Афины. История великого города-государства

Академические исследователи не уверены, что обращение Алариха с Афинами и в самом деле было таким мягким. Однако один важный вопрос так и остается без ответа: насколько сильные разрушения были причинены Парфенону в позднеримский период и когда именно? Относятся ли основные повреждения к набегу герулов или к нападению Алариха? Как и в случае событий, предшествовавших сражению при Саламине, литературные и материальные свидетельства, которые могли бы пролить свет на этот вопрос, скудны, и ведущие специалисты расходятся во мнениях приблизительно поровну.

Зато материальные свидетельства ясно говорят о том, что в какой-то момент римской эпохи были жестоко обезображены семьдесят девять из девяноста двух метоп Парфенона (небольших скульптурных композиций, расположенных непосредственно над колоннами) – до такой степени, что стало трудно догадаться, что именно они изображают. Также очевидно, что внутреннее убранство Парфенона было сильно повреждено пожаром; это возгорание могло случиться одновременно с разрушением скульптур либо в другое время.

Одна из теорий утверждает, что все эти повреждения были нанесены во время нападения герулов в 267 г. В таком случае они могли быть восстановлены в краткое царствование императора Юлиана в рамках его кампании возрождения религии Эллады. Другая школа считает гораздо более вероятным, что нападение на самый знаменитый храм города, худшее со времен его строительства в эпоху Перикла, было делом рук Алариха и его людей. Интересно отметить, что части дорических колонн, некогда стоявших внутри Парфенона, были обнаружены в стене на древней Агоре, построенной после 400 г. На момент повторного использования они были в хорошем состоянии, так что кажется маловероятным, чтобы их забрали с исходного места еще в 267 г. Зато вполне можно предположить, что возможность использовать эти ценные куски мрамора для других целей появилась в связи с разрушениями Алариха. Великий американский исследователь Элисон Франц, выдвинувшая эту теорию, считала, что восстановлением Парфенона занимался римский префект Геркулий, который, как нам известно, руководил в начале V в. широкомасштабной программой нового строительства и реконструкции в Афинах, чем заслужил благодарность его жителей.

Имеется и еще одно свидетельство, на сей раз литературное, которое может пролить некоторый свет на действия воинов Алариха и их причины. Как пишет Евнапий, языческий историк IV в., которому мы обязаны многими из имеющихся у нас знаний об этом периоде, армии Алариха помогали в ее походе на юг некие люди «в бурых одеждах». Это вполне могли быть христианские монахи, исповедующие арианство, то есть отрицающие полноценную божественность Христа. Они считали ошибочными верованиями как язычество, так и никейскую форму христианства, ставшую к этому времени официальной религией Восточной Римской империи. Возможно, именно эти монахи и подстрекнули Алариха разрушить святилище в Элевсине, а также святые для язычников места в Коринфе и Олимпии. По мнению Харламбоса Буроса, греческого историка и реставратора, умершего в 2016 г., также возможно, что «когда Аларих вошел в Афины … жгучее желание разрушать древние храмы еще не утихло» и было обращено на Парфенон.

Однако Манолис Коррес, играющий, как ранее профессор Бурас, важную роль в деятельности по сохранению памятников Акрополя, склоняется к противоположной точке зрения: он считает, что самые серьезные повреждения внутри и снаружи Парфенона были причинены во время набега герулов. Ламбрини Хиоти, которая, вероятно, знает об истории с герулами и ее последствиях больше, чем кто бы то ни было, в целом согласна с этим, но признает, что окончательного ответа на этот вопрос у нас по-прежнему нет.

Тот факт, что некоторые труднодоступные метопы, расположенные на южной стороне Парфенона, остались в целости, может быть доказательством того, что остальные семьдесят девять были повреждены проходящей армией, будь то в 267 или в 396 г. Если бы речь шла о хладнокровном решении уничтожить эти скульптуры, принятом в какой-то момент местными властями, они наверняка довели бы дело до конца. К тому же руководители Афин оставались язычниками – и не скрывали этого – еще значительную часть V в.

По мере роста могущества и числа приверженцев христианства во всем Восточном Средиземноморье снижалось относительное значение Афин, бастиона старой религии. Однако в начале V в. мы с удивлением обнаруживаем в Афинах позднеримской эпохи последний всплеск строительной активности. Что бы ни происходило в других местах, город оставался прибежищем состоятельных и предприимчивых учителей платонизма, многие из которых были к тому же мистиками и священнослужителями. Это обстоятельство подтвердили замечательные археологические находки, сделанные во время восстановления города после 1945 г.

Возможно, самая красивая из магистралей нынешних Афин – улица, названная в честь Дионисия Ареопагита, одного из немногих граждан города, быстро уверовавших в христианские идеи, которые проповедовал апостол Павел. В 2000 г., когда эту улицу с ее великолепными особняками с мраморными фасадами закрыли для автомобильного движения, создав для туристов приятный, мощенный булыжниками путь к входу на Акрополь, она стала еще престижнее.

В 1955 г., когда меняли направление этой улицы, было сделано важное археологическое открытие. Археологам приходилось работать в спешке, так как дорожные работы считались срочными. Они нашли одно из самых роскошных имений, относящихся к позднеримскому периоду истории Греции. Особняк состоял из двадцати двух комнат, расположенных вокруг двух двориков. В одном особенно богато отделанном помещении был разноцветный мозаичный пол и небольшой подковообразный бассейн. В имении была и маленькая частная баня с холодным, теплым и горячим залами; она представляла собой позднейшую пристройку к исходному зданию.

Еще поразительнее то обстоятельство, что оказалось возможным установить, не вполне несомненно, но с достаточно высокой долей уверенности, имя человека, жившего в этой шикарной резиденции: это был философ, священнослужитель, целитель и мудрец Прокл, бывший в V в. главой неоплатоновской Академии и остававшийся в течение долгого времени властителем дум Афин. Благодаря биографии, написанной одним благодарным учеником[120], мы знаем о нем весьма многое. Он был олицетворением Афин как центра языческой мысли и практики в эпоху, когда христианство теоретически устанавливало свое господство над всей Восточной Римской империей. Как пишет Франц, «Афины вполне естественно были последним и самым упорным бастионом язычества в Римской империи».

Утверждается, что Прокл считал расположение своего жилища «чрезвычайно благоприятным», потому что оно находилось недалеко от алтаря бога-целителя Асклепия, а также от театра и святилища Диониса, также восстановленного и еще более украшенного язычниками в этот период, отличавшийся демонстративной ориентацией на прошлое. Кроме того, имение Прокла было хорошо заметно с Акрополя. Прокл не только любовался видом медицинского святилища; рассказывают, что молитва, которую он вознес к Асклепию у его местного алтаря, излечила больную женщину.

Какие же идеи о глубинной природе вещей распространял Прокл из своего благоустроенного жилища? Подобно многим другим, жившим до и после него, он поддерживал жизнь в интеллектуальном наследии Платона, учившего в Афинах лет за восемьсот до него. Однако в отличие от некоторых нынешних толкователей Платона Прокл видел в культе великого деятеля классической философии не просто умственные упражнения, но духовное призвание. «Диалоги» Платона воспринимались как религиозные тексты. Сегодня мы восхищаемся тем, как Платон использовал человеческий разум для разрешения важнейших вопросов без ограничений, накладываемых богословскими догмами. Но на протяжении по меньшей мере тысячелетия после жизни Платона к нему зачастую относились совсем иначе. В нем видели основателя религии, а не системы рационального мышления.

Как и у других мыслителей, которых мы теперь называем неоплатониками, у Прокла была теория бытия, по которой в центре всего сущего находится то Ген (τό Ἕν), то есть Единое. Единое само по себе не существо, но причина существования всего. Поскольку у всех отдельных сущностей есть общий источник – Единое, – между ними имеется общность. Прокл добавил к этой теории концепцию промежуточных сил, называемых генадами (ἑνάδες), которые обеспечивают бытие отдельных вещей. Эта идея дала удобную возможность найти в картине мироздания место для традиционных греческих богов, подобных Аполлону: их можно было считать генадами.

