поражением афинян, несмотря на вызванные ими подкрепления. Около 7000 воинов, бывших гражданами Афин, были взяты в плен и загнаны в каменоломни, в которых их оставили в полуголодном состоянии. В течение нескольких месяцев большинство умерло. Фукидид называет сицилийское поражение афинян, потерявших около сотни кораблей, важнейшим событием войны[56], «самым славным для победителей и самым плачевным для побежденных».

Кроме того, Алкивиад, в совершенстве знавший все слабые места своего отечества, убедил приютивших его спартанцев вторгнуться в глубинные области страны противника. В Декелее, всего в 18 километрах к северу от Афин, была построена спартанская крепость. Тем самым афинянам нанесли сразу несколько ударов. Многие земледельцы потеряли доступ к собственным землям. Рабы, трудившиеся на серебряных рудниках Южной Аттики, начали перебегать в спартанские укрепления. Афины оказались в большей, чем когда-либо ранее, зависимости от подвоза продовольствия по морю. Тем временем некоторые из союзников и торговых партнеров города по другую сторону Эгейского моря начали восставать, особенно когда их подстрекал к этому Алкивиад.

Оказав спартанцам такую неоценимую помощь, Алкивиад рассорился и с ними. Точнее говоря, рассорился он со спартанским царем Агисом, так как соблазнил его жену Тимею и даже якобы прижил с ней ребенка[57]. Считая, что дальнейшее пребывание у спартанцев опасно для его жизни, Алкивиад еще раз переметнулся на другую сторону и отправился ко двору Тиссаферна, персидского сатрапа Лидии, который уже давал Спарте деньги на ведение войны.

По-настоящему верен он, по-видимому, был только самому себе. Охваченный жаждой мести, он начал указывать Тиссаферну способы приструнить спартанцев и усилить их зависимость от персов. Полезнее всего для Персии, говорил он Тиссаферну, будет разделять и властвовать[58]. Персии следует позволить афинянам и спартанцам истощать силы друг друга в бесконечных сражениях, и это откроет дорогу к возрождению персидского могущества.

Разумеется, своим новым персидским друзьям Алкивиад был верен ничуть не более, чем до этого спартанцам. Он уже мечтал о возвращении в Афины. Его родной город, вынесший два десятилетия войны, раздирали внутренние раздоры между демократами и сторонниками управления гораздо менее многочисленной группой, то есть олигархами. Алкивиад, обосновавшийся на западе нынешней Турции, раздумывал, как ему обратить эту рознь к собственной выгоде. По случаю совсем рядом с ним, на острове Самос, находились некоторые из лучших афинских воинов и моряков вместе со своими военачальниками.

Это давало Алкивиаду множество возможностей вмешаться в афинские дела, и он принялся извлекать выгоду из этого положения при помощи головокружительной последовательности маневров. Он составил заговор, в котором согласились участвовать большинство размещенных на Самосе военачальников. Планировалось устроить в Афинах государственный переворот и заменить демократическое правление властью ограниченной группы правителей; Алкивиаду должны были позволить вернуться; а помощь Тиссаферна обеспечила бы вхождение Афин в сферу влияния Персии и получение финансовой поддержки от старого противника.

На деле заговор не вполне осуществился, отчасти потому, что Тиссаферн не пожелал играть предназначенную ему роль. Но один из планов заговорщиков удалось претворить в жизнь: переворот в Афинах произошел, хотя и не вполне так, как задумали Алкивиад и его сообщники. Власть захватил самопровозглашенный Совет четырехсот, обещавший, впрочем, в должное время передать ее несколько более широкому собранию из 5000 граждан.

И в этот самый момент, в точности когда в Афинах установилось авторитарное правление, Самос и начальники стоявших там войск внезапно стали оплотом дела демократии. В течение пары лет коллективное сознание и стратегические силы афинского города-государства были разделены между двумя местами, Афинами и Самосом, демократически настроенные военачальники которого притязали на роль истинных продолжателей афинских традиций. В качестве очень грубой параллели этой ситуации в новейшей истории можно вспомнить о правой проамериканской диктатуре, правившей в XX в. в Афинах семь лет (1967–1974), в то время как на Кипре у власти находилась другая, неприсоединившаяся и склонявшаяся к левым взглядам греческая администрация[59].

Бесконечная гибкость Алкивиада была такова, что он моментально превратился в мудрого друга самосских демократов и принялся помогать им советами, а иногда и умерять их планы, направленные против афинских диктаторов. Его развороты были настолько необычайными, что о них стоит сказать поподробнее. Всего несколько месяцев назад Алкивиад договаривался на Самосе с претендентами на роль олигархов о свержении демократии в Афинах. Теперь он на том же острове активно помогал демократически настроенным военачальникам, обещавшим вернуть его в столицу империи и возвратить афинянам всеобщее избирательное право. Это характеризует не только Алкивиада, но и непостоянство военной элиты.

