Помоги проекту - поделись книгой:
Простым афинянам, которым предстояло заново отстроить почти полностью уничтоженный город, будущее, должно быть, казалось сомнительным. Война нанесла им, особенно детям, глубокую и долго не заживающую рану. Они прятались на острове Саламин или в другом безопасном месте, глядя, как от святейшей скалы города поднимается в синее небо Аттики дым. Несомненно, некоторые из них тайно поклялись восстановить честь Афин, когда вырастут. Как оказалось, они стояли на пороге полувека, считавшегося позднейшими поколениями вершиной развития греческой цивилизации, славных лет, в течение которых Афины были признанным светочем среди эллинских городов. Но в то время никто об этом не догадывался.
Саламин доказал, что персы при всем их богатстве, всей их численности, всей их умудренности вовсе не непобедимы на море. Более того, теперь Афины могли уверенно претендовать на роль ведущей морской державы среди греков. Но для устранения непосредственной угрозы сердцу эллинского мира потребовалась еще одна битва. Она произошла летом 479 г. до н. э. к северу от Афин, вблизи беотийского города Платеи. Именно отсюда происходили храбрые мужи, бывшие единственными союзниками афинян при Марафоне.
Предыдущей зимой Ксеркс и его свита убрались из Греции; с ними ушли и многие войска, но остался военачальник Мардоний, а с ним – силы, казавшиеся достаточными, чтобы обеспечить заслуженное наказание греческих противников царя. Войска, оставшиеся под началом Мардония, поражали своим разнообразием: там были воины из Центральной и Северной Греции (из Фив и окружающей этот город Беотии, а также из Фокиды, Фессалии и Македонии) и конница из самых дальних стран Востока, вплоть до Индии и Бактрии (нынешнего Афганистана).
Мардоний разбил укрепленный лагерь на местности, удобной для его конницы. Большое войско греческой коалиции, в которую входили спартанцы, афиняне и другие, осаждало его стан в течение одиннадцати дней, а затем начало отступать. Персы стали его преследовать, и в этот момент греки развернулись и вступили в бой, в котором они нанесли тяжелый урон легковооруженной персидской пехоте и убили самого Мардония. Персы, оставшиеся в лагере, были окружены и перебиты. Каким бы ни было отступление греков, истинным или притворным, персы уже не в первый раз переоценили расстройство в рядах неприятеля. Их поражение устранило внешнюю угрозу материковой Греции – во всяком случае, на пару поколений.
Кроме того, в сражениях при Саламине и при Платеях закрепилось своего рода разделение труда между Спартой и Афинами. Спартанцы, обеспечившие победу при Платеях, утвердились в положении сильнейшей сухопутной державы Греции; афинянам же хитроумная тактика, использованная при Саламине, помогла закрепить превосходство на море. Такое положение вещей могло стать основой для неустойчивого, но все же сосуществования. Некоторые выдающиеся деятели в обоих городах надеялись, что так и будет. Если бы два города-государства и дальше действовали самостоятельно, у них была бы возможность достичь взаимоприемлемого симбиоза.
Но ситуация осложнялась по мере того, как каждый из них становился ядром крупного, неустойчивого союза. Интересы двух блоков неизбежно должны были столкнуться. Иногда нарушителями спокойствия становились мелкие союзники – точно так же две с половиной тысячи лет спустя малые страны маневрировали между американским и советским лагерями, используя к собственной выгоде противостояние периода холодной войны. В середине V в. до н. э. почти ни одного года не проходило без того, чтобы Афины ни с кем не воевали, шла ли речь о стычках с другими греческими городами, навязывании своей воли непослушным союзникам или использовании удобных возможностей потрепать персов в каких-нибудь отдаленных местах. Тем не менее благодаря Марафону, Саламину и Платеям афиняне могли быть уверены, что существованию самой их родины ничто не угрожает.
В военных судьбах города бывали взлеты и падения, не обходилось и без многочисленных неудач. И все же, подобно Соединенным Штатам до 2001 г., Афины ощущали все бо́льшую уверенность в неприступности их собственной территории. По мере роста могущества и мастерства афинского флота город получал возможность отстаивать свои интересы вплоть до самых окраин известного мира, не опасаясь собственного уничтожения. Благодаря усиливающемуся ощущению безопасности росло экономическое и геополитическое влияние Афин, множились их культурные и научные достижения, все изощреннее становилась их энергичная внутриполитическая деятельность. Некоторые из афинян испытывали парадоксальное восхищение железной самодисциплиной спартанцев, но их собственный живой дух создавал совершенно иную атмосферу, атмосферу неукротимой свободы. В течение этой так называемой пентеконтаэтии – пятидесятилетия – не утихала борьба за власть внутри самого города, как и борьба между Афинами и их соперниками, и разобраться в событиях этого времени бывает непросто даже исследователям, посвятившим изучению мельчайших их подробностей всю свою жизнь в науке. Существуют два главных письменных источника информации об этом периоде. Первый из них – великий историк Фукидид, бывший почти, но все же не вполне современником событий: он родился через пару десятилетий после великих побед над персами. Второй источник – это живо написанные биографии Плутарха, который жил на 500 лет позже, но писал с уверенностью и непосредственностью, заслуживающими уважения. У обоих этих авторов были свои пристрастия. По счастью, однако, у нас есть возможность сопоставлять сведения, изложенные в их трудах, с археологическими находками, сделанными в течение прошлого века.
Фукидид описывает яркий пример афинских махинаций, относящийся ко времени непосредственно после поражения персов. Его рассказ позволяет почувствовать, какая глубокая пропасть быстро образовывалась между двумя главными городами Греции. Когда спартанцы увидели, что афиняне восстанавливают и расширяют свои фортификации, они заподозрили недоброе. Фемистокл, все еще бывший предметом восхищения всего греческого мира в связи с той ролью, которую он сыграл при Саламине, отправился в Спарту, якобы чтобы уверить спартанцев в благовидности афинских намерений. Но там он стал тянуть время, утверждая, что переговоры нельзя начинать, пока в его делегации не хватает некоторых высокопоставленных афинян. Это затягивание переговоров было частью его плана. Пока спартанцы ждали, афинские женщины и дети лихорадочно трудились на постройке стен из любых материалов, какие попадались им под руку; их не заботило даже, что в дело шли произведения искусства. Вот что пишет Фукидид:
Что постройка стен производилась поспешно, можно видеть еще и теперь: нижние слои их состоят из всевозможных камней, в некоторых частях даже не обделанных для укладки, а в том виде, в каком приносили их в отдельности. В стену было вложено множество надгробных стел и обделанных для других целей камней …
Некоторые из этих «скульптурных фрагментов» были обнаружены в 1922 г. В их число входит произведение, известное под названием «Хоккеисты», – мраморный рельеф, изображающий двух юношей с клюшками с загнутыми концами, пытающихся завладеть мячом; за ними наблюдают две пары друзей, стоящие по обе стороны от игроков. Этот завораживающий снимок жизни около 510 г. до н. э. украшал постамент надгробной статуи, предположительно состоятельного молодого человека. В число других высокохудожественных произведений, которые запихнули между грубо обделанных камней, входит пара сфинксов коварного и таинственного вида, обнаруженных только в 2002 г. при проходке туннелей для афинского метро.
Но для города, неистово стремившегося обеспечить собственную защиту, важна была только прочность этих предметов, а не их красота. Сами стены, в точности такие импровизированные, какими описывает их Фукидид, можно увидеть в нескольких точках нынешних Афин – на кладбище Керамика (где их можно сравнить со стенами других эпох) и в подвалах обычных современных зданий, например банка на улице Эолу.
Когда афинские руководители наконец прибыли в Спарту, они шепнули Фемистоклу, что стены уже пригодны к обороне, и он передал эту неприятную новость спартанцам. Еще до этого он позаботился, чтобы несколько спартанцев остались в Афинах заложниками, чтобы обеспечить безопасное возвращение его делегации. Спартанцам пришлось смириться со свершившимся фактом и позволить гостям уехать восвояси.