Около 1970 г. на более низких северных склонах Ареопага были найдены крупные остатки трех почти столь же изысканных резиденций (и еще одной, от которой осталась только апсида). Как и в предполагаемом доме Прокла, в этих особняках были центральные залы и дворики, в которых могли проходить учебные и религиозные собрания. По одной из возможных версий, эти здания использовались для обучения философами, жившими еще позднее, чем Прокл, – например, Дамаскием, который, как считается, обеспечил последний расцвет Академии и привлек в нее лучших мыслителей всего эллинистического мира.

Прокл и другие проживавшие в особняке под Акрополем собрали внушительную коллекцию скульптуры, в общей сложности одиннадцать произведений разных эпох – от IV в. до н. э. до III в. н. э. Как обнаружили археологи, восемь из них были брошены в колодцы. Франц считала, что хозяева-язычники оставили дом, спасаясь от нового христианского порядка, но питали «надежду, что когда-нибудь обстановка может измениться и языческие украшения вновь займут почетное место».

Но этого не случилось. Археологические находки доказывают, что по меньшей мере несколько десятилетий перед тем, как дом был окончательно разрушен и покинут, его занимали христиане. В мозаику, украшавшую пол в столовой, был добавлен крест, а бассейн использовали для крещений. Из торса Афины сделали ступеньку. Вполне возможно, например, что язычники оставили дом Прокла около 529 г., когда, как утверждают, Юстиниан, христианский правитель Восточной Римской империи, закрыл афинские философские школы.

Действительно, во многих книгах по общей истории это императорское решение называют печальной вехой в анналах истории Запада: рациональные рассуждения в духе древних греков были запрещены и возникли вновь лишь тысячелетие спустя. Верно, что примерно в это время христианство стало государственной религией империи, в том числе и в местах, подобных Афинам, где многие этому сопротивлялись. Но системы верований, на смену которым пришло христианство, не были основаны на холодных, беспристрастных эмпирических исследованиях. В некоторых отношениях они не так уж сильно отличались от греческого христианства.

В стандартных курсах всемирной истории часто упоминается еще одно обстоятельство. В результате жесткого императорского указа, запретившего школы, семь лучших мыслителей восточноримского мира укрылись у врага империи, правителя Персии. Это преподносится в качестве дополнительного доказательства жестокости христианской теократии.

Но так ли это на самом деле? Нет сомнений в том, что в течение VI в. преподавание языческой философии и религии в Афинах прекратилось. Однако историки, изучающие этот период, спорят о том, что именно произошло в 529 г. или около этого времени. В хрониках византийского историка Иоанна Малалы, достоверность которых сомнительна, записано, что в 529 г.

Император послал в Афины указ, приказав, чтобы никто не преподавал философию, не толковал [?] астрономию[121] и не устраивал игрального притона ни в одном из городов, и, когда в Виза́нтии были обнаружены некоторые из устраивающих игральные притоны и навлекающих на себя страшные богохульства, им отрезали руки и провезли так по городу на верблюдах[122].

Преподавание философии считается занятием не столь дурным или неблаговидным, как азартные игры, но упоминается наряду с ними.

Что же касается путешествия семи философов, о нем сообщает второстепенный византийский писатель Агафий, который называет их поименно (в их числе был Дамаский, последний глава афинской Академии, и по меньшей мере еще два выдающихся деятеля[123]) и добавляет, что персидский царь Хосров настоял на предоставлении им возможности безопасного возвращения в империю в рамках мирного договора с Юстинианом.

К рассказу Агафия есть основания отнестись с некоторым скепсисом. Хосров I взошел на престол в сентябре 531 г., а мирный договор заключил в 532-м. Следовательно, пребывание философов в Персии, если оно вообще состоялось, было довольно кратким. Некоторые из нынешних исследователей сомневаются, что Хосров так интересовался вопросами интеллектуальной свободы, и утверждают, что и в государстве Юстиниана хватало мест, в которых эти мыслители могли жить вполне безопасно. Однако идея о том, что эти выдающиеся представители языческой мысли искали убежища и свободы слова у врагов собственной страны точно так же, как советские диссиденты, завораживает. Возможно, именно поэтому рассказ об этих событиях, даже если в нем есть некоторые преувеличения, остается в истории.

Существует любопытное свидетельство, позволяющее думать, что преподавание платонизма продолжалось в Афинах по меньшей мере до 560 г. Его оставил философ Олимпиодор, ученик Прокла. В его труде, написанном в этом году, есть красноречивое замечание о главном учителе этого философского движения, самом Платоне: «Потому, возможно, Платон и завел обычай не брать платы, что сам был состоятелен. Оттого средства и остаются до сих пор, несмотря на многочисленные конфискации».

Это говорит о том, что византийские имперские власти делали жизнь тех, кто даже в середине VI в. стремился преподавать язычество в Афинах и обладал достаточными средствами, трудной, но не невозможной. Однако точные даты в некотором смысле не так уж и важны. Археологические данные ясно говорят об одном. Около 580 г. Афины подверглись нашествию славянских захватчиков, и причиненные ими разрушения покрыли прекрасные строения и учреждения города толстым слоем обломков и пыли. Что бы ни случилось с самими афинскими язычниками, они, во всяком случае на некоторое время, лишились возможности заниматься метафизическими размышлениями и умными разговорами.

Нынешние авторы, пишущие о позднем расцвете мысли и красноречия в римских Афинах и грекоязычной Восточной Римской империи, как правило, склоняются в одну или другую сторону в зависимости от своих собственных воззрений. Они либо восхваляют бастионы эллинского сопротивления наступлению христианства, или восхищаются тем, как Отцы Церкви использовали тонкости греческого языка и греческой мысли для создания здравого и согласованного выражения христианской доктрины, выдержавшего испытание временем.

При этом многие недооценивают важность точек соприкосновения между учителями христианскими и языческими. Речь не шла о борьбе между логическими исследованиями и жесткими догмами боговдохновенной религии. И Отцы христианской Церкви, и язычники пытались справиться с одним и тем же парадоксом. Они были блестящими интеллектуалами, которым доставляло удовольствие обогащать свои собственные умы и умы своих слушателей. Они были искусными, порой склонными к самолюбованию, мастерами языка – того самого греческого языка, развившегося восемью столетиями ранее, в эпоху высочайших военных и художественных достижений Афин. Например, среди талантов Григория Назианзина была и способность сочинять стихи, точно воспроизводившие выражения и метр поэзии афинского золотого века. Это было лишь одним из результатов афинского образования, которое получали как христиане, так и язычники.

В то же время все великие выпускники афинских школ, будь то монотеисты или политеисты, стремились к трансцендентным прозрениям. Несмотря на всю присущую им ловкость в обращении со словами, они ясно сознавали пределы своих возможностей. Они считали, что божественные сущности, к которым они приближаются, в конечном счете не могут быть ни выражены какими бы то ни было словами, даже прекрасными и грамматически правильными словами греческого языка, ни сведены к человеческим понятиям, ни полностью осознаны человеческим разумом.

Философы-платоники, подобные Проклу, говорили о непостижимости Единого, то Ген, которое обеспечивает существование всего, но само не является существующим. Христианские воспитанники Афин, подобные Василию и Григорию, также разработали богословскую систему, в которой Бог непознаваем в сути Своей. Бога можно почувствовать, но невозможно понять.