При всей своей двуличности в зрелом возрасте Алкивиад был весьма умелым стратегом. Он чрезвычайно результативно использовал доставшееся ему фактическое командование лучшими афинскими кораблями в восточной части Эгейского моря. Благодаря ему флоту союзников Спарты, пытавшемуся отрезать Афины от жизненно важных путей транспортировки зерна в Черном море, было нанесено несколько сокрушительных ударов. В морском сражении при Абидосе в 411 г. до н. э. его союзники оставили его позади и ввязались прямо в узком Геллеспонте[60] в долгий бой, исход которого оставался неясным. Только вечером, когда Алкивиад подошел к месту сражения с восемнадцатью кораблями, дело стало клониться к поражению спартанцев.

Другим приятным моментом для Алкивиада – военачальника средних лет было сражение при Кизике, произошедшее в следующем году на южном берегу Мраморного моря. На подходе к контролировавшейся спартанцами гавани суда эскадры Алкивиада разделились на две части. Алкивиад взял двадцать кораблей и направился прямо к неприятельской базе, а затем, когда спартанцы начали его преследовать, сделал вид, что обратился в бегство. Выйдя в открытое море, Алкивиад развернулся и дал бой; тут же откуда ни возьмись появился более крупный отряд афинских кораблей, который отрезал спартанцам путь к отступлению. Наверное, казалось, что Алкивиаду помогает какое-то колдовство.

Через несколько месяцев после этого в Афинах была восстановлена полноценная демократия со всеми ее бурными страстями. Но в отсутствие великих стратегически мыслящих руководителей, подобных Периклу, афиняне не смогли вновь обрести коллективное здравомыслие. В этот момент практически обессилевшему городу было бы разумно воспользоваться временным перевесом и заключить со Спартой и ее союзниками мир, но врожденное упрямство побуждало афинян продолжать войну.

Действительно, если бы только афиняне решили искать мира после великолепной череды побед в северо-восточной части Эгейского моря, организованных Алкивиадом, многое можно было бы спасти. Художественное мастерство города оставалось на удивление невредимым. Прежде всего, осталось в целости великое скопление инженерных и художественных талантов, сделавшее возможным создание Парфенона, хотя трудности военного времени и сказались на темпе и масштабах строительства.

Только в 406 г. до н. э. был завершен последний из великих мраморных храмов, украшающих Акрополь, – Эрехтейон. Он стал в высшей степени достойным убежищем для некоторых из священных предметов и мест, входивших в состав общего наследия всех афинян. В их числе были ксоан (ξόανον), древнее изображение Афины, вырезанное из древесины оливы, которое в ходе главного из ежегодных городских ритуалов облачали во вновь сотканное платье; место, в котором трезубец бога моря Посейдона ударил в землю во время его спора с Афиной; и то самое оливковое дерево, которое Афина подарила городу, состязаясь за право быть его покровительницей (и благодаря которому она победила в этом состязании).

Храм этот представляет собой вдохновенное архитектурное произведение, каким-то образом достигающее гармонии, несмотря на неровную поверхность скалы. Главная достопримечательность Эрехтейона – шесть дев в торжественных одеяниях, кариатиды, которые, как кажется, несмотря на всю свою утонченность и изящество, несут на себе вес всего памятника. Исследователи спорят о политическом значении Эрехтейона, как и меньшего храма Афины Ники[61], который также был позднейшим добавлением к ансамблю Акрополя. Выражают ли эти здания дух консервативный и даже реакционный, в отличие от демократического энтузиазма, запечатленного в Парфеноне и Пропилеях? По правде говоря, установить определенные связи между эстетикой и политикой очень трудно, особенно с учетом прошедшего с тех пор времени. Эстетические тенденции легко переживают политические события, породившие их.

Строительство Парфенона можно назвать проектом демократическим в том смысле, что этот храм прославлял общее наследие всех афинских граждан, а руководил его созданием Перикл, государственный деятель, взгляды которого были одновременно демократическими и империалистическими. Но Парфенон освящал это всеобщее гражданство ссылками на древние символы и мифы, так что точно определить различия между демократией и консерватизмом трудно. Возможно, с уверенностью можно утверждать только одно: что в позднейших постройках Акрополя, возведенных после смерти Перикла, заметно отсутствие его направляющей руки. В этом есть некоторая ирония. Памятники Акрополя должны были прославлять ведущую роль Афин в отражении персидской угрозы всему греческому миру. Но ко времени завершения Эрехтейона Афины и Спарта довольно жалким образом оспаривали друг у друга помощь Персии или, по меньшей мере, возможность избежать немилости Персии. Однако скульпторы и обработчики мрамора, построившие и украсившие Парфенон, совершенно не утратили к окончанию строительства ни талантов, ни сил.