Город, защищенный этими надежными укреплениями, мог процветать и расти. Постепенно – до совершенства – оттачивалось мастерство в сферах кораблестроения и войны на море. Все более утонченными становились театральные, музыкальные и танцевальные представления. У кораблестроения и культурных мероприятий была одна общая черта: и то и другое требовало добровольного сотрудничества сотен людей, а также совместного использования общественных средств и частных пожертвований. Такого рода совместная деятельность стала отличительной особенностью города. Тем временем Афины распространяли свое господство на десятки меньших городов, особенно в Эгейском море и на анатолийском побережье, используя для этого как свой престиж, так и грубую силу.
Возможно, самой заметной чертой афинской жизни, отличавшей Афины от всех прочих государств, существовавших ранее, было вот что: в Афинах на самом деле существовало то, что можно назвать политическими дискуссиями с непредрешенными результатами. Общественные и личные вопросы разрешались путем открытого обсуждения, в котором мог сказать свое слово каждый гражданин. Тем, кто хотел занять высокую должность или повлиять на принятие решений, приходилось полагаться на убедительность своих доводов в дебатах, исход которых не был определен заранее. Победители добивались своего не заискиванием перед капризным самодержцем и не сбором вооруженных шаек для запугивания оппонентов. Нужно было убеждать, и никто не знал заранее, кто из спорящих окажется убедительнее. Политический процесс был открытым и осознанным. Граждане занимались своими делами в соответствии с определенными, общепризнанными правилами. Также подразумевалось, что эти правила могут быть изменены, но и это могло произойти только в соответствии с тщательно прописанной процедурой.
Первые десятилетия после Саламина стали временем некоторых эпизодов наиболее беспощадной борьбы за власть между ведущими военачальниками и политиками города. То были мужи в высшей степени самолюбивые и остро ощущавшие обиды, причиненные их предкам. Соперничество между величайшими семействами могло не утихать на протяжении многих поколений, в точности как это происходит в нынешней греческой политике. Но в отличие от предыдущего столетия, в котором претенденты на власть в Афинах организовывали перевороты и вторжения с иностранной помощью, эта борьба за власть велась в общепризнанных рамках. Политические бои, разгоревшиеся после Саламина, так или иначе не выходили за рамки афинской политической системы. Начиналось формирование правового государства в современном понимании этого термина.
Действия любого человека, стремившегося достичь верховной власти, были ограничены несколькими факторами. Одним из этих ограничений была растущая власть собрания свободных граждан мужского пола, согласие которого было необходимо для принятия любого важного решения в сферах внутреннего управления или ведения войны. (В первые два десятилетия после Саламина противовесом этой власти служила власть ареопага, совета отставных должностных лиц, среди которых превалировали представители старых богатых семейств.)
Другое ограничение накладывала система правосудия, кажущаяся из нашего времени смехотворно простой и в то же время парадоксально запутанной. Все дела разбирались судом присяжных, которых отбирали по жребию из числа афинских граждан, предложивших свои услуги и получавших за эту службу плату. Процесс отбора присяжных был таким сложным, что довести дело до суда бывало почти что невозможно. Все обвинения были частными; не было ни профессиональных адвокатов, ни государственных прокуроров. В период, когда такая афинская демократия действовала лучше всего, в ней существовала система отчетности, которой позавидовали бы многие из нынешних несовершенных государств. Хотя государственные должности по большей части распределялись по жребию, исполнители самых важных из них (в особенности предполагавших распоряжение крупными суммами из общественных фондов) определялись на ежегодных выборах. Такие должностные лица могли быть привлечены к ответу в связи с исполнением ими своих должностей. Однако эта система не была свободна от злоупотреблений. Одним из самых простых способов осадить человека, достигшего чрезмерного могущества, было привлечь его к суду за растрату общественных средств или военную некомпетентность, и надуманные обвинения входили в число популярных политических приемов.
Третьим инструментом политической борьбы был остракизм, необычный и поразительный элемент афинской системы. Работала эта процедура следующим образом. В начале каждого года на голосование избирателей ставился вопрос о том, улучшится ли общественная атмосфера в случае изгнания одного неприятного им деятеля. Если ответ был положительным, два месяца спустя проводился опрос о непопулярности, и человек, набравший в нем больше всего голосов, должен был покинуть город сроком на десять лет. Эта система успешно просуществовала около семидесяти лет, совпавших с золотым веком афинской демократии. Мы знаем об остракизме не только от древних писателей, но и по материальным свидетельствам – керамическим черепкам, на которых простые афиняне выцарапывали имена тех, чьего изгнания из города они хотели добиться. Название «остракизм» происходит от слова
За последний век было найдено около 11 000 остраконов. Подавляющее большинство, около 9000, нашли в одном и том же месте немецкие археологи, проводившие раскопки в конце 1960-х гг. Черепки были свалены в кучу на дне реки, пересохшей в результате строительства стен. Насколько мы можем восстановить эту процедуру, часть Агоры отгораживали канатами, причем устраивали отдельные входы для всех десяти фил. Затем граждане опускали в сосуды черепки, на которых были написаны имена тех, кого они хотели изгнать. За подсчет голосов отвечали городские сановники – архонты; это укрепляло доверие к процедуре. Люди влиятельные могли организовывать кампании за остракизм своих противников, но в этом процессе было и нечто случайное и непредсказуемое. Граждане могли голосовать за изгнание кого угодно, по каким угодно причинам. Некоторые остраконы были настоящими произведениями искусства. На одном из них надпись мастерски выжжена с использованием техники чернофигурной керамики, на другом записан поэтический отрывок. Однако в большинстве своем они были кустарными, и в них часто встречались ошибки и непристойности.
Осколки, на которых делались записи, были настолько разнообразными, что они позволяют увидеть некоторые аспекты афинской жизни. Среди них есть обломки как простой кухонной утвари, так и великолепной глазурованной посуды; самые мелкие размером не крупнее большого пальца, а самые крупные – с книгу карманного формата. Попадаются солонки, части суповых мисок, куски сковород, черепицы, небольших корыт. Иногда какой-нибудь горшок специально разбивали на черепки, иногда же использовали подобранные на земле осколки керамики, изготовленной веками ранее. Из письменных источников мы знаем об остракизме тринадцати человек, но археологические находки говорят о том, что число кандидатов на изгнание было гораздо больше. Многие из упомянутых на осколках людей совершенно неизвестны, но в число жертв и потенциальных жертв остракизма входили почти все основные действующие лица борьбы за власть в городе. Сколь бы отрывочными ни были археологические свидетельства, они оказывают жизненно важную помощь в проверке информации, оставленной древними писателями.
При внимательном рассмотрении паутина черточек, нанесенных на обломки горшков, позволяет понять весьма многое о страстях и прихотях, влиявших на повседневную жизнь демократического общества. Она же помогает объяснить взлеты и падения ключевых деятелей этой эпохи. Взять, к примеру, Фемистокла, того самого гениального стратега, который привел греков к победе при Саламине. Хотя он не принадлежал к городской элите из-за своего скромного происхождения и матери-иностранки, в 80-х гг. V в. до н. э. ему удалось воспользоваться демократической процедурой, когда он призывал вложить доходы от вновь открытого серебра в строительство кораблей. Его соперник, осторожный аристократ Аристид, подвергся остракизму в 483 г. до н. э. Это решение явно было подстроено Фемистоклом, хотя одна из самых знаменитых историй об остракизме, рассказанная Плутархом, напоминает нам, что помимо соображений высокой политики в этой процедуре всегда действовал и элемент случайности.