Они считали, что именно эта сущность, усия, скрепляет воедино три Лица Троицы – как и все остальное на свете, – но никакое слово, никакая концепция, никакое произведение человеческого разума не способны приблизиться к ее выражению. Утверждения о Боге могут быть ограниченно истинными или, по меньшей мере, неложными, но никогда не могут выразить всю истину, которая вовеки остается невыразимой. Именно потому, что на некотором этапе поисков божественного оказывалось, что все слова, категории и концепции становятся бесполезными, существовало сильное стремление – свойственное как христианам, так и нехристианам этой эпохи – к непередаваемым трансцендентным переживаниям. В достижении такого опыта играли роль аскетическая дисциплина, психологическая подготовка и сложные ритуалы. Регулирование доступа к такого рода переживаниям легко становится предметом злоупотреблений, а интеллектуальные аспекты религии также легко могут стать предметом раздоров. (Эта черта, к несчастью, свойственна почти всем формам религии.) Ничто из этого не означает, что различия между христианами и неоплатониками не имели значения, но в некоторых смыслах они говорили на одном и том же языке. Хотя Дамаский, которого часто называют последним неоплатоником, и лишился права преподавать в Афинах, в христианском Константинополе продолжали с интересом читать его труды.

Какова бы ни была точная последовательность событий, можно с уверенностью утверждать одно. Где-то в середине VI в. шедшая в Афинах многосторонняя борьба между язычниками и христианами закончилась победой последних, а мирская участь города ухудшилась настолько, что он вплотную приблизился к полному исчезновению.

10

Христианское тысячелетие

Смутное полутысячелетие после 500 г. – Приспособление Парфенона для христианских богослужений. – Споры об ущербе, причиненном ему и Гефестейону в результате переделки. – Византийские Афины как центр христианского паломничества. – Михаил Хониат: христианский епископ, любивший и ненавидевший Афины. – Захват города франками в 1204 г. – Возможная связь Афин с Туринской плащаницей

На закате языческого века Афины были оживленным, хаотическим городом, в котором задиристые юнцы обучались утонченной философии и хитроумному красноречию. В эпоху греческого христианства Византийской империи город – и в особенности Парфенон – играл другую роль, места паломничества простого народа и царей. Переход из одного состояния в другое произошел за пять смутных веков, в течение которых Афины редко упоминались в исторических анналах.

После царствования Юстиниана всякие остатки мирского значения города постепенно исчезали, а Константинополь становился все более важным центром многонациональной, но греческой по духу империи. В VII и VIII вв., когда всей империи временами приходилось бороться за выживание сразу на нескольких фронтах, невзгоды не обошли стороной и полуразрушенные Афины. Однако окрестности Афин были одной из немногих частей Греции к югу от Салоник, избежавших славянского господства. Возможно, эта область даже привлекала скромный приток беженцев из других регионов Греции, в которых жилось еще хуже.

Зимой 662/663 г. византийский император Констант II расположил в Афинах свою временную ставку на время кампании против обосновавшихся неподалеку славянских племен. Это привело к некоторому улучшению положения города, о чем свидетельствуют найденные на Агоре монеты этого царствования. Но, как отмечает Элисон Франц, обнаруженное археологами разрушение городских систем водоснабжения является зловещим признаком общего упадка. Из пятнадцати колодцев, использовавшихся в районе афинских философских школ в начале VI в., в следующем столетии действовали лишь четыре. В течение VI в. прекратилось использование многих водопроводных систем, технологией строительства которых в совершенстве владели римляне.

Во мраке VIII в. в городе все же появилась одна чрезвычайно могущественная женщина, правительница, изменившая ход истории. Однако властвовала она не в родных Афинах, а в Константинополе. Ирина происходила из знатного афинского рода Серандапихов, но мы мало что знаем как об этом клане, так и о том, что вообще означало в это смутное время выдающееся положение в местном обществе. Зато мы знаем, что в 769 г. она вышла замуж за византийского императора Льва IV, правившего совместно с отцом[124], и была коронована в качестве императрицы.

У нее было твердое мнение по религиозному вопросу, вызвавшему в империи ожесточенный раскол: следует ли использовать в молитвах иконы и другие религиозные изображения. Сторонники икон считали их окнами в небеса, способными приблизить молящегося к Богу. По мнению же иконоборцев, такие изображения были ничем не лучше языческих идолов. Лев был по меньшей мере умеренным сторонником иконоборцев, которые начали одерживать верх около 720 г.; его жена-афинянка сочувствовала тем, кто почитал изображения, и со временем ей удалось добиться их возвращения. Ее убеждения отражали настроения, господствовавшие у нее на родине. В 727 г. Центральная Греция и некоторые из Эгейских островов даже подняли восстание против иконоборческой политики царствовавшего тогда императора[125], но оно вскоре было подавлено.

После смерти Льва Ирина с 780 по 790 г. исполняла функции регента при сыне, Константине VI. Когда же он достиг зрелости, началась борьба за власть. В 797 г. император – утративший к этому времени популярность – был ослеплен и убит по приказу Ирины, после чего она стала единоличной правительницей и вскоре чуть было не вступила в династический брак, который изменил бы ход всей европейской истории. В 800 г. она согласилась выйти замуж за короля франков Карла Великого. Он был самым могущественным человеком в Западной Европе; в это же время римский папа Лев III короновал его императором Священной Римской империи.

Если бы этот брак осуществился, раскола христианского мира на Восток и Запад могло не случиться, но Ирину свергли прежде, чем смогла состояться свадебная церемония. Хотя Ирина несомненно была сильной и независимой личностью, фигурой эпохального масштаба, свидетельств о том, что она сколько-нибудь интересовалась судьбами своей афинской родины, практически нет. Однако в 797 г. она посчитала Афины удобным местом для ссылки своих деверей[126].

Сохранялось ли в эту эпоху хотя бы что-нибудь из интеллектуальных традиций Афин? Об этом до нас дошли лишь самые отрывочные сведения. Грекоязычный прелат Феодор Тарсийский был с 668 по 690 г. архиепископом Кентерберийским и заложил административные основы английской церкви. В папском письме 748 г. говорится, что этот греко-латинский философ «обучался в Афинах и был рукоположен в Риме». Следовательно, в тени Акрополя могло по-прежнему идти какое-то обучение. Однако это описание может попросту означать, что Феодор был человеком высокообразованным в области греческой словесности, в которой теперь господствовал Константинополь. В представлении некоторых Афины могли быть не физически существующим городом, а идеей, культурной концепцией.

К концу первого тысячелетия могущество Византии восстановилось под властью императоров Македонской династии, и Константинополь вновь вернул себе славу самого богатого и динамичного в культурном отношении города Европы. Афины же к этому времени превратились чуть ли не в скромное провинциальное поселение, хотя и им общий подъем империи наверняка принес некоторую пользу.

Тем не менее духовная притягательность Парфенона оставалась по-прежнему сильной и долговечной. К этому времени он был важной и прославленной церковью, святилищем Богородицы, или Матери Божией. Вновь приходится признать, что подробности перехода к такому положению вещей и даже точная дата его преобразования в христианский храм от нас ускользают. Однако точно известно, что к 600 г. здание Парфенона уже было церковью; некоторые следы раннего периода его христианской истории сохранились.

В число самых ярких письменных свидетельств о жизни в христианский период существования Акрополя входят более 230 надписей, от официальных объявлений до неряшливых каракулей, расшифрованных на мраморных колоннах храма. До 600 г. в цитадели также оставляли множество надписей, но они делались на специально предназначенных для этого плитках. Где-то после этого года они начали появляться на самом Парфеноне. В том числе найдены 140 молитв, обращенных либо к Богу, либо к Деве Марии, покровительнице и защитницы Скалы и города. Еще шестьдесят четыре надписи представляют собой эпитафии, содержащие базовые сведения о городских епископах, имена которых не сохранились ни в каких других источниках. Также упоминаются имена и менее высокопоставленных священнослужителей и церковных служек, например певчих. Как отмечает византинист Антониос Калделлис, «сравнимого корпуса эпиграфических материалов нет ни на одном [другом] здании» греческого христианского мира – вероятно, включая и Айя-Софию, великую константинопольскую церковь, христианские надписи которой так до сих пор и не были опубликованы.

Надписи на Парфеноне касаются самых разных тем, от возвышенно духовных до весьма колоритных личных. В одной из надписей мужчина просит Деву Марию наслать недуг на соперника в любви – «человека, который спит с моей подругой» – лучше всего не какой попало, а именно грыжу. Кроме того, проситель молит сделать его самого врачом, чтобы он смог содрать с пораженного грыжей негодяя бинты. Другая надпись представляет собой изобретательно сочиненное стихотворение, строки которого составляют имя автора, Иоанн. Есть там и три изображения кораблей, похожие на те, которые благодарные паломники выцарапывали в Святой земле. Эти изображения могли быть сделаны в благодарность за благополучное завершение пути в Афины или в качестве просьб о будущей безопасности близких, путешествующих по морю.

Более формальные надписи дают любителям литургической поэзии уникальную информацию о развитии православного богослужения во всей его сложности. Ритуалы греческой православной церкви, установившиеся около тысячелетия назад, представляют собой смесь соборной традиции, сложившейся в константинопольской Святой Софии, и монастырских служб, уходящих корнями в общины аскетов, существовавшие вокруг Иерусалима. Гимны и правила пения, записанные на Парфеноне и включающие в себя вариации для разных дней недели, по-видимому, соответствуют промежуточному этапу образования полномасштабной соборной службы Восточной церкви с ее бесконечными хитроумными вариациями на хорошо известные еврейские псалмы.

В сердце церкви, по-видимому, находился особо почитаемый образ Богоматери. Копий этого изображения не сохранилось, но вполне возможно, что оно было выполнено в одном из вариантов известного типа Одигитрии (Οδηγήτρια – «Путеводительница»), в котором Мария указывает одной рукой на своего божественного Сына, а другой держит его. Апсида здания была украшена другим изображением Богородицы, мозаикой, 188 фрагментов которой находятся сейчас в Британском музее. Многие другие остатки христианского Парфенона, в том числе мраморный крест, стоявший у алтаря, можно увидеть в афинском Музее византийского и христианского искусства.

Энергичность надписей, от торжественных до непристойных, отражает увеличение привлекательности афинского воплощения Божией Матери. В 848 г. на Акрополе вблизи Парфенона был похоронен военачальник по имени Лев, управлявший византийской провинцией Эллада[127]. На одной из колонн была вырезана почтительная эпитафия. Это по меньшей мере показывает, каким высоким престижем обладал христианский Парфенон, посвященный Пресвятой Деве. Кроме того, это может говорить и о том, что полководец ощущал личную преданность Афинской Богоматери, как и все большее число других людей.

Помимо Парфенона есть еще одно материальное свидетельство интенсивности духовной жизни византийских Афин – церковь Святых Апостолов, находящаяся посреди археологического парка, созданного на древней Агоре. Церковь была построена на развалинах нимфея, небольшого святилища, посвященного девушкам-божествам, которые, как считалось в древнегреческой религии, собираются у водоемов. Сначала христиане использовали это здание в качестве баптистерия. Затем, в районе 1000 г., оно было преобразовано в полноценную церковь с куполом. Сделавший это архитектор на редкость удачно совместил два ранних византийских стиля, квадратный и восьмиугольный. Более органично, чем обычно, был пристроен притвор, то есть вход в храм. Фрески, которые можно сейчас видеть в притворе, были выполнены лишь около 1700 г., но они удачно дополняют атмосферу священного места.

Церковь Святых Апостолов – одно из двух зданий на Агоре, сохранившихся сравнительно нетронутыми с момента создания. Второе из них – гораздо более древняя постройка на северо-западной стороне Агоры, храм Гефеста, воздвигнутый в начале V в. до н. э. Как и Парфенон, он был построен из блестящего аттического мрамора. Парфенон представляет собой великолепную смесь дорического и ионического архитектурных стилей; Гефестейон дает более чистый пример дорического ордера. Помимо эстетического удовольствия его высокая сохранность приносит историкам и большую пользу. Благодаря ей археологи, находящие в других местах даже мельчайшие остатки дорических храмов, могут точно восстановить все пропорции этих зданий.

Но к началу второго тысячелетия нашей эры это святилище уже давно было христианской церковью, посвященной святому Георгию. Как и в преобразованном в христианский храм Парфеноне, ориентацию здания изменили на противоположную так, чтобы вход в него был с западной стороны, а закругленный конец, или апсида, – с восточной, к которой всегда обращаются христиане во время богослужений. На примере Гефестейона можно увидеть в уменьшенном масштабе, облегчающем понимание того, что происходило при приспособлении подобных зданий под новую религию, а также понять суть споров, которые этот процесс может порождать даже спустя столетия. На языческом храме были метопы, иллюстрирующие рассказы о мифических героях, Геракле и Тесее. Хотя эти изображения были повреждены, они все еще находятся на своем месте над колоннами, и их сюжеты по-прежнему можно узнать. Невозможно сказать, в какой степени их повреждения были умышленными. Те, кто обвиняет в них христиан, отмечают, что, по-видимому, были отбиты головы многих фигур, в особенности героев. С другой стороны, тот факт, что здание продолжали использовать, явно обеспечил его сохранение: не было опасности, что мраморные блоки растащат на другие постройки, как, несомненно, случилось бы, если бы храм попросту был заброшен. Можно даже предположить, что и имя Тесея сохранялось в людской памяти, хотя бы в виде слабого отголоска, в течение всего долгого периода, когда здание было редко используемым христианским храмом; этот период закончился лишь в 1833 г. Церковь имела странное название – Святого Георгия Акамаса, что могло быть отсылкой к Акаманту, сыну Тесея от критской царевны[128].

Турист, спускающийся сегодня по пологому склону Агоры, видит христианскую церковь Святых Апостолов и классический храм Гефеста – два освященных веками здания, сохранившиеся в поразительной целости. В византийскую эпоху посетитель Афин видел те же здания и считал их двумя церквами, лишь смутно припоминая, что одно из них когда-то имело другое назначение.

Среди императоров, которые восстанавливали могущество Византии и укрепляли роль Афин в качестве центра христианской религии, особое место занимает Василий II, в 960 г. коронованный как соправитель отца, императора Романа II, а затем единолично правивший с 976 по 1025 г. и прозванный Вулгароктоном (ὁ Βουλγαροκτόνος), то есть Болгаробойцей. Он расширял границы империи за счет славянских, арабских и грузинских земель и отстаивал ее интересы, ловко сочетая войны и дипломатию. Чтобы принести благодарность за эти успехи, он приехал в Афины и преклонил колена перед образом Девы Марии в Парфеноне. Поводом для этого паломничества, совершенного в 1018 г., была четырехлетняя кампания против болгар, в результате которой граница империи переместилась на берега Дуная. Византийские императоры редко совершали паломничества, если только святилище не оказывалось у них на пути. Однако представляется несомненным, что Василий проделал долгий путь, специально чтобы поклониться Панагии Афинской (Παναγία η Αθηνιώτισσα)[129]: именно это название вскоре стало общепризнанным для изображения Пресвятой Девы в Парфеноне. Его визит чрезвычайно сильно повысил престиж Афин. Одним из его косвенных последствий было повторное основание монастыря в Дафни, приблизительно в 11 километрах к западу от Афин. Его простые, суровые изображения Христа и святых входят в число самых сильных сохранившихся произведений религиозного искусства этого периода. Одно время считалось, что монастырь был восстановлен по распоряжению Василия; теперь это событие относят к более позднему времени, около 1080 г., и связывают с общим подъемом духовного статуса Аттики, которому дал толчок приезд императора.