Рассказывается, что некий неграмотный крестьянин пришел на Агору и попросил первого встречного нацарапать на черепке имя Аристида. Его собеседник, случайно оказавшийся именно Аристидом, любезно выполнил просьбу крестьянина и спросил, чем же ему досадил Аристид. «Ничем особенным, – ответил тот. – Мне просто надоело постоянно слышать, как его называют справедливым». Как бы ни обстояло дело со справедливостью Аристида, когда городу потребовались защитники от персов, его призвали обратно, и он с честью сражался при Саламине. Но если единство греческих городов-государств было недолговечным, таким же оказалось и перемирие между выдающимися гражданами Афин. В течение приблизительно года после Саламина Фемистокл, Аристид и другие влиятельные деятели, по-видимому, сотрудничали в интересах города. Совместными усилиями они перехитрили спартанцев, когда возводили импровизированные городские стены. Но их союз был хрупким. В 478 г. до н. э. именно Аристид руководил в качестве представителя Афин на священном острове Делос церемонией, в которой десятки греческих городов и островов поклялись вместе бороться с персидской угрозой, объединив свои военные и финансовые ресурсы. Святость Делоса придала этому предприятию ауру торжественного пакта. Со временем он превратился в механизм господства Афин над их союзниками, ставшими на самом деле их подданными или, говоря языком холодной войны, сателлитами.
Тем временем престиж Фемистокла быстро пошел на убыль, и в течение десятилетия он подвергся остракизму. Спартанцы попытались обвинить его в участии в коррупционном скандале, в котором уже был замешан один из их собственных военачальников. Вследствие причудливого поворота судьбы великий военно-морской стратег в конце концов стал искать убежища у своих врагов-персов, которые назначили его губернатором малоазиатской Магнезии, провинции, приблизительно соответствующей Мансии в нынешней Турции.
И в этом случае огромную роль сыграли свидетельства, полученные из черепков. Скромный немецкий ученый Штефан Бренне потратил двадцать пять лет, собирая и анализируя остраконы, найденные на кладбище на Керамике. Он считает, что Фемистокл подвергся остракизму в 470 г. до н. э., на год или два позже, чем полагало большинство других историков. В результате тщательных исследований он пришел к выводу, что бо́льшую часть остраконов с Керамика можно отнести к опросу о непопулярности предыдущего года, в результате которого был изгнан некий аристократ по имени Мегакл – как полагает Бренне, во второй раз. В результате мы знаем о подробностях политической жизни 471 г. до н. э. больше, чем о каком-либо другом моменте истории Древних Афин.
Только в этом году были выдвинуты более 100 других кандидатов на остракизм. В большинстве своем они собрали лишь по горсти недружественных голосов, которые, видимо, являются свидетельством мелких личных свар. Хотя Фемистокл был кандидатом и в 471 г., Бренне считает, что он вышел на первое место лишь годом позже. Работа Бренне часто требовала соединения фрагментов, относящихся к одному и тому же сосуду, который, возможно, был специально разбит группой друзей, пришедших проголосовать, зачастую по-разному. «Когда я смотрю на остракон, я слышу голоса избирателей, обсуждающих, какие оскорбления на нем написать», – говорит Бренне. Около половины черепков с Керамика – это голоса против аристократа Мегакла, который (как можно понять из рисунков) был известен неумеренными тратами на лошадей и назойливой матерью. По-видимому, он был настолько несносен, что его изгоняли дважды – первый раз в 486 г. до н. э. Он же был явным «победителем» и в 471 г., но на многих других черепках написано имя Фемистокла, который оказался самым нелюбимым из кандидатов годом позже.
Эта система была одновременно грубой и утонченной. Она была смутным прообразом должностной чехарды современных двухпартийных систем, но только в сильно уменьшенном масштабе. В случае кризиса общегосударственного масштаба изгнанника могли призвать обратно, но в остальных случаях преждевременное возвращение каралось смертью. Однако во многих отношениях это был сравнительно мягкий способ разрядки общественного недовольства. Поскольку лицо, подвергнутое остракизму, не признавалось виновным в каких-либо преступлениях, не было и долгой процедуры самозащиты. Изгнанник не лишался собственности и, будучи в изгнании, мог получать доходы от своего имущества. Аристократ с хорошими связями вполне мог провести изгнание со всеми удобствами в каком-нибудь другом греческом городе-государстве. По истечении десятилетнего срока он мог вновь заниматься политической деятельностью.
Одним из недостатков этой системы была опасность утраты Афинами самых талантливых граждан. Тот же Фемистокл, будучи изгнан, переметнулся к персам. И все же остракизм был вполне качественным предохранительным клапаном. То обстоятельство, что эта мера применялась только к одному человеку, исключало любые более масштабные фракционные репрессии. Тщательный подсчет черепков городскими архонтами, людьми уважаемыми и ежегодно сменявшимися, обеспечивал общепризнанность приговоров. Когда система остракизма работала без нарушений, она служила одновременно нескольким целям. Всех выдающихся деятелей она предостерегала от выхода за рамки дозволенного, а тех, кто только стремился достичь видного положения, побуждала действовать осторожнее. В недели, отделяющие решение о проведении остракизма от самого голосования, пока сатирики и сплетники распространяли скабрезные слухи[30], атмосфера в городе бывала напряженной, но после голосования становилось спокойнее.
Благодаря исследованиям остраконов и сопоставлению их данных с письменными источниками мы также можем проследить историю взлета и падения военачальника и политика, заправлявшего афинскими делами в течение пары десятилетий после Саламина. Его звали Кимоном: он был человеком приземленным и лишенным всякой утонченности; Плутарх ярко характеризует его, говоря, что он «вовсе не обладал даром изощренного аттического красноречия», которое приписывали уроженцам Афин и их окрестностей. Как это часто бывало с афинскими политиками, Кимон вырос с ощущением глубокой несправедливой обиды, нанесенной его семье. Его родичи сослужили городу великую службу, но получили за нее лишь наказания и бесчестие.
Отцом Кимона был Мильтиад, приведший афинян к исторической победе при Марафоне. Казалось бы, этого должно было хватить, чтобы обеспечить ему место в пантеоне величайших героев города. На деле же карьера Мильтиада завершилась крайне неудачно из-за закончившейся катастрофой военной экспедиции против острова Парос: считалось, что этот поход был частью общей кампании по наказанию поселений, оказавших поддержку персам. Мильтиад не смог захватить остров, получил серьезную травму ноги, а по возвращении предстал перед судом по обвинению в измене. Он избежал смертной казни, но был оштрафован на 50 талантов[31] и умер в долговой тюрьме, оставив финансовые обязательства сыну. Одним из следствий всего этого была чрезвычайная скудость личных средств Кимона в начале его политической карьеры. Поскольку он жил вместе со сводной[32] сестрой Эльпиникой, им приходилось терпеть сплетни о наличии между ними кровосмесительной связи. Финансовые проблемы семейства стали менее острыми, когда Эльпиника вышла замуж за Каллия, одного из богатейших жителей Афин.
Однако ощущение несправедливой обиды у Кимона от этого не исчезло. В его попытках восстановить благополучие семейства ему мешало и еще одно обстоятельство. Его мать была фракийской царевной; в его жилах текла кровь народа, который Афины считали полуварварским. Это, по-видимому, лишь усиливало его стремление сражаться с настоящими варварами и избегать ненужных ссор с собратьями-эллинами, в том числе спартанцами, аскетическим милитаризмом которых он восхищался. Сразу после заключения на Делосе союза против персов Кимон начал командовать походами от имени этого союза, целью которых было полное искоренение всех следов присутствия персидских агрессоров на землях, населенных греками, или вблизи них.
Во Фракии, стране своих предков по материнской линии, он взял город Эйон, что вынудило потерпевшего поражение персидского полководца покончить с собой, предварительно убив всех своих родных. Затем он захватил Скирос, небольшой остров, жизненно важный для контроля над северной частью Эгейского моря, и, изгнав занимавшееся пиратством местное население, заселил его жаждавшими земель афинянами. В Афины он вернулся со скелетом, который называл останками героя – основателя города Тесея. Хотя многие, вероятно, называли это дешевым приемом, он увеличил популярность Кимона среди простых жителей Афин. Военные успехи и захваченная благодаря им добыча не только помогли ему разобраться с финансовыми затруднениями, но и позволили стать богаче множеству афинян со скромным достатком.