Хотя в 1990 г. Дафнийская обитель была включена в Список всемирного наследия ЮНЕСКО, она остается одним из недооцененных сокровищ окрестностей Афин. Сейчас ее посетители видят по большей части превосходные образчики искусства и архитектуры XI в., но история этого места уходит гораздо дальше в прошлое. Изначально это был храм Аполлона, расположенный на полпути в Элевсин; одна из ионических колонн, поддерживавших его здание, до сих пор остается в целости, а остальные увез лорд Элгин, британский дипломат начала XIX в., более известный захватом других исторических реликвий. Тем не менее монастырь все еще остается великолепным сооружением, позволяющим ощутить достижения и духовные устремления многих разных эпох. Тысячу лет назад Афины вовсе не были глухой провинцией – во всяком случае, в религиозном и эстетическом отношении.

В восторженных описаниях Парфенона, оставленных паломниками, особенно после 1100 г., уделяется особе внимание светильнику, который, как утверждается, вечно горел в храме и не требовал добавления масла. Одно из таких упоминаний находится у англосаксонского путешественника Зевульфа, который проезжал через Грецию по пути в Святую землю в 1102 г., вскоре после Первого крестового похода. Он упоминает, что в Афинах проповедовал и обратил в христианство Дионисия Ареопагита апостол Павел, а затем прибавляет: «Там есть церковь Блаженной Девы Марии, в ней лампада, в которой масло постоянно горит, но никогда не уменьшается в количестве»[130]. Идет ли речь о свидетельстве очевидца или лишь пересказе того, что ему рассказали, когда он находился поблизости, неясно.

Изучение христианского Парфенона и других христианских памятников, существовавших в Афинах в то же время, – дело деликатное и неоднозначное. Во всяком случае, этот период истории города удостаивается лишь малой доли того внимания, которое обращают на классическую эпоху. Такой же акцент явно заметен и в информации, которую предлагают сейчас туристам. В продающемся у входа на Акрополь пятидесятистраничном путеводителе тому тысячелетию, в течение которого цитадель была христианским памятником, уделяется две строчки; почти все остальное место отведено тем приблизительно восьмистам годам, когда в Парфеноне стояла сверкающая статуя Афины, воздвигнутая около 430 г. до н. э.

Те, кто все же изучает христианскую эпоху, часто придерживаются полярных взглядов. Манолис Коррес, признанный авторитет по всем периодам истории Парфенона, утверждает, что, по меркам преобразований святилищ из языческих в христианские, переделка афинского храма была сравнительно безболезненной. Профессор Джон Поллини из Университета Южной Калифорнии занимает прямо противоположную позицию. Он терпеть не может того, в чем можно заподозрить предвзятость, и утверждает, что христиане причинили гораздо больше ущерба, чем принято считать. По результатам изучения сохранившихся скульптур Парфенона в Британском музее и Музее Акрополя он пришел к заключению, что бессмысленное, как он говорит, осквернение произведений языческого искусства христианами было расчетливым и систематическим. Он сомневается в правоте теории, утверждающей, что эти разрушения были совершены в пылу страсти готами Алариха во время их нашествия в 396 г. или даже были функционально необходимы для перестройки здания. Он подозревает, что имела место активная кампания разрушения по идеологическим мотивам, причем она могла проводиться на несколько столетий позже, возможно под влиянием иконоборчества.

Как мы уже видели, Парфенон украшали три основные группы скульптур: треугольные фронтоны, венчавшие передний и задний фасады, небольшие метопы, расположенные непосредственно под ними, и панорамный фриз, проходивший по всему периметру храма поверх внутренней колоннады. Когда Парфенон приспосабливали к новой роли, западный фронтон с изображением состязания между Афиной и Посейдоном остался нетронутым, а центральную часть восточного удалили, чтобы освободить место под апсиду. Исчезла и ключевая часть фриза – центральная плита, сюжет изображения которой породил столько споров в XXI в. Именно этот участок американский антиковед Джоан Бретон Коннелли считала сценой принесения в жертву дочерей царя Эрехтея. Этот фрагмент не был уничтожен: он оказался встроен в одну из крепостных стен Акрополя, вновь найден лишь пару столетий назад и отправлен в Англию в числе многих других скульптур Парфенона, как считают многие, неправомерно.

Другие части фриза были по большей части оставлены на месте, если не считать тех участков, которые удалили, чтобы проделать окна. Как уже отмечалось, больше всего пострадали метопы: те из них, которые были расположены на северной, западной и восточной сторонах, были сильно повреждены; сохранились только южные. Правда, одна из северных метоп осталась сравнительно нетронутой; согласно одной из существующих теорий, ее пощадили, потому что изображение напоминает библейскую сцену Благовещения – когда архангел Гавриил сообщает Марии, что она родит ребенка.

Когда новый Музей Акрополя, открывшийся в 2000 г., представил гипотезу о Благовещении как доказанный факт, разразился скандал. На самом деле это всего лишь теория, которую выдвинул в 1933 г. немецкий археолог Герхард Роденвальдт. Он посчитал странным, что именно этой метопы «не коснулся резец», в то время как все окружающие ее были уничтожены, и предположил, что решения о судьбе разных метоп принимались и приводились в исполнение, когда здание было окружено лесами в процессе его перестройки в церковь. По правде говоря, с этой теорией трудно согласиться. Так называемая «метопа Благовещения» все же подверглась обработке резцом, хотя и менее интенсивной, чем другие скульптуры; в то же время с любых строительных лесов, необходимых для устройства церкви (которая не занимала всего пространства старого храма), не было бы удобно заниматься резьбой по метопам.

Что бы там ни случилось с метопами, Поллини утверждает, что фризы были повреждены намеренно. Более того, говорит он, эти повреждения были нанесены не из каких-либо практических соображений, но из холодной ненависти к языческой скульптуре или даже боязни демонов, которые могли в ней таиться. Например, исследование одного из фрагментов северной части фриза, на котором была изображена сцена со старейшинами или персонажами, несущими ветви, по-видимому, во время Панафинейской процессии, дало ему основания полагать, что имели место «целенаправленные удары неким тупым орудием по изображениям лиц». В некоторых случаях, говорит он, основными мишенями были головы и лица, хотя развевающиеся волосы были оставлены неповрежденными. Фрагмент, который он описывает, был снят, а на его месте устроено одно из окон церкви, но Поллини убежден, что скульптуры были повреждены намеренно, во время или после снятия плиты. В конечном счете неопровержимых данных о том, кто, когда и зачем осуществлял такие акты вандализма, у нас нет. Нет и письменных источников, которые проливали бы на этот вопрос сколько-нибудь значительный свет.

Автор сочувственного исследования христианского Парфенона Антониос Калделлис утверждает, что сохранившиеся части важнее тех, которые были в тех или иных обстоятельствах уничтожены. Особенно примечательной он считает жизнестойкость одного из великолепных фронтонов Парфенона – западного, на котором изображен спор двух олимпийских божеств за право быть главным покровителем Афин. Именно под этой олимпийской сценой собирались в течение десяти столетий последователи монотеистической религии для поклонения Деве Марии, ставшей новой покровительницей цитадели и, в более широком смысле, всего города. Фронтон просуществовал в течение всего христианского периода истории храма и был в конце концов разрушен в XVII в. не из религиозного благочестия, а в результате превратностей войны.

Одним из почитателей негасимого света, исходившего, как утверждалось, из Парфенона, был последний греческий митрополит Афинский Михаил Хониат. Образ этого человека, олицетворяющий очарование, сверхъестественное могущество и резкие перемены судьбы самого города, занимает выдающееся место в афинских анналах. Он был одним из двух талантливых братьев, родившихся в Северо-Западной Анатолии и получивших первоклассное образование в Константинополе. Старший брат, Никита, стал самым известным историком своего времени. Михаил Хониат также был плодовитым литератором, автором речей, поучений и писем, которые дают представление о его страстном и норовистом характере. В 1182 г. он был назначен в Афины, что доставило ему немало мирских огорчений. Именно потому, что он был хорошо знаком с классической славой города, столь жестоким было разочарование от его экономического и культурного упадка, необразованности и грубого диалекта его обитателей, а также коррумпированности городской администрации, которую Михаил считал шайкой спевшихся оппортунистов и алчных бюрократов. Зато он страстно полюбил Парфенон, ставший для него духовной основой. Причина этого была, разумеется, не в древнем культе Афины, а в новой роли храма – роли светозарного святилища христианской Богоматери.

Как и Отцы Церкви, учившиеся в Афинах за 800 лет до него, Михаил досконально знал как древнегреческую литературу, так и христианские и иудаистские писания. Эти познания были для него неисчерпаемым источником метафор. В то же время они ставили его перед острой дилеммой. В некотором смысле с той же дилеммой сталкивались все, будь то греки или обитатели гораздо более отдаленных земель, кто пытался создать непротиворечивое представление превратностей судьбы Афин на протяжении веков – представление, каким-то образом включающее в себя и славу времен Перикла, и суровые реалии последующих эпох, и надежду на лучшее будущее. Глядя на свидетельства упадка по сравнению с расцветом города при Перикле, многие задавались вопросом, правильно ли использовать слово «Афины» лишь для обозначения некоего возвышенного состояния разума или души, некой художественной утонченности, которые процветали когда-то на Акрополе, но давно уже утратили всякую связь с этим конкретным местом. У этой проблемы было одно решение, но оно не годилось священнослужителю, которому приходилось жить в Афинах и мириться с ними в том состоянии, в котором они были в его собственное время. Особенно острой эта дилемма была для христианского мыслителя, с одной стороны утверждавшего, что его вера превосходит все другие, а с другой – вынужденного признавать, что величайших высот культура Эллады достигла до появления этой новой веры.

Хониат нашел на эти загадки весьма изобретательные ответы. Именно потому, что он так хорошо знал высокую культуру Эллады, его приводил в отчаяние тот факт, что его афинская паства далеко не обладала благородством тех, кто некогда жил в этом городе. Но в духовной сфере, утверждал он, город сделал со времен Перикла огромный шаг вперед. Он перешел от «ложной девы» Афины к христианской Богоматери, связавшей с небесами и цитадель, и весь город.

При вступлении в должность Михаил обратился к афинянам с речью, которая, должно быть, озадачила многих из них своей цветистой риторикой. В ней он опирался на образ света, чтобы подчеркнуть, что христианская эра заменила ложное, искусственно разожженное пламя пламенем ярким и истинным. Вспоминая новозаветную притчу о прислуживавших на свадьбе неразумных девах, которые не запасли масла для своих светильников[131], он провозглашал:

…Говорят, что светильники грешных угасают. И Акрополь сей освобожден от тирании ложной Парфенос[132] Афины: никто не поддерживает боле неустанно огонь на ее алтаре. Ныне на сей вершине воздвигнут как бы с самих небес неугасающий светильник Парфенос вечной, Матери Божией. Он озаряет не только сам город и землю за пределами Аттики, но и все страны, над которыми светит солнце.

Чтобы выразить свое благоговение перед святым светом, исходящим из Парфенона, он использовал два образа из книги Исход. Светозарный Парфенон подобен столпу огненному, указывавшему детям Израиля путь в пустыне. Кроме того, он напоминает неопалимую купину – горящий куст, через который Бог говорил с Моисеем. Эта метафора была подобрана чрезвычайно тщательно. Для восточных христиан куст, пылающий, но никогда не сгорающий, олицетворяет мать, родившую сына, но не потерявшую девства. Слушатели, знающие Библию, должны были уловить эту аллюзию.

Утверждение об особых связях Афин с Девой Марией тем примечательнее, что на сходную роль претендовал и гораздо более крупный город, столица империи Константинополь. Считалось, что «спасительный покров» Богородицы в минуту грозной опасности избавил великий город от вторжения. Самый знаменитый гимн греческой православной церкви, акафист Пресвятой Богородице, обращается к Деве Марии, используя великолепные образы и восхваляя ее «непобедимую силу» в качестве защитницы «Града» – под которым прежде и более всего подразумевается город на Босфоре.

Более того, в этом гимне есть строки, которые, как кажется, направлены прямо против Афин и тех ценностей, которые предположительно поддерживал этот город. Строки эти высмеивают мирскую мудрость, которой некогда славились Афины. Они утверждают, что Богородица воплощает многочисленные аспекты мудрости божественной, таинственным образом доступной простым рыбакам, но ставящей в тупик сладкоголосых ораторов: мудрости, превосходящей хитроумие всех земных философских споров, подобных тем, что впервые раздавались среди мраморных стой и в мигающем свете трапезных, предназначенных только для мужчин. Гимн Марии провозглашает:

Перед тобой, Богородица, стали многословные риторы немы, словно рыбы:Недоумевают они, как Ты смогла родить, оставшись Девой.Мы же, это таинство созерцая, с верою воззовем:Радуйся, Премудрости Божией хранилище,Радуйся, Его Провидения сокровищница!Радуйся! Ты философов в неразумии уличила.Радуйся! Ты бессловесность сочинителей явила.Радуйся! Вышли глупцами искусные вопрошатели.Радуйся! Умолкли древних мифов сказители.Радуйся, разорвавшая хитросплетения афинские,Радуйся, наполнившая сети рыбацкие![133]

С учетом такой антиафинской риторики еще поразительнее, что за Парфеноном укрепилась репутация самостоятельного святилища Божией Матери. С точки зрения мирского экономического и политического могущества византийские Афины имели лишь малую долю значения столицы. Однако в делах духовных, в особенности в том, что касалось связей с Богоматерью, женщиной, которая принесла на землю божество, средневековые Афины занимали весьма достойное второе место.

Даже сегодня афиняне не оскорбляются теми нападками на свой город, которые, по-видимому, содержатся в этом знаменитом гимне. На его еженедельные исполнения по пятницам во время Великого поста в церковь приходят и те, кто редко посещает другие службы. А весной 2020 г., когда церкви были закрыты из-за пандемии коронавируса, набожные афиняне с чувством исполняли его прямо со своих балконов.

Профессор Университета штата Огайо Калделлис выдвинул необычное утверждение о том, что значение Парфенона в христианскую эпоху было даже бо́льшим, чем во времена Перикла, когда он был построен. В то языческое время и многие века после него Парфенон был лишь одним из многих великолепных афинских памятников. Мы даже не знаем в точности, для каких именно литургических целей он использовался помимо того, что в нем находились статуя из золота и слоновой кости и казна империи. Среди множества разнообразных памятников Акрополя, существовавших при Перикле, гораздо более ясную религиозную роль играл Эрехтейон, в котором хранилась более скромная, но намного более древняя деревянная статуя; именно она была конечной точкой Панафинейской процессии. В христианскую же эпоху другие духовные достопримечательности города, в котором было множество малых церквей, представлявших собой настоящие жемчужины архитектуры, буквально терялись на фоне светозарного Парфенона.

Зная все это, Михаил Хониат составлял рассуждения, объединявшие величие эллинизма, колыбелью которого были Афины, а столицей стал теперь Константинополь, с более возвышенными истинами христианства. С присущим византийским умам изяществом он примирял плачевное состояние современных ему Афин, которое он, возможно, даже приукрашивал для большего эффекта, с их несравненным историческим престижем. Кроме того, он развивал ту мысль, что Афины, хоть и переживают экономический упадок, испытывают стремительный духовный подъем, вызванный заменой ложной языческой религии религией истинной.