Хотя Кимон не слишком любил демократию, он понимал образ мыслей рядовых воинов и моряков и заботился о соблюдении их интересов. В том, что касалось внутригородских дел, он принадлежал к лагерю, выступавшему за сохранение существовавшей политической системы со всеми преимуществами, которые она предоставляла знатным и богатым. Противники этой партии хотели углубления афинской демократической системы и усиления отличий города от недемократических частей Греции, таких как Спарта. Кимон предпочитал системным изменениям произвольные акты щедрости. Он не был человеком утонченным, хотя и внес свой вклад в украшение родного города. Именно он построил стену вокруг священной оливковой рощи, ставшей впоследствии Академией Платона.
Его падение произошло в конце 60-х гг. V в. до н. э., когда его проспартанские (но никогда не доходившие до измены) склонности проявились особенно ярко и поставили его в чрезвычайно неловкое положение. В Спарте произошло ужасное землетрясение, и угнетенные подданные этого города, несчастные илоты, воспользовались этой возможностью, чтобы взбунтоваться. Спарта обратилась к афинянам за помощью, и Кимон вызвался возглавить отряд, отправленный для содействия в подавлении восстания. Однако, когда афинское войско добралось до места, спартанцы в последний момент отказались от его помощи. Это было сочтено тяжким оскорблением Афин и в особенности самого Кимона.
Отсутствие Кимона и неудача, которую он потерпел, пришлись чрезвычайно на руку его политическим противникам в Афинах, «демократическому» лагерю, стремившемуся изменить баланс сил в городе в пользу простых, более бедных граждан. Возглавляли эту фракцию человек по имени Эфиальт, убитый при загадочных обстоятельствах, и его молодой протеже, блистательный аристократ тридцати с чем-то лет по имени Перикл. В 461 г. до н. э. Кимон был подвергнут остракизму среди шквала личных оскорблений и клеветнических слухов. Такова история одного из самых известных недавно найденных остраконов. Это дно сосуда, на котором небрежно нацарапан призыв: «Пусть Кимон, сын Мильтиада, уходит, взяв Эльпинику». Любому, кто знаком с современной афинской историей, эти слова покажутся странно знакомыми. В начале 1960-х гг., когда молодой король Константин пытался укрепить свою власть, а за его спиной маячила его решительная мать, родившаяся в Германии королева Фредерика, антироялистские толпы скандировали: «Δεν σε θέλει ο λαός παρ’ την μάνα σου και μπρος!» («Народ тебя не хочет, забирай свою мать и убирайся!»)[33]
Когда Кимон действительно убрался, вместо него у руля Афин встал человек, бывший во многих отношениях его прямой противоположностью. Благодаря талантливым учителям Перикл с самого детства был вскормлен на культурных и интеллектуальных достижениях греческого мира, в особенности ионийской школы естественной философии. На будущего государственного деятеля оказали влияние, в частности, Протагор, Зенон Элейский и блистательный Анаксагор из Клазомен (на территории современного турецкого порта Урла), автор глубокомысленных рассуждений об основах астрономии и физики. Соприкосновение с этими великими умами придало ему своего рода живость ума, полезную всякому, кто вступал в неразбериху афинской демократии.
Но, по крайней мере, если верить портрету пера Плутарха, Перикл не был склонен растрачивать свои ораторские или интеллектуальные дары по пустякам. Напротив, он был сдержан как в светской жизни, так и в выступлениях в Народном собрании, и, когда он все же заговаривал о каком-либо важном государственном деле, его тщательно подобранные слова имели огромный вес. Несмотря на все различия между Кимоном и Периклом, оба они выросли, ощущая настоятельную потребность смыть несправедливое пятно с родовой чести. Отца Кимона обвинял и разорил отец Перикла Ксантипп. Затем, в 484 г. до н. э., и Ксантипп подвергся остракизму: его имя можно найти на нескольких остраконах, обнаруженных совсем недавно. Его изгнание было частью кампании Фемистокла, направленной на строительство афинского военного флота и устранение противников этой меры. По-видимому, юный Перикл впитал ощущение той опасности, с которой может быть связана общественная деятельность, даже (а может быть, даже в особенности) для людей, обладающих связями и обаянием – обаянием, напоминавшим о Писистрате, тиране, который владычествовал над городом столетием ранее. Вот что говорит об этом Плутарх:
…Так как он владел богатством, происходил из знатного рода, имел влиятельных друзей, то он боялся остракизма и потому не занимался общественными делами, но в походах был храбр и искал опасностей[34].
В другом знаменитом отрывке Плутарх описывает Перикла-политика как человека, отказавшегося ради сохранения собственного достоинства от светской жизни, привычной для афинянина его класса:
В городе его видели идущим лишь по одной дороге – на площадь и в Совет. Он отказался от приглашений на обеды и от всех такого рода дружеских, коротких отношений, так что во время своей долгой политической деятельности он не ходил ни к кому из друзей на обед; только когда женился его родственник Эвриптолем, он пробыл на пире до возлияния и тотчас потом встал из-за стола.
Хотя самодисциплина Перикла не вызывает сомнений, это описание, возможно, несколько преувеличивает железный аскетизм этого государственного мужа. Во всяком случае, в юности он мог быть не чужд развлечений. Вышло так, что в современную эпоху был найден лишь один предмет, по-видимому принадлежавший ему, – чаша для вина, на боку которой нетвердой рукой нацарапаны шесть имен, в том числе Перикла и его брата Арифрона. Чаша была подарена некоему Драмитону, который мог быть трактирщиком, возможно, в память о приятном ночном кутеже. Она была найдена в 2014 г. в афинском пригороде Кифисья; археологи в большинстве своем не видят причин сомневаться в ее подлинности.
Существует, однако, и множество свидетельств, подтверждающих, что в зрелом возрасте Перикл был расчетливым, рассудительным политиком, тщательно обдумывавшим решения и, как правило, делавшим верный выбор. Кимон был воином и делился плодами своих завоеваний с войсками, а затем и со всем городом. Перикл твердо стоял на демократических позициях. Он считал, что растущее богатство города следует использовать не для щедрых раздач, а для надежной передачи власти даже самым скромным гражданам Афин.
Добившись введения поденной платы за исполнение обязанностей присяжных, он сделал так, что бедным крестьянам из окрестностей Афин стало выгодно оставлять свои поля и заниматься обдумыванием щекотливых юридических вопросов. Благодаря этому Афины упрочили свое положение столицы правосудия греческого мира, сравнимое с нынешним положением Лондона. Гарантировав жалованье гребцам, составлявшим экипажи десятков триер, Перикл также привлек малосостоятельных горожан к участию в военно-морских предприятиях города. Вскоре после остракизма Кимона и возвышения его соперника Афины, по-видимому, увлеклись стратегическими авантюрами сразу на нескольких фронтах. Экспедиционный корпус, сначала посланный на Кипр, был перенаправлен в Египет, где его использовали для поддержки восстания против Персидской империи. Датировка этих событий все еще остается предметом споров, но египетская военная авантюра, не кончившаяся ничем хорошим, вероятно, продолжалась с 460 по 455 г. до н. э.
В то же время Афины заняли более твердую позицию во внутренних конфликтах греческого мира. Они взяли под свое покровительство и укрепили соседний порт Мегару, что привело в ярость близлежащий могущественный город Коринф. Они начали войну с островом Эгина, еще одним давним соперником, и покорили его. Представление о военных амбициях афинян в начале 50-х гг. V в. до н. э. можно составить по одной известной каменной плите, на которой перечислены 177 жертв, принадлежавших к одной из афинских фил, и указано, что все они погибли в течение двенадцати месяцев на шести разных фронтах: на Кипре, в Египте, в Финикии (нынешний Ливан), на Эгине, в Мегаре и в Галии (мелкий пелопоннесский порт). Затем отдельно, чтобы подчеркнуть значение этих слов, высечено «В ОДНОМ И ТОМ ЖЕ ГОДУ». Год, о котором идет речь, был, вероятно, 459 до н. э.
После холодной войны стратеги из Пентагона задавались вопросом о том, достаточно ли у них сил, чтобы вести одновременно две крупных войны и одну мелкую, и численность вооруженных сил сверхдержавы определялась исходя именно из этих соображений. Похоже, что аналогичного рода самоуверенность была свойственна и афинянам в период наибольшего могущества их государства, но на самом деле их способность сражаться на нескольких театрах военных действий одновременно имела свои пределы. Политический гений Перикла состоял, в частности, в способности быстро определить эти пределы, скорректировать политические решения и минимизировать ущерб как собственной репутации, так и репутации всего города.
В 457 г. до н. э. афиняне столкнулись не просто с союзниками Спарты, над которыми они обычно одерживали верх, но с сухопутными войсками самой Спарты. Это случилось при Танагре, городке, расположенном к северу от Афин. В результате долгого сражения, продолжавшегося целый день и сопровождавшегося тяжелыми потерями с обеих сторон, победили спартанцы, но это поражение не было позорным для Афин. Говорят, что там храбро сражался и сам Перикл. Несмотря на восхищение всем спартанским, которое открыто выражал Кимон, он (безуспешно) просил позволения вернуться и сражаться за родной город. Однако при Танагре сражались и погибли многие из друзей Кимона. Общий итог был довольно выгодным для Перикла. Спартанцы получили возможность вернуться домой, но, что самое важное, они не выполнили одной из своих стратегических задач – не смогли помешать строительству длинных стен, соединивших расположенные в глубине материка Афины с двумя городскими портами: старой гаванью в Фалере и новой в Пирее, становившейся основной базой афинского военного флота. Через пару лет афиняне получили еще одно напоминание об ограниченности своего могущества. После пятилетней кампании войска, отправленные ими в союзный персам Египет, оказались осаждены и заперты на одном из островов на Ниле. Эскадра меньшего размера, отправленная на помощь грекам, тоже попала в ловушку. Были потеряны десятки афинских судов. Но Перикл отреагировал на эту катастрофу, мягко говоря, изобретательным образом. Он использовал египетское фиаско в качестве предлога для переноса казны возглавляемого Афинами союза со священного острова Делос в сами Афины, а затем – на Акрополь.
Коалиция городов и островов, известная под названием Делосский союз[35], которая изначально была добровольным пактом, заключенным для защиты греков от персов, стала, таким образом, афинской империей, и ее метрополия не терпела никакого инакомыслия со стороны входивших в эту империю государств. Греческий мир более явно, чем когда-либо прежде, разделился на сферу господства Афин, в которую входили островные и прибрежные города Эгейского моря, и спартанское содружество, контролировавшее бо́льшую часть Пелопоннеса. Центральная Греция осталась спорной территорией. Афины были либеральны в области внутреннего правления, но безжалостны в вопросах управления империей; Спарта была государством милитаризованным и авторитарным, но допускала большую свободу участников своего союза.
Около 450 г. до н. э. Кимон вернулся из изгнания, воспользовавшись тем обстоятельством, что остракизм не предполагал долговременного бесчестья. Как говорит американский историк Дональд Каган, заслуженный полководец сразу же последовал своему старейшему, глубже всего укоренившемуся призванию, то есть «отправился воевать с персами». Он возглавил экспедицию на Кипр и осадил удерживавшуюся персами гавань Китиона, но затем заболел и умер в разгар кампании. Его кончину держали в секрете, и войскам, которыми он командовал, удалось почтить его память победой в кипрском порту Саламин, названном в честь прославленного острова возле Афин.
Однако Афинам было явно не под силу установить сколько-нибудь долговременное господство над восточной оконечностью Средиземноморья. Тут Афины эпохи Перикла еще раз продемонстрировали свою способность вовремя отказываться от безнадежных дел. Каллий, богатый зять Кимона, был послан в Персию и заключил там мирный договор, по которому Афины отказывались от притязаний в Египте, а персы обещали не отправлять корабли в Эгейское море.
Даже в том, что касалось греческих дел, Перикл был убежден, что Афинам следует действовать осторожно и старательно избегать неприятностей. Территория Беотии, расположенная непосредственно к северу от Аттики, была предметом вечных раздоров, в которых участвовали крупный город Фивы, бывший союзником Спарты, и многие более мелкие города, приверженные в разное время разным сторонам. В 447 г. до н. э. несколько беотийских городов восстали против афинского владычества. Чванливый афинянин по имени Толмид настаивал, что восстание необходимо подавить, в то время как Перикл призывал город не ввязываться в эту свару. В том же году войско Беотийского союза наголову разбило Толмида и его силы.
Затем антиафинское восстание вспыхнуло в местах, которые Перикл считал
Мир создал для Перикла в обеих его ипостасях – апостола демократии в собственном городе и организатора имперской гегемонии – новые проблемы. Возможность служить гребцами и получать за это достойное жалованье была для беднейших граждан Афин важным фактором экономической безопасности. Что касается греческого мира в более широких масштабах, обильные пожертвования, поступавшие в афинскую казну, были, хотя бы теоретически, оправданы необходимостью отражения персидской угрозы. Афинская империя оказалась в опасности превратиться в союз, не имеющий врага, – приблизительно так же, как это случилось в 1990-х гг., после распада советского блока, с НАТО.
Таковы были условия, в которых Перикл принял в начале 40-х гг. V в. до н. э. судьбоносное решение организовать коллективное предприятие нового рода. Восстановление и украшение храмов Акрополя, лежавших в руинах с тех пор, как персы разорили их в 480 г. до н. э., были одним из самых поразительных общественных проектов в истории человечества – как по качеству исполнения, так и по конечным результатам. Это предприятие было не просто политическим или экономическим трюком. Афиняне, видевшие дымящийся Акрополь и пережившие лихорадочную кампанию по восстановлению и укреплению города, решили, что настало время провозгласить его славу так, чтобы о ней знали не только нынешние, но и будущие поколения.
Благодаря тем богатствам, талантам и силам, которые оказались теперь сосредоточены в Афинах, а также физической безопасности, которую обеспечивали протяженные стены, афиняне ощущали себя в силах заявить о себе всему миру. Акрополь должен был стать не просто хранилищем сокровищ, накопленных союзом; он должен был превратиться в непреходящее свидетельство величия города и грандиозное выражение благодарности его божественным покровителям. Подобно Кремлю при первых Романовых, новый Парфенон был задуман как средоточие таинственности, благочестия и политического престижа. В сердце его находилась гигантская статуя Афины из золота и слоновой кости, также служившая банком: в случае острой необходимости золотые пластины, которые образовывали одеяние богини, можно было снять и потратить на нужды города. Кроме того, там же хранились и деньги. Союзники Афин должны были вносить свой вклад в совместные оборонные предприятия кораблями, снаряжением или деньгами и в подавляющем большинстве предпочитали платить наличными. Фонды, перевезенные в 454 г. до н. э. с Делоса в Афины, составляли 8000 талантов; ожидалось, что в дальнейшем члены союза будут добавлять к этой сумме по 600 талантов в год. В следующем десятилетии постановили, что одна шестидесятая часть этих денег должна откладываться «для Афины», то есть для украшения ее храмов. Это позволяло строить и украшать самые великолепные сооружения.
Работа над новым храмом – Парфеноном – началась около 447 г. до н. э. и была закончена в течение пятнадцати лет. В средневековой и современной Европе строительство таких грандиозных и сложных соборов занимало целые века. Быстрота строительства Парфенона свидетельствует о том, с каким мастерством афиняне распоряжались талантами и ресурсами, будь то для военных, религиозных или культурных целей. Любые такие предприятия требовали хотя бы минимальной отчетности по расходованию общественных средств и способности комбинировать государственные фонды с пожертвованиями состоятельных частных лиц.
Не обходились они и без ожесточенных конфликтов. Но по сравнению с большинством предыдущих проектов строительства монументальных сооружений в истории человечества, осуществлявшихся по прихоти всемогущих монархов, в этом было нечто новое. Он был предпринят постоянно раздираемым спорами демократическим обществом, которому требовалось предоставить какой-нибудь конструктивный выход амбициям соперничающих друг с другом граждан.