Хотя эта параллель не вполне точна, со сходными дилеммами, несомненно, сталкивались во второй половине VII в. н. э., когда их страна приняла ислам, деятели культуры Ирана. Поскольку им нужно было примирить убежденность в величии персидской цивилизации с господствующим положением новой монотеистической религии, пришлось утверждать, что персидская культура способна предложить новые способы интерпретации этой вселенской веры. Подобным Хониату выразителям идей христианского эллинизма нужно было демонстрировать величие греческого языка и культурного наследия, в то же время провозглашая превосходство новой веры над всеми другими религиозными течениями. Архиепископ, которому не было чуждо ничто человеческое, приспосабливал акценты своих выступлений к текущему моменту. Зато в письмах друзьям он описывал унылость жизни Афин XII в. в выражениях вполне откровенных.

«До каких глубин невежества вы опустились! – восклицал Хониат, имея в виду убогость и запущенность материальной и духовной культуры Афин. – Мы два или три раза, и вообще слишком часто подвергались переписям и межеваниям, при которых почти блошиными ногами измерялась наша песчаная и бесплодная почва, пересчитывался каждый волос на голове, тем более каждый лист винограда или другого растения»[134]. Если афиняне и забыли о славе Периклова века, Хониат, изучавший классику, забыть о ней не мог. Например, Пестрая стоя, изначально использовавшаяся для демонстрации батальной живописи, которая изображала победы при Марафоне и Саламине, а затем бывшая центром скопления философов, теперь лежала в развалинах. «В ее скудных руинах пасутся овцы», – сетовал митрополит. Археологические находки, как и документ, перечисляющий объекты недвижимости в районе Афин около 1100 г., подтверждают, что многие классические здания оказались под землей, пришли в упадок или были разграблены. Когда американские археологи раскапывали Пеструю стою, они нашли на ступенях этого классического здания с колоннадой сосуд, в который сбрасывали всякий мусор. Жившие в Средние века афиняне явно забыли, каким высоким общественным целям служило изначально это здание.

В других точках Агоры вокруг дворов и колодцев в византийскую эпоху были построены скромные дома, иногда сооруженные из кусков более величественных классических зданий, лежавших под ними. Сам тот факт, что грамотно построенные древние колодцы снова стали использоваться, свидетельствует о некотором оживлении деятельности. Однако не вызывает сомнений и то, что, как утверждает Хониат, часть широко раскинувшегося античного города, который был ограничен сначала Фемистокловыми, а затем, в римский период, Валериановыми стенами, вновь превратилась в сельскохозяйственные земли. Из документа 1100 г. следует, что внутри этих стен, на северо-западе, была площадка для популярной спортивной игры в циканион (τζυκάνιον), родственной конному поло. С другой стороны, в некоторых районах старого города по-прежнему существовали, хотя и в скромных масштабах, ремесла и торговля. Между Акрополем и холмом Муз находился квартал производителей красок, которые, вероятно, отправляли свою продукцию, изготовленную на основе моллюсков, в Фивы, где ее использовали в производстве поразительных шелков. В других районах Афин изготавливали на экспорт сосуды и другие керамические изделия; кроме того, город и порт до некоторой степени вернули себе прежнюю роль торгового перевалочного пункта.

Каким бы неоднозначным ни было отношение Михаила Хониата к Афинам, в начале XIII в. он оказался в роли защитника города, и в частности Акрополя, от кровожадного военачальника. Во всяком случае, кровожадным он представляется по тем свидетельствам, которые есть у нас; его собственная точка зрения на эти события нам неизвестна. В это время константинопольские правители империи боролись одновременно с мелкими местными вождями и гораздо более масштабными геополитическими силами. В Центральной и Северной Греции вспыхивали местные мятежи, и это придало Льву Сгуру, правившему и собиравшему налоги в городе Нафплионе на севере Пелопоннеса, решимости взбунтоваться против власти императора и захватить близлежащие Аргос и Коринф. Сгур, человек вспыльчивый и склонный к насилию, не питал уважения и к духовной власти. Он пригласил епископа Коринфа на ужин, а затем велел ослепить несчастного гостя и сбросить его с высокой стены городской цитадели.

Опасаясь, что и его постигнет сходная участь, Михаил Хониат надеялся, что константинопольские власти придут ему на помощь, но в столице всех больше беспокоила опасность, исходившая от надвигающихся франков. Эти западноевропейские войска отправились на восток под знаменем креста якобы на отвоевание Святой земли, но на деле оказались не менее опасными для собственных единоверцев-христиан, чем для «неверных» мусульман. Участники этого Четвертого крестового похода чрезвычайно далеко отклонились от своей исходной цели – возвращения христианам Иерусалима. Предводители похода, у которых закончились деньги, сначала ввязались в военную авантюру венецианцев в Адриатическом море[135] (за что были отлучены от церкви папой римским), а затем – в византийский дворцовый заговор, согласившись помочь в возвращении трона ранее свергнутому императору[136]. Так была подготовлена одна из самых мрачных страниц в истории христианского Средневековья.

Хониат, которого чрезвычайно сильно тревожили его собственные, более локальные проблемы, отправился в отчаянную, неблагодарную поездку, чтобы заручиться помощью в столице империи, но обнаружил, что там слишком заняты своими невзгодами. На обратном пути он узнал, что войска Сгура уже захватили Фивы. Лишь с большим трудом ему удалось вернуться в Афины. В 1203 г. Сгур осадил город и захватил его нижнюю часть. Афиняне, возглавляемые Хониатом, успешно оборонялись на Акрополе, используя свои собственные боевые машины. В конце концов Сгур поджег Агору и двинулся на север в поисках более легкой добычи.

Вскоре греческие междоусобицы померкли на фоне катастрофы гораздо большего масштаба. 12 апреля 1204 г., в день, ставший черным в коллективной памяти греков, крестоносцы ворвались в Константинополь, имевший тогда около 350 000 населения. Их бесчинства продолжались трое суток: они вламывались в церкви, дворцы и дома горожан, захватывали все, что могли унести, и убивали своих же братьев во Христе тысячами.

Одно из выразительных описаний ужасов этих дней оставил Никита Хониат, брат афинского митрополита. Захватчики провозгласили фламандского графа Балдуина императором Латинской, или Константинопольской, империи. Как следует обосновавшись в столице, франки прошли по всей Греции: они осадили епископа в Коринфе, и он стал последним из священнослужителей этого неспокойного города, погибших в результате падения с его высоких укреплений. Окружили они и афинские укрепления Хониата, и тому оставалось только сдаться.

Земли Греции были поделены между франкскими рыцарями, и Афины с Фивами достались некоему бургундскому дворянину Оттону де ля Рошу. Он основал герцогство Афинское, административный центр которого разместился в сравнительно богатых Фивах, а главным духовным центром стал Парфенон, тут же преобразованный в католическую церковь, посвященную Notre Dame, Афинской Богоматери. Хониат удалился в изгнание на остров Кеос и пытался сохранить в своей власти хотя бы некоторые из зданий и земель, принадлежавших православной церкви. Многие церковные владения были захвачены католиками. Хотя внутренними делами православной общины по-прежнему управляла греческая церковь, православные стали подданными второго сорта нового режима под властью франкоязычного двора, предававшегося обычным средневековым развлечениям – охоте и стрельбе из лука, а также пирам и танцам.

Владычество франков – франкократия (Φραγκοκρατία) – в Константинополе продлилось всего шесть десятилетий, до 1261 г., но в Афинах франкократия (в расширительном смысле – правление сменявших друг друга католических и западноевропейских рыцарей и наемников) продержалась гораздо дольше. Ей положило конец лишь наступление османов, завоевавших в 1453 г. великий город на Босфоре, а три года спустя – и Афины. Учитывая длительность этого периода, можно сказать, что франкократия оставила мало следов в культуре, языке и пейзаже Афин и их окрестностей. Над входом на Акрополь некогда возвышалась так называемая Франкская башня, построенная ближе к концу этого периода, но в XIX в. ее снесли.

Хотя франкские Афины были местом глухим, они фигурируют в одной из тайн средневековой христианской Европы – истории Святой плащаницы, льняного полотна, в которое, как верят некоторые, было завернуто тело Иисуса. Сейчас она хранится в Турине и периодически демонстрируется католической церковью посетителям. Это, во всяком случае, точно известно. В числе религиозных сокровищ Константинополя до его завоевания франками было одно или, возможно, два драгоценных полотна, на которых, как утверждалось, имелись отпечатки тела Иисуса Христа. С другой стороны, достоверно записанная история плащаницы, находящейся сейчас в Турине, начинается только с момента ее обнаружения в одной из деревень Франции около 1350 г.

Если данные радиоуглеродного анализа фрагментов плащаницы, проведенного в 1988 г. в трех лабораториях, верны, в этой средневековой датировке нет ничего удивительного. Она приблизительно соответствует вероятному времени создания плащаницы: по сообщениям лабораторий, она была изготовлена не ранее 1290 г. Однако если результаты радиоуглеродного анализа были ошибочными, как утверждают до сих пор некоторые уважаемые ученые, и на самом деле плащаница древнее, вполне можно предположить, что она была среди сокровищ, похищенных в Константинополе и вывезенных оттуда франкскими мародерами в 1204 г. Или же франки могли завладеть другим священным полотном и вывезти на Запад его.

Западный путешественник, проведший некоторое время в Константинополе до его завоевания, утверждал, что священная плащаница хранилась в знаменитой Влахернской церкви Богородицы и не только была выставлена там на всеобщее обозрение, но и каким-то образом «восставала» каждую пятницу. Так совпало, что Оттон де ля Рош, будущий герцог Афинский, сражался именно во Влахернском квартале. Вполне возможно, что он и забрал драгоценное полотно и увез его – сначала в свое новое Афинское герцогство, а затем и на родину, во Францию. В 1205 г. родственник византийских императоров Феодор Комнин Дука послал папе Иннокентию III длинный перечень горьких жалоб на разграбление Константинополя. В письме, подлинность которого (как и почти все остальные аспекты истории плащаницы) вызывает ожесточенные споры, он, как считается, сетовал:

В апреле прошлого года крестоносное войско, якобы отправившееся на освобождение Святой земли, вместо того опустошило град Константинов. Во время разграбления войска Венеции и Франции расхищали даже святые церкви. Венецианцы поделили между собою драгоценные золото, серебро и слоновую кость, а французы обошлись таким же образом с мощами святых и со святейшей из всех святынь, тем полотном, которым Господь наш Иисус Христос был обернут после смерти Своей и до воскресения. Нам известно, что священные реликвии хранятся расхитителями в Венеции, во Франции и в других местах, [а] священное полотно – в Афинах.

Если кто-либо из афинян того времени и знал о временном присутствии среди них этого священного предмета, записи ничего об этом не говорят. В этот период простые горожане были по большей части лишь сторонними наблюдателями своей собственной истории.

11

Латиняне и греки: позднее Средневековье

(1216–1460)

В 1311 г. Афины захватывают наемники Каталонской компании. – Город переходит к Сицилийскому, затем Арагонскому королевству. – Изгнание каталонцев в 1388 г.; власть в Афинах получает флорентийское семейство Аччайуоли. – Рост османского влияния завершается в 1456 г. формальным подчинением туркам. – Рассказы итальянских путешественников 1395 и 1444 гг.

Некогда, во времена Сократа и Алкивиада, на берегах Сицилии разыгрывалась борьба между Афинами и Спартой. В Средние века этот процесс шел в обратную сторону: конфликт, вспыхнувший в одном из сицилийских городов, имел важные и запутанные последствия для греческого мира, в котором и без того было достаточно беспорядков.

Новая сицилийская эпопея началась в Светлый понедельник 1282 г., когда в церкви в окрестностях Палермо шла вечерняя служба. Стычка, в которой участвовали француз и сицилийка, стала поводом к общему восстанию – так называемой Сицилийской вечерне, – в ходе которого были убиты более 10 000 французов, живших на острове. Восстание было направлено против правившего на южной оконечности Италии короля Карла, родившегося во Франции и принадлежавшего к Анжуйскому королевскому дому галльской метрополии[137]. За помощью в этой кампании, продолжавшейся двадцать лет, сицилийцы обратились к королям Арагона, испанской династии, набиравшей силу после отвоевания земель на Иберийском полуострове у мусульман, которые управляли ими в течение нескольких столетий. Последним из нескольких договоров между воюющими сторонами стал Кальтабеллотский мир 1302 г., по условиям которого остров перешел в распоряжение сицилийцев под протекторатом испанцев, а французы сохранили соседние материковые территории. Но с наступлением мира возникло одно осложнение. Королю Федериго, родившемуся в Испании правителю Сицилии, больше не нужны были наемники, которых он завербовал у себя на родине. Самим же этим закаленным в сражениях бойцам незачем было возвращаться на Пиренейский полуостров, так что они подумывали отправиться на восток на поиски новых войн, в которых они могли бы принять участие.

Чтобы понять, на что были похожи в эту эпоху некоторые части Южной Европы, может быть полезно вспомнить охваченные гражданскими войнами нынешние страны наподобие Анголы, Конго или Афганистана. Представьте территорию, за которую беспрестанно сражаются местные правители и частные армии, готовые воевать за кого угодно. Это не исключает существования маленьких очагов благополучной жизни в тех местах, где одна из сторон на какое-то время одерживает верх. Местные правители могут подчиняться – по меньшей мере теоретически – более крупным структурам и властям, но на практике дело всегда решают харизма и беспощадность конкретных военачальников. Когда заключается мир, нет никаких гарантий, что войска подчинятся приказу и сложат оружие, особенно если у них нет дома, куда они могли бы вернуться для мирной жизни.

Из всех непредсказуемых участников силовых игр Средиземноморья самым непредсказуемым была дружина наемников, называвшаяся Каталонской компанией. В 1302 г., оставшись без работы после заключения мира между Анжуйским и Арагонским домами, наемники поступили на службу Византии, император которой оказался в тяжелом положении из-за усиления турок. Козырем дружины был ее волевой предводитель Рожер де Флор, в котором трудная жизнь воспитала находчивость и предприимчивость. Он остался сиротой, когда его отец, сокольничий, служивший Священной Римской империи, погиб на войне. В восемь лет Рожер поступил на корабль тамплиеров, могущественного ордена католических рыцарей, и хорошо проявил себя в нескольких сражениях. Впоследствии он безуспешно пытался предложить свои услуги анжуйской армии, которая и убила его отца, а в конце концов отправился воевать на Сицилии в войсках испанского короля.

Пока ему и его людям исправно платили, де Флор приносил Византийскому государству немалую пользу. В октябре 1303 г. он нанес тяжелое поражение турецкому княжеству Карасы. Годом позже он пришел на помощь городу Филадельфии, находившемуся на западе нынешней Турции, и освободил его. Но отношения между каталонцами и другими частями византийской армии, в особенности аланами, кочевниками с Северного Кавказа, говорившими на языке, близком к персидскому, становились все напряженнее. Императорский дом все больше тревожило присутствие в центре страны столь крупного латинского войска. В апреле 1305 г. византийский император Михаил IX – правивший совместно с отцом, Андроником II, – приказал аланским наемникам убить де Флора и напасть на его подчиненных во время императорского пира. Лишившись предводителя, каталонцы тем не менее стали защищаться, и попытка византийцев уничтожить их в Галлиполи оказалась неудачной. К 1309 г. каталонцы исчерпали все ресурсы Галлипольского полуострова и двинулись на запад, в Северную Грецию, а оттуда – на юг.