Новый Парфенон был сравним с некоторыми уже существовавшими храмами греческого мира, но имел и важные уникальные особенности. Например, Олимпия гордилась огромным храмом Зевса со статуей работы Фидия, руководившего и художественными аспектами сооружения Парфенона. Однако тот храм был выстроен из песчаника. Парфенон же строился исключительно из мрамора – причем не какого попало, а мелкозернистого мрамора с горы Пентеликон. Для строительства Парфенона потребовалось добыть в карьерах 100 000 тонн мрамора и перевезти его на телегах по извилистым путям, ведущим от невысокой горной вершины, бледный переливающийся силуэт которой обрамляет панораму города с северо-востока. Для доступа в глубь горы пришлось проложить новые дороги, а на одном из склонов Акрополя соорудили пандус для транспортировки строительных материалов. Плутарх, рассматривающий эти события через призму прошедших с тех пор пятисот лет, не упускает из виду социальные и экономические последствия этого предприятия, использовавшего в огромных масштабах силы и способности всего общества. По его словам, Перикл
представил народу множество грандиозных проектов сооружений и планов работ, требовавших применения разных ремесел и рассчитанных на долгое время, чтобы остающееся в городе население имело право пользоваться общественными суммами нисколько не меньше граждан, находящихся во флоте, в гарнизонах, в походах.
Далее он добавляет, что в работах использовались
материалы: камень, медь, слоновая кость, золото, черное дерево, кипарис … ремесленники, обрабатывающие эти материалы: плотники, мастера глиняных изделий, медники, каменотесы, красильщики золота, размягчители слоновой кости, живописцы, эмалировщики, граверы; люди причастные к перевозке и доставке этих материалов: по морю – крупные торговцы, матросы, кормчие, а по земле – тележные мастера, содержатели лошадей, кучера, крутильщики канатов, веревочники, шорники, строители дорог, рудокопы …
Разумеется, строительство Парфенона не ограничивалось задачами чисто техническими. Оно было еще и возвышенным актом творчества и религиозного поклонения. Одной из его целей было укрепление афинской демократии путем напоминания гражданам об их общих истоках и едином комплексе мифов о происхождении. На фронтонах обоих концов здания храма были изображены важнейшие моменты священных повествований, которыми афиняне объясняли свое происхождение. На восточной стороне – рождение Афины, выходящей в полном вооружении из головы Зевса; на западной – спор Афины с Посейдоном, из которого богиня вышла победительницей, но оставила и морскому богу важную роль.
Эти парные темы как нельзя лучше подходили городу, надежно закрепившемуся теперь в положении великой державы, одновременно наземной и морской. Храм был в буквальном смысле построен на достижениях прошлого, но в огромной степени превзошел их. Новый Парфенон воздвигли на том же основании, что и предыдущий, построенный лишь наполовину, который должен был стать благодарственным приношением за победу при Марафоне, а затем был сожжен персами. Однако новое здание было значительно шире и немного короче, а потому его внутренние размеры стали значительно больше, и святилище Афины, до этого находившееся вне храма, теперь разместилось внутри. На ранних этапах строительства новый Парфенон принимал форму храма сравнительно суровых дорических форм, но в какой-то момент было решено – предположительно Народным собранием – включить в него некоторые аспекты более цветистого ионического стиля.
За сорока шестью колоннами, видимыми снаружи, находится второй ряд колонн ионического ордера, поверх которых вокруг всего здания проходит непрерывная лента фриза. Тот факт, что проект храма был изменен в самый разгар строительства, свидетельствует о его происхождении из шумных демократических обсуждений. Идея строительства Парфенона принадлежала Периклу, но для ее осуществления требовалось согласие граждан, и на ранних этапах у нее были весьма громогласные оппоненты. Некий Фукидид (которого не следует путать с историком) утверждал, что тратить слишком большие деньги на храм – все равно что разукрашивать город, как куртизанку. Периклу удалось добиться изгнания этого критика, причем найденные черепки показывают, что противной партией одновременно была предпринята безуспешная попытка изгнать и самого Перикла.
Нынешний мир лишь недавно осознал, насколько технически совершенной была конструкция Парфенона, благодаря работам по его реконструкции, начатым в 1975 г. В рамках этого проекта производилось восстановление колонн с ремонтом и дополнением недостающих мраморных барабанов, из которых они составлены. Все линии храма кажутся идеально прямыми из-за хитроумно реализованных оптических иллюзий.
Хотя пол храма кажется плоским, на самом деле он выгибается вверх. Колонны слегка наклонены вовнутрь и утолщаются на середине высоты. Для достижения этих эффектов каждый барабан нужно было проектировать отдельно: взаимозаменяемых деталей среди них нет. Барабаны плотно прилегают друг к другу; со временем многие из них прижались еще плотнее, что сделало Парфенон сравнительно устойчивым к землетрясениям. Когда современные скульпторы, работающие по мрамору, воспроизводили каннелюры[36], украшающие каждый из барабанов колонн, они поняли, что окончательная резка, видимо, производилась, когда барабаны были уже установлены на место. Начав экспериментировать, реставраторы выяснили, что резка может производиться только вручную. Некоторые процессы можно освоить только методом проб и ошибок.
Транспортировка белого камня на Акрополь была делом достаточно трудным. Свежедобытые в карьерах куски мрамора отвозили к холму на запряженных лошадьми телегах, причем путь от Пентеликона занимал пять или шесть часов. Затем мрамор поднимали на вершину по специально проложенной колее. Его привозили на место строительства в точности в таких количествах, которые требовались для очередных работ; иначе вся местность, окружавшая строительную площадку, оказалась бы забита материалами.
Камни раскрывают многие секреты, но рассказывают не всё. Сохранившиеся скульптуры Парфенона по большей части находились не снаружи, а на 160-метровом фризе, проходившем вокруг второго, внутреннего пояса колонн. До сих пор существуют около 128 метров этого фриза. Бо́льшая часть этих фрагментов находится в Британском музее (что многие считают неправильным), а часть – в афинском Музее Акрополя, посетители которого могут увидеть и впечатляющую реконструкцию изначального вида всего фриза.
На фризе явно изображена некая процессия, разделяющаяся на две части в юго-западном его конце. Там есть кони, всадники, колесницы, музыканты, играющие на лирах и флейтах, и водоносы. На жертвоприношение ведут коров и овец, их сопровождают люди с медовыми сотами и лепешками, которыми животных заманивали на бойню. Но что все это означает? Не сохранилось никаких античных текстов, которые проливали бы свет на то, что имели в виду Перикл и его любимый скульптор Фидий, когда они задумывали это впечатляющее повествование в камне. В 1787 г. два британских антиквара, Джеймс Стюарт и Николас Реветт, высказали вполне обоснованную догадку: скульптуры чрезвычайно подробно изображали важнейшее общественное мероприятие в жизни города, Панафинеи, проводившиеся раз в четыре года.
Но это предположение порождает вопросов не меньше, чем разрешает: является ли фриз стилизованным изображением праздника в том виде, в каком он происходил в V в. до н. э., или же он воспроизводит миф о происхождении, на котором эти празднества были основаны? Особенно загадочна центральная сцена, в которой происходит передача некой свернутой ткани между взрослой фигурой неопределенного пола и младшей, частично обнаженной фигурой, чей пол также стал предметом споров, бурных почти до нелепости: мужчине или женщине принадлежат эти изящные ягодицы? Одно из наиболее распространенных мнений сводится к тому, что эта сцена изображает один из ключевых моментов Панафиней – подношение нового шерстяного, специально сотканного молодыми женщинами одеяния, в которое облачали деревянную статую Афины; своего рода подарка ко дню рождения.
Альтернативную теорию предложила авторитетный американский антиковед Джоан Бретон Коннелли. Прежде всего, она убедительно показывает, что в новые времена упускалась из виду одна из самых важных историй, которые афиняне рассказывали об основании своего города, потому что была утеряна бо́льшая часть посвященной ей трагедии Еврипида. Точнее говоря, бо́льшая часть этой пьесы считалась утерянной до 1960-х гг., когда на обрывке папируса, использованном для оборачивания египетской мумии, нашли 120 строк ее текста. В пьесе рассказывается, как царь Эрехтей узнает от оракула, что должен принести в жертву одну из своих дочерей, чтобы одержать верх в предстоящем сражении. По мнению Коннелли, сцена передачи ткани изображает Эрехтея, протягивающего дочери, которая должна отдать жизнь на благо города, погребальное облачение. Там же, считает она, изображены и две другие дочери царя, жертвующие собой из любви к сестре, а также их мать Праксифея, ставшая после гибели всей ее семьи жрицей. Коннелли приводит неоспоримые доводы в пользу важности истории Эрехтея. Кроме того, она демонстрирует, что все общепринятые суждения относительно фриза покоятся на чрезвычайно шатких основаниях. Вопрос о том, верно ли толкование центральной сцены на фризе Парфенона, предложенное Джоан Бретон Коннелли, остается открытым. В Афинах эпохи Перикла было нечто такое, чего никогда окончательно не разъяснят ни тексты, ни камни.
4
Гордость и падение
(432–421 до н. э.)
Строительство и украшение Парфенона со всеми его ярко раскрашенными скульптурами было завершено в 432 г. до н. э. В том же году закончились работы на другом великолепном мраморном сооружении. Речь идет о Пропилеях, воротах Акрополя. Их крутые ступени подготавливали (и до сих пор подготавливают) человека или процессию, входящих в цитадель, к захватывающему дух зрелищу великого храма Афины. Перед человеком, покидающим цитадель, Пропилеи открывают вид на запад, привлекающий взгляд к Саламину – месту, в котором военно-морская мощь и хитроумие Афин спасли Элладу.
Не прошло и двух лет, как идея, провозглашаемая этими скульптурами, была выражена и в словах. Независимо от средства выражения суть заявления оставалась в общих чертах неизменной. Это был клич восхищения городом, граждане которого гордились своей общей историей и дарованной им по праву рождения свободой – свободой, которая, как оказалось, включала в себя право или, может быть, даже обязанность господствовать над другими.
Этот великий манифест либеральной демократии и, более того, либерального империализма был провозглашен Периклом в форме надгробной речи на похоронах молодых воинов, первых жертв ужасной войны со Спартой, начавшейся приблизительно годом ранее. Стычки со Спартой и ее союзниками, прямые или непрямые, случались у Афин многие десятилетия. Но лишь в 431 г. начался конфликт, который создал угрозу самому существованию Афин, Спарты и их империй. Именно поэтому 431 г. до н. э. сравнивают с 1914 г. новейшей истории.
Первая зима этой войны казалась подходящим временем для великой речи Перикла – или историка Фукидида, страстного поклонника Перикла, приписывающего ему эти звучные слова; мы не можем оценить достоверность его рассказа. Несомненно, Фукидид дает великолепную и убедительную картину места произнесения этой речи, которую слушало необычайно массовое скопление жителей города и его окрестностей. Он приводит следующее волнующее описание этого события:
В ту же зимнюю кампанию афиняне, согласно обычаю предков, следующим образом совершили на государственный счет погребение первых воинов, павших в этой войне. За три дня до похорон они соорудили подмостки и там выставили останки павших воинов; каждый афинянин делал приношения своим родственникам, какие хотел. Во время выноса десять колесниц двигались с кипарисовыми гробами, по одной на каждую филу … В процессии участвовали все желающие, горожане и иноземцы; у могилы присутствовали и женщины, родственницы покойников, плакальщицы. Гробы поставлены были на государственное кладбище, находящееся в красивейшем городском предместье … Когда останки были засыпаны, выбранное государством лицо, по общему признанию обладавшее выдающимся умом и занимавшее высокое положение в государстве, произносит над усопшими подобающее похвальное слово … Для произнесения речи над первыми павшими воинами в этой войне выбран был Перикл, сын Ксантиппа. Когда пришло время, он выступил вперед от места погребения, взошел на высокую трибуну, чтобы голос его был слышен возможно дальше в толпе, и произнес следующую речь.
Это «государственное кладбище», вероятно, находилось на таинственном участке археологических раскопок, который называют кладбищем Керамика, – или около него. Это место – пятачок поразительного спокойствия среди шума и суеты современных Афин. Его пересекает поспешно построенная Фемистоклова стена и по-прежнему орошает река Эридан, хотя в наши дни она стала не больше мелкого ручейка. Это место было одним из центров духовной жизни Древних Афин. Здесь проходили процессии, направлявшиеся для приобщения к неземным тайнам в Элевсин, расположенный приблизительно в 18 километрах далее по берегу; проводившиеся там мистические ритуалы открывали посвященным некие глубокие истины о загробной жизни. Здесь же собирались участники более локального, но еще более богатого зрелища, Панафиней, во время которых процессия поднималась на Акрополь, чтобы воздать почести Афине. Таким образом, место произнесения этой великой речи, согласно описанию Фукидида, было едва ли менее значимым, чем ее содержание. Но и слова ее производят весьма сильное впечатление.
От выразительных фигур речи, использованных Периклом для восхваления города, и сейчас, 2500 лет спустя, читателя пробирает дрожь. Тон оратора представлял собой смесь идеализма, гуманизма, эгалитаризма, внимания к нюансам и чистой, нестерпимой гордыни. Речь эта была выражением политической философии, более не проявлявшейся в делах человеческих вплоть до Американской и Французской революций. Перикл не слишком заботится об утешении осиротевших. Вместо этого он подчеркивает, какой честью было погибнуть на службе столь чудесного, уникального города – места, которое должно возбуждать в тех, кто ему служит, страстную любовь.
Наш государственный строй не подражает чужим учреждениям; мы сами скорее служим образцом для некоторых, чем подражаем другим. Называется этот строй демократическим потому, что он зиждется не на меньшинстве, а на большинстве. По отношению к частным интересам законы наши предоставляют равноправие для всех; что же касается политического значения, то у нас в государственной жизни каждый им пользуется предпочтительно перед другим не в силу того, что его поддерживает та или иная политическая партия, но в зависимости от его доблести.
Трудно переоценить, в какой степени эта философия перевернула все предшествующие представления о назначении правительства. В Афинах те, кто обладал административной властью, обладали ею не по божественному праву, не по праву наследования и даже не благодаря личному обаянию. Власть предоставлялась им на временной основе народом, в соответствии с установленными правилами.
Мы … повинуемся властям и законам, в особенности установленным в защиту обижаемых, а также законам неписаным, нарушение которых все считают постыдным[37].
Говоря это, Перикл признавал, что и его положение фактического властителя Афин вполне подлежит отмене, если так решит народ. Его речь была практичным и подробным описанием политической теории, знакомой миру нашего времени; теории, предвосхищавшей идеи мыслителей, подобных Давиду Юму и Джону Стюарту Миллю, которые жили пару тысячелетий спустя. Поразительно современно звучит и то видение баланса между индивидуальной свободой и общественными обязанностями, между скромным частным достатком и более возвышенным идеалом участия в пополнении богатств города, которое излагает этот государственный муж. Джордж Оруэлл, при всей его склонности к язвительной критике неравенства и империалистического лицемерия, свойственных его стране, находил нечто восхитительное в той терпимости, с которой британцы относятся к эксцентричности и частным занятиям, в идее о том, что «дом англичанина – его крепость». Перикл предвосхищает это отношение, восхваляя «частную жизнь» афинских граждан, которую они ведут, не пренебрегая еще более важными общественными обязанностями.
Мы живем свободною политическою жизнью в государстве и не страдаем подозрительностью во взаимных отношениях повседневной жизни; мы не раздражаемся, если кто делает что-либо в свое удовольствие, и не показываем при этом досады, хотя и безвредной, но все же удручающей другого. Свободные от всякого принуждения в частной жизни, мы в общественных отношениях не нарушаем законов больше всего из страха перед ними.
Подобно балансу, существовавшему в самосознании афинян, тонкое равновесие, использующее широко распространенное геометрическое соотношение (4 к 9) и признание заслуг как человеческих свершений, так и их божественных вдохновителей, лежало и в основе Парфенона и его скульптур[38].
Его представление Афины и Посейдона отражает равновесие между сухопутными занятиями и ремеслами, от ткачества до выращивания оливок, и мореплаванием. В речи Перикла также поддерживается тщательно выверенное напряжение между контрастирующими темами. Духу национальной самобытности, основанному на идее о том, что афиняне – уникальный исконный народ той местности, которую они населяют, служит противовесом космополитический интернационализм, торжествующе провозглашающий, что «к нам со всей земли стекается все, так что мы наслаждаемся благами всех других народов с таким же удобством, как если бы это были плоды нашей собственной земли».
Многие недовольные подданные Афинской империи, должно быть, отвечали на высокопарную риторику Перикла циничной усмешкой. Представьте себе чувства азиатских или африканских антиколониалистов 1950-х гг. или даже мексиканцев XXI в., сомневающихся в достоинствах предложенных Соединенными Штатами договоров о свободной торговле. У богатой метрополии есть все основания восторгаться плодами международной торговли, когда именно она может определять условия этой торговли благодаря своей финансовой помощи и – в конечном счете – военной мощи. Но ее партнеры по таким сделкам могут иметь другое мнение.
Помимо Афины и Посейдона одной из главных тем речи является другое равновесие, частного и общественного. Уважение к частной жизни уравновешивается чувством гражданского долга, обязанностью не только не вредить городу бездумным нарушением законов, но и приносить ему пользу. Полный уход в частную жизнь считается достойным презрения, своего рода попыткой пользоваться благами гражданства, ничего не отдавая взамен.
В одном месте речи есть неохотное упоминание яростного соперничества, которое может возникать между людьми, стремящимися снарядить самые лучшие корабли, выставить на Олимпийских играх самых быстрых колесничих или организовать самые блистательные публичные зрелища. Надгробные речи, признает Перикл, бывают неудачными, если они лишь раздражают слушателей, которым кажется, что принижаются их собственные достижения.
Похвалы, воздаваемые другим, терпимы в той только мере, в какой каждый из слушателей сознает себя способным сам совершить те дела, о которых он слышит; то, что в похвалах превосходит эту меру, возбуждает в слушателях зависть и недоверие.
Каким бы утопическим ни было видение Афин, представленное Периклом, эта часть его выступления звучит в высшей степени жизненно. Судя по свидетельствам античных текстов, от исторических трактатов до комедий, благосостояние этого города действительно увеличивалось, а иногда и оказывалось под угрозой из-за непрекращающегося соперничества чрезвычайно самолюбивых мужчин, иногда еще и подстрекаемых женщинами, оказывавшими ощутимое влияние на жизнь города при помощи закулисных манипуляций. Если на этом торжественном собрании сограждане Перикла уделяли ему свое внимание, причиной этого было то, что ранее он добился больших успехов в состязаниях именно такого рода: он добился остракизма своих непримиримых критиков и сам сумел избежать его.
Несмотря на все содержащиеся в ней отступления от истины, в Перикловой оде демократическому городу есть нечто воодушевляющее. Сознательно или бессознательно, многие лидеры новейшей эпохи следовали примеру его речи, внушая своим согражданам веру в то, что их общества заслуживают процветания и побед над врагами, причем не потому, что они сильны, а потому что они добродетельны. Авраам Линкольн вызывал дух Перикла в своей Геттисбергской речи, произнесенной над могилой павших в Гражданской войне: «Нам должно посвятить себя исполнению великой задачи: укрепить свою преданность делу преданностью тех, кто с честью пал здесь в беззаветном служении этому делу – исполниться решимости сделать так, чтобы жертва их не стала напрасной, чтобы наша страна, с Божьей помощью, снова узрела рождение свободы, чтобы власть народа, именем народа, во имя народа вовек не исчезла с лица земли»[39]. Уинстон Черчилль следовал стопами Перикла, когда, провозглашая начало Битвы за Британию, говорил о роковом выборе: либо «вся Европа сможет освободиться и жизнь всего мира – устремиться к просторным и залитым солнцем нагорьям», либо «весь мир … погрузится в бездну новых Темных веков»[40]. Наконец, в духе афинского государственного мужа выступал Джордж У. Буш, объявивший своим соотечественникам после терактов сентября 2001 г., что на Америку напали люди, которых привело в ярость выдающееся достоинство этой страны – ее демократические свободы. «Им ненавистно то, что они видят здесь, в этом самом зале, – демократически избранное правительство. Их вожди назначают себя сами. Им ненавистны наши свободы – наша свобода совести, наша свобода слова, наша свобода выбора, собраний и несогласия друг с другом».
И Перикл, и его англосаксонские подражатели говорили, хотя и по-разному, одно и то же: на нас нападают из-за наших достоинств, а в особенности за то, что мы ценим свободу, и именно за эту свободу мы будем сражаться. Либерально-демократическая трактовка Фукидида и всех его последователей, разумеется, идеализирована. Она не учитывает того факта, что либеральные свободы имперской метрополии существуют, вполне буквально, на средства менее удачливого населения окраин империи. Но у Фукидида драматический эффект усиливается соседством возвышенного описания города, процветающего в условиях регулируемой законом свободы, с кошмарным видением краха этого же порядка, изложенным всего несколькими страницами ниже. Отчет Фукидида об афинской чуме, начавшейся в 430 г. до н. э., – одно из самых жутких из имеющихся у нас повествований о крушении общества и его учреждений под натиском свирепствующего заболевания. Историк рассказывает, как богатый, кипящий жизнью город был поражен ужасающей болезнью, вызвавшей панику, отчаяние и утрату веры в священные ценности и установления. Симптомы этой болезни – свирепый жар, рвота, конвульсии и обезображивание – позволяют предположить, что это могли быть тиф, оспа или лихорадка Эбола. «Так как болезнь слишком свирепствовала, люди, не зная, что с ними будет, перестали уважать и божеские, и человеческие установления», – пишет Фукидид.
Его рассказ – это кошмарная панорама страданий и аномии[41]. Однако, как это ни парадоксально, многие из позднейших научных работ на эту тему подчеркивают нечто прямо противоположное: замечательную жизнеспособность афинского уклада жизни. Другими словами, исследователи берут голые факты, изложенные у Фукидида и в других источниках, и делают из них совершенно противоположные выводы.
Если верить Фукидиду, все гражданские добродетели и проявления самоограничения, столь тщательно перечисленные всего пару страниц назад, внезапно сменились полной своей противоположностью. Как говорил Перикл, величие афинской демократии было основано как на тщательно выполняемых законах, так и на своего рода внутренних нравственных ориентирах, побуждавших людей к исполнению религиозных обязанностей и обращению друг с другом с уважительностью. Первой среди этих религиозных обязанностей (и одной из первых в списке обязанностей в любой гражданской религии) является достойное погребение мертвых. Внезапно, читаем мы, люди оказались лишены либо возможности, либо даже желания соблюдать связанные с этим правила приличия.
Многие, раньше уже похоронившие немало своих, прибегли к непристойным похоронам за отсутствием необходимых принадлежностей для погребения: одни клали своего покойника на чужой костер и поджигали его прежде, чем появлялись те, которыми костер был сложен; иные бросали принесенного покойника сверху на костер в то время, как сожигался на нем другой труп, и затем удалялись.
Короче говоря, нас убеждают, что люди отбросили все требования совести или скромности, руководившие ими в прошлом, потому что ими овладели эгоизм и жажда наслаждений, причем так стремительно, что можно было усомниться, был ли в той скромности вообще какой-нибудь смысл. «Что было приятно в данную минуту и во всех отношениях полезно для достижения этого приятного, то считалось и прекрасным и полезным». По-видимому, не сдерживала этого разнузданного поведения и боязнь наказаний, будь то божественные или человеческие.
Поделиться книгой: