В другом мире: заметки 2014–2017 годов

В своей регулярной колонке в газете Die Zeit Каролин Эмке – непривычно для себя – положительно отозвалась об итогах ушедшего 2015 года. Она описала его как «год дара»: люди из ее окружения невероятным образом включились в проблемы беженцев, помогали им и отдавали всё, что только могли. Я считаю, что это правильно – оценивать готовность людей помогать в течение последнего года как позитивную тенденцию. По моему мнению, подобной открытости и эмпатии по отношению к «другим» в Германии никогда прежде не было. Традиционно «беженцы» встречают здесь скорее отвержение и ненависть. Однако есть одно но: так как Эмке опирается на концепцию дара и поэтому как бы ненароком обращается к теории Марселя Мосса[13], то она (как будто) допускает возможность того, что дары беженцам будут переданы не безвозмездно, что от них ожидается некая отдача. Мосс подчеркивал, что для неевропейских сообществ было типично считать, что дары несут в себе душу дарителя, а поэтому их нельзя просто удерживать у себя, их надо обязательно возвращать. Поэтому ни дар, ни подарок нельзя было сделать просто так: дар идет в комплекте с принуждением к ответному дару. Большое количество даров, по Моссу, демонстрирует власть и превосходство по отношению к одариваемому. Дарение, таким образом, не просто признак бескорыстной любви к ближнему, но часть экономического цикла «давать – брать». Дары отнюдь не лишены расчета и считаются, с точки зрения Мосса, основой капиталистической транзакции. И тот факт, что от беженцев в настоящий момент ожидается, что они «интегрируются» или как-то еще поспособствуют экономике, укладывается в концепцию дара. А то, что сейчас наблюдается поворот от культуры толерантности и открытости к расистским ресентиментам, также можно отнести к психической экономии, как я сегодня утром прочитала у Жака Лакана в его «Римской речи». Он утверждает, что за любовью к ближнему всегда, словно тень, следует ненависть к ближнему. Поэтому можно объяснить своего рода психологическим законом тот факт, что за дружелюбием и гостеприимством следует более сильный ксенофобский импульс. Я тем не менее не стала бы утверждать, что так происходит всегда, ведь, в конце концов, до сих пор есть много людей, которые помогают беженцам и открывают для них все двери. Превращение открытости в защитную фобию было заметно в первую очередь в СМИ и политике. Однако, хоть и понятно, что эти инстанции опираются на расплывчатую «смену настроений», нельзя отрицать, что она происходит среди «населения».

Дескиллинг – рескиллинг

Я уже давно задаюсь вопросом: не был ли дескиллинг (deskilling, англ.) – сознательный отказ от владения техникой в пользу механики или случайных находок – исключительно мужской привилегией в послевоенной живописи? Ведь мы связываем с разнообразными техниками дескиллинга прежде всего мужские имена, начиная с Эльсуорта Келли, Фрэнка Стеллы, Роберта Раушенберга, Джона Кейджа и Энди Уорхола и заканчивая Зигмаром Польке и Герхардом Рихтером. Агрессивные методы дескиллинга 1980-х годов, в первую очередь «плохая живопись» (bad painting, англ.), также ассоциируются с художниками-мужчинами, такими как Альберт Оэлен или Мартин Киппенбергер. При этом бросается в глаза, что немногие художни*цы, которых также относят к дескиллингу, – я имею в виду Агнесу Мартин, Джо Бэр и позже Ютту Кетер – после фазы демонстративного отказа от техник возвращались к ним. В истории искусства это выглядит как своеобразный закон: дескиллинг позже превращается в рескиллинг. В этом контексте для меня особенно интересны те художни*цы, которые выбрали другие техники, к примеру использующие элементы женской ручной работы. В вышивках Розмари Трокель якобы «низкоквалифицированные» навыки обретают новый смысл и ценность. И хотя ее работы вторят риторике послевоенной живописи, они всё равно связаны с традиционно женским трудом. Механическое создание ее картин (на вязальной машинке) обнаруживает методическую близость к живописи дескиллинга коллег-мужчин, с которыми художница также вступает в диалог через свое творчество. По этой большой теме: «Дескиллинг vs рескиллинг с учетом гендерного вопроса» – стоило бы написать текст или организовать курс лекций. Посмотрим, будет ли у меня время.

Кёльнский вокзал

Только в taz появилась статья, которая, с одной стороны, нашла правильные слова о случившемся в канун Нового года в 2015-м в Кёльне, а с другой, напомнила о том, что в Германии быть женщиной рядом с группой пьяных мужчин всегда было опасно, и неважно, откуда родом эти мужчины. В конце концов, и на Октоберфесте, и на карнавалах женщины регулярно сообщают об изнасилованиях. И это будничное насилие против женщин, не говоря уже о бытовом сексизме, не вызывает подобного резонанса, в отличие от произошедшего в Кёльне. В свете событий в Кёльне есть тенденция приписать ненависть к женщинам исключительно беженцам, чтобы оправдать ужесточение оснований для их депортации. Что-то вроде того: наши (белые) женщины в опасности, отправьте этих мужчин обратно! Именно этот взгляд подтверждает обложка журнала Focus от 8 января 2016 года: белое обнаженное женское тело, покрытое черными отпечатками пальцев. Примечательно, что женское тело изображено без головы, и это объединяет сексистскую мужскую фантазию безголовой женщины с расистским образом черного мужчины, «пачкающего наших женщин». Как же подло. Особенно консервативные мужчины встают теперь в позу и защищают женщин, не видя патерналистских ноток в своем жесте. Однако проблема как раз в том, что подобные комментарии преуменьшают специфический характер сексуализированного насилия на Кёльнском вокзале. Без сомнения, женщины в Германии сталкиваются с бытовым сексизмом и насилием, и, как правило, никто не делает сенсацию из того, что пьяные немецкие мужчины приставали к немецким женщинам. Да, хотя возмущение в настоящий момент во многом расистски мотивировано, нужно отметить, что проблема, бесспорно, существует: во многих исламских странах представление о женщине крайне далеко от местных идей об эмансипации и женском самоопределении.

Академические тексты

Госпожа Л. спросила меня сегодня по телефону, сколько я уже написала для своей книги. Я хотела бы соответствовать этому образу: я сижу за компьютером и пишу страницу за страницей, ежедневно выполняя свою писательскую норму. Однако создание научных текстов выглядит у меня, к сожалению, иначе. Сначала я просто печатаю всё, что приходит мне в голову, чтобы на экране был текст. Однако потом работать становится сложнее: я должна выстроить аргументацию, сформулировать тезис, продумать структуру текста, а главное, сравнить его с другими научными текстами, уже написанными на эту тему, проверить ссылки, вновь изменить текст с учетом новой информации из других источников и в некоторых местах дополнить аргументацию. Сам процесс написания искусствоведческих эссе заключается для меня в постоянном переписывании, в то время как редактирую я напечатанные тексты обычно от руки. Я вношу изменения на компьютере, вновь распечатываю текст и на следующее утро, желательно со свежей головой, смотрю, в каких местах он всё еще плохо звучит. Эти «проблемные зоны» становятся со временем меньше, и в какой-то момент текст удовлетворяет моим требованиям, как минимум к ним приближается. В идеале он должен звучать так, как будто его написали легко; он должен обладать некоторой музыкальностью. Мне важнее всего звучание соседних предложений: они должны подходить друг другу. У меня нередко проблемы с переходами между отдельными абзацами. Я имею привычку использовать одни и те же формулировки, от которых меня в какой-то момент начинает тошнить. Поэтому мне важно много читать во время работы над текстом, чтобы уйти от своих заезженных языковых привычек и стилистического однообразия. Когда я возвращаюсь к тексту спустя большой промежуток времени, я обнаруживаю его слабые места в плане языковых средств и пробелы в аргументации и пытаюсь всё это исправить. Работа над моей книгой о живописи сейчас заключается в постоянном улучшении уже написанного. Я надеюсь, что по итогу не будет заметно, что книга написана не одним большим наскоком, а возникла в результате поэтапной и кропотливой работы.

Брак

Существует тенденция говорить о браке как о некоем третьем лице. Брак может быть хорошим или плохим, его называют счастливым или несчастливым, как будто он ведет свою отдельную жизнь. В то время как на уровне языка брак является целостной единицей, в реальности же он состоит из двух человек, которые взаимодействуют внутри него и отвечают за его успех. Как институт, однако, брак имеет и черты бестелесного существа, которое обладает субъектами (так называемыми супругами), сообщает им определенный статус (замужем/женат) и подразумевает определенный образ жизни (совместное проживание). При этом многие мои друзья и подруги рассказывают, что с началом брака отношения меняются (к худшему). Выходит, брак – это формат, который непосредственно влияет на тех, кто на него соглашается. Может, дело в огромном институционном давлении этой формации, из-за чего возникает желание риторически от нее отгородиться? Тогда начинают говорить о «тяжелом браке», в котором человек страдает, при этом собственный вклад в брак как будто не рефлексируется. Брак словно становится сам по себе плохим и делает человека несчастным. Когда человек расторгает брак, он часто чувствует облегчение, потому что сбежал от власти этого бестелесного существа и больше не подчиняется ей.

Смерть родителей

Смерть родителей означает утрату прежнего жизненного горизонта. Этот горизонт, о котором ты думал*а как о чем-то само собой разумеющемся, теперь исчез, а на его месте не появилось ничего нового. И даже если ты давно уже не делил*ась с родителями своими профессиональными успехами или неудачами, они всё равно оставались некими символическими инстанциями, ради которых ты (осознанно или неосознанно) что-то делал*а. Родители оставались своеобразным естественным резонирующим пространством для твоих жизненных решений. Даже больше того: родители – это первые люди, от которых мы получаем признание. И теперь их нет, что может вызывать уныние и служить причиной прокрастинации. На месте, где раньше была инстанция признания, теперь появилось осознание, что ты будешь следующ*ей и уже стоишь одной ногой в могиле. Зачем стараться, если в итоге всё идет к тому, чтобы так же умереть и быть погребенным? Однако может случиться и противоположное: смерть родителей заставляет тебя болезненно осознать, как мало у тебя осталось времени, и ты собираешься с силами и продолжаешь делать то, что было и есть для тебя важно.

Методика «Любви к живописи»[14]

Некоторые мысли о моей книге «Любовь к живописи»: я хочу заранее обозначить, что моя цель – не просто описать практики живописи с точки зрения условий их возникновения. Если я буду использовать лишь этот подход, то упущу из виду специфический потенциал живописных практик и их особую форму стоимости. Также мне хочется подчеркнуть дистанцию по отношению к критическому, разоблачающему подходу: я покажу, что существуют конкретные материальные предпосылки для определенных мистификаций вокруг живописи, и именно они интересуют меня в первую очередь. Моя задача не в том, чтобы в очередной раз придать живописи статус субъекта и восхищаться ее самостоятельностью, как уже не раз делали многие теоретик*ессы. Меня гораздо больше волнует, с помощью каких эффектов в живописи распространяются различные фантазии – например, что картина рисует себя сама. Через изучение генеалогии живописи я мечтаю продемонстрировать, как начиная с раннего Нового времени возникали попытки повысить ее ценность и как многие аргументы дожили до наших дней. Для меня важно прежде всего семиотическое понимание живописи как языка, который позволяет выработать особенности ее риторики. Ведь все-таки на передний план в живописи выходит физически переживаемая материальность знака, и она не зависит от того, что сами знаки означают. Скажу иначе: с моей точки зрения, именно особая материалистичность живописи есть причина виталистических проекций наблюдатель*ниц, хотя одновременно она является и препятствием для них же. Так, к примеру, краска на картине является одновременно и пробуждающей ассоциации с жизнью субстанцией, и безжизненной материей.

Пациентка второго класса

Вчера у ортопеда я обнаружила, что интерес ко мне резко пропал после того, как стало понятно, что я пациентка государственной больничной кассы. Внезапно всё стало сложным, про рентген больше не было и речи, и прием быстро подошел к концу, несмотря на мои боли. Ожидая врача в смотровом кабинете, я бросила взгляд на его компьютер. Там я увидела запись «пациентка кассы», подчеркнутую красным и с восклицательным знаком в конце. Самая важная информация обо мне звучала как предостережение. Внутри этой квалификации мои жалобы сразу показались незначительными и второсортными. В таких ситуациях я всегда жалею, что пару лет назад не рискнула и не согласилась на частную медицинскую страховку. С другой стороны, меня бы пугали огромные взносы в контексте увеличивающегося возраста. Кто знает, сколько я буду тогда зарабатывать. И вообще, я считаю идею солидарного общества, которую я и поддерживаю своими взносами в больничную кассу, правильной и хорошей. И все-таки это означает, что в будущем мне придется привыкнуть к тому, что ко мне – как к пациентке второго класса – будут относиться с пренебрежением и менее внимательно.

Самочувствие терапевтки

Можно совершенно смутить свою терапевтку, спросив ее в начале приема, как у нее дела. Моя, к примеру, абсолютно растерялась от такого вопроса и была им тронута, так как обычно никто не спрашивает ее, как у нее дела. Есть ожидание, что, наоборот, она будет заботиться о пациент*ках и узнавать про их самочувствие. В общем, если вы хотите расположить к себе вашу терапевтку, обязательно задайте ей подобный вопрос в начале приема.

Люкс для всех

Новый каталог мебельного магазина Hübner особенно показателен с социологической точки зрения. Он предлагает по «выгодным ценам» всё то, что в настоящий момент ассоциируется с люксом. Прежде всего это кроватный бокс, обещающий, если верить каталогу, комфорт пятизвездочного отеля у вас дома. И Hübner предлагает такую кровать, стоящую обычно десять тысяч евро, за девятьсот евро. В каталоге есть и дешевый вариант знаменитого кресла Eames, правда из искусственной кожи. Наконец долистываешь до гардеробных, которые себе вряд ли кто-то может позволить, так как нужно иметь большую, просторную квартиру. Однако мебельный магазин Hübner теперь предлагает малоформатный вариант гардеробной, чтобы каждый мог найти достойную гардеробную в каталоге, соответствующую его «социальному положению». Кроватный бокс, кресло Eames, гардеробная – это предметы мебели, ассоциируемые с образом жизни «одного процента», о котором в последнее время столько говорят. Раньше их называли «верхними десятью тысячами». В первую очередь мы обязаны лайфстайл-прессе тем, что начиная с 1990-х образ жизни богатых людей стал для всех так притягателен. Да и рост числа вкладок с люксовыми товарами в газетах говорит о том, что люди массово возжелали люкс, а СМИ и реагируют на это, и одновременно это желание разжигают. Люксовые товары обладают властью устанавливать свои правила: ведь даже товары массового потребления ориентируются на них, подражают им и пытаются перенять их ауру хорошего вкуса и благополучия, пусть и за более низкую цену, как это и делает мебельный магазин Hübner.

Йога – опиум для народа

Здесь, в Майами, я впервые поняла, что сообщество, формирующееся вокруг йоги, предлагает замену жизни в религиозных общинах. Участни*цы курса чуть ли не с благоговением снимают обувь перед занятием, словно они в мечети, преувеличенно эмоционально приветствуют друг друга, расходятся по своим коврикам и ожидают начала «проповеди». В начале урока преподаватель*ницы йоги рассказывают какой-нибудь случай из жизни, а в конце рекламируют будущие мероприятия, – примерно то же самое происходит и на церковной службе. Да и музыка, в особенности мантры, имеет сакральные черты, а в конце занятия участни*цы хлопают и складывают руки перед преподаватель*ницей в жесте намасте. Так как в светском обществе у людей отсутствует совместный опыт религиозного характера, йога занимает это пустое место, обещая наряду с исцелением души расслабление и оздоровление тела. Это триумфальное шествие йоги связано, по моему мнению, прежде всего с тем, что она предполагает не только духовную практику, но и совершенно прагматично нацелена на результат – на оптимизацию тела. Фитнес и исцеление души в одном флаконе. Всех участни*ц объединяет стремление улучшить свое тело, а также заботиться о себе. Они уже давно внутренне срослись с идеей, что тело в биоэкономике становится источником ресурса, а поэтому его следует интенсивно совершенствовать.

Ступни как украшение

Ступни, и прежде всего женские ступни, имеют в Майами статус аксессуара, который – если позволяет погода – нужно обязательно демонстрировать и за которым нужно соответствующе ухаживать. Здесь не встретишь женщину, которая бы решилась выйти на улицу без идеального педикюра. У всех ухоженные ступни и накрашенные, блестящие, как алмазы, ногти. В блестящих ногтях можно даже увидеть свое отражение. Только пожилые дамы носят тут балетки, несколько прикрывая ступни. Так как в этом городе обычно все легко одеты и носят одежду, подчеркивающую фигуру, то ступни становятся представителями всего тела. Состояние ног указывает на то, в каком состоянии находится всё тело. По походке женщин в открытой обуви заметно, сколько смысла они вкладывают в свой педикюр: их движениям присуща осознанная элегантность, танцевальная легкость и грация. Ступни становятся их важнейшим способом самовыражения.

Бородатые мужчины

В Америке частенько замечаешь следующую картину: привлекательная и модно одетая, явно доминирующая гетеросексуальная женщина в своей паре берет на себя коммуникацию с внешним миром и ведет рядом молчаливого бойфренда с огромной бородой, который кажется и безликим, и легко заменяемым. Поначалу хочется интерпретировать вездесущую моду на бороды, которая господствует несколько последних лет, как последнюю (символическую) битву гетеросексуальных мужчин против утраты власти в конце эпохи патриархата. Эта битва культивирует, очевидно, остаток архаичной, дикой мужественности в тот самый момент, когда мужские привилегии больше не являются чем-то само собой разумеющимся. Интересно отметить в этой связи, что мужчины с бородой в высокой степени теряют свою индивидуальность: они прячут свое лицо за этим признаком маскулинности. И становятся просто «частью пары». Борода показывает, другими словами, что они принадлежат к определенному биологическому полу, который утратил былую социальную привилегированность. Нося бороду, они как бы взывают к ушедшей эре гендерной иерархии, когда мужчины еще были мужчинами. Кроме того, своей преувеличенной отстраненностью они своеобразным образом мстят своей доминирующей партнерше за утрату былого величия. Они молча наблюдают, как их мужские привилегии растворяются в воздухе. Их борода превращается в реликт архаичной мужественности, которая теперь не более чем модный аксессуар.

Этикетки в музеях коллекционер*ок

В том, что наряду с государственными музеями открываются музеи коллекционер*ок, нет ничего удивительного и нового. Однако, в отличие от европейских частных коллекционер*ок, которые нередко ставят перед своими выставками чуть ли не научные задачи, у крупных американских частных коллекционер*ок нет подобных амбиций. В частных музеях Майами даже таблички, висящие рядом с экспонатами, содержат прежде всего субъективный взгляд коллекционер*ки. Например, в Rubell Family Collection этикетки рассказывают о личных встречах с художни*цами, о свиданиях, посиделках в барах и ресторанах, то есть просто наполнены веселыми историями, которые оказываются на месте научного описания. Нередко эти тексты написаны от первого лица (от «я» или «мы»), что не оставляет сомнения в их авторстве. Коллекционер*ки подробно рассказывают о своем коллекционировании, о внезапных инсайтах и предпочтениях. Табличка, которая раньше содержала научное описание предмета искусства, становится своеобразным дневником коллекционер*ки. И сами коллекционер*ки превращаются в равноправных участников выставки, которым уделено столько же внимания, сколько и создатель*ницам экспонатов. Через этикетку коллекционер*ки выбирают себе роль своеобразного метаавтора. Потому что коллекционер*кам принадлежит не только здание и выставляемое там искусство, но они наряду с художни*цами создают определенные смыслы. Личность коллекционер*ок, их вкусы звучат громче, чем, возможно, те идеи, которые закладывались в работу творцами. Эго коллекционер*ок приобрело такие масштабы, что затмевает сами коллекции.

«Очевидное»

Многие мои друзья и подруги хвалили этот сериал 2014 года, показанный на стриминге Amazon Prime Video, появившемся наконец и в Германии. Примечательно в сериале не только то, что он объявляет транссексуальность, а также смену сексуальной ориентации массовыми явлениями, но и то, что он не идеализирует секс, а показывает его сложным и не всегда удовлетворяющим аспектом жизни. Вместо того чтобы приукрашивать секс, нам показывают похожее на спорт сексуальное взаимодействие, которое необходимо главным героям в первую очередь для удовлетворения инстинктивного влечения. Также сериал попрощался и с романтическим идеалом любви: всего лишь одна лесбийская пара (и то на начальном этапе отношений) говорит о романтической любви, хотя позже это оказывается пустой риторикой. Больше всего в «Очевидном» меня удивило последовательное игнорирование сценаристами рабочей сферы жизни героев и героинь и вместо этого фокус на их личной жизни, или, точнее сказать, на их аффектах. Чувства и интимность приобретают новое значение в становящейся всё более цифровой экономике. В ней аффекты имеют статус товаров. Забавно, что сама цифровая экономика едва ли представлена в сериале. Нигде особо не заметны сотовые, никто не сидит за компьютером, никто не знакомится онлайн, разве что время от времени персонажи отправляют друг другу эсэмэски. Сериал как бы намекает нам, что показывает истинную, еще не захваченную цифровыми технологиями жизнь. Поэтому на экране постоянно возникают потеющие тела и громко чавкающие люди – та самая подлинная жизнь. Одежда актеров и актрис ничем не выделяется и не соответствует моде. Женщины в сериале носят в основном длинные мешковатые фланелевые рубашки, и несмотря на то, что некоторых из них по сюжету можно назвать вполне обеспеченными, их не интересуют модные атрибуты. О несокрушимой любви к культуре хиппи и эзотерике говорит обстановка в квартирах, утыканных «ароматическими палочками». И вроде бы герои и героини следуют расхожим призывам к самосовершенствованию, будь то личный тренер или отказ от молочных продуктов, которые якобы «засоряют» организм. Однако воплощение в жизнь этих биополитических предписаний происходит совершенно негламурным и едва ли последовательным способом. Камере интереснее перепачканные соусом для барбекю лица. Здоровая жизнь показана во всей своей хрупкости, и ее постоянно подрывают нездоровые ритуалы (например, поедание жареного мяса). Ничто не существует в этом сериале в чистой форме.

Еще раз о Пигмалионе

У мифа о Пигмалионе большая тень – так можно было бы сформулировать главную идею моей книги «Любовь к живописи». У Овидия это был творец (всегда мужчина), который вдыхал в свою статую жизнь, однако делал это лишь с благосклонного согласия богов. В Ренессансе художник становился сам своего рода «вторым богом» (Леон Баттиста Альберти), так как он своими силами создавал произведения, которые казались «живыми». С этого момента эффект «живости» превращается в эстетический идеал: персонажи на картинах должны выглядеть живыми и производить впечатление движения. В своей книге об эффекте Пигмалиона в XVIII веке Виктор Стоикита находит объяснение тому, почему живопись так хорошо выполняла задачи по созданию «живого» образа: она задействовала в первую очередь красители и пигменты, и поэтому ее судьба в этом вопросе была предрешена. А вот скульптура в связи с этим сразу оказалась в отстающих. Ведь художники могли изобразить целый спектр «оживляющих» нюансов и оттенков, например покрасневшие щеки или идущие вперед ноги. Имея особые техники и методы, живопись обладала специфической компетенцией в вопросах создания «живости». Однако в то время как Пигмалион вполне счастливо жил со своей одушевленной статуей, эстетический идеал живого, самостоятельного искусства в раннее Новое время, например у Джорджо Вазари, оказывается связан с «отказом от повседневной жизни» (Ульрих Пфистерер). О таком художнике, как Рафаэль, Вазари рассказывал, что он полностью подчинил свою жизнь искусству и отказался от любви. Эта тема замечательно раскрывается позже в новелле Оноре де Бальзака «Неведомый шедевр»: художник Френхофер изображает живую женщину, с которой его связывают своего рода любовные отношения, в виде некой абстракции. Бальзак не оставляет у читателей сомнений в том, что эти любовные отношения нереальны, и подчеркивает, что в действительности Френхофер работает с безжизненной материей. Эта картина описана Бальзаком так, что она словно балансирует между безжизненностью и жизнью: женщина, на ней изображенная, как будто и присутствует, и отсутствует одновременно. Возможно, как раз реакцией на традиционный культ «живости» стали искусственность и «безжизненность» картин Эдуарда Мане (здесь не обошлось, конечно, и без влияния эстетики Шарля Бодлера). Видя нарочито театральные позы на полотнах Мане, мы осознаем, что ощущение оживленности есть не более чем постановочный эффект живописи. Нередко говорят о том, что новые медиа в мире искусства – фотография и кино – стали более убедительными проводниками живого изображения. Трудно поспорить с тем, что двигающиеся картинки непосредственнее передают жизнь. Однако против телеологических представлений о прогрессивности новых медиа в этом вопросе можно возразить, что это как раз таки двойственный характер живописи, ее существование между безжизненной материей и изображаемой жизнью, который объясняет, почему она завораживает людей и сегодня. Нарисованные картины пытаются дать нам представление о «жизни» (сама краска благодаря своему происхождению связана с землей, а значит, и с жизненностью) и в то же время остаются неодушевленной материей. С одной стороны, они получаются в результате «живой» работы художников и художниц; с другой стороны, их смыслы нельзя ограничить всего лишь их трудом. Физическая материальность изобразительного искусства может быть причиной виталистических проекций и являться препятствием для них. И именно потому, что живописные картины вызывают виталистические проекции и в идеальном случае демонстрируют их недоступность, в моей книге они становятся объектами особого интереса и изучения.

Смерть матери / ненависть к женщинам

Мне интересно, существуют ли психоаналитические исследования о влиянии смерти матери в раннем возрасте сына. Какова вероятность того, что утрата матери позже преобразуется в ненависть к женщинам (или в обожествление женщин, что есть одно и то же)? Тут мне приходит на ум выставка «А можно нам вернуть нашу маму назад!» (1986) [15], организованная Альбертом Оэленом, Вернером Бюттнером и Георгом Херольдом. Мне нравится название выставки, потому что в нем слышится мощный протест против смерти матери. Почему это ее нет, почему это я не могу снова иметь ее рядом? Ярость этого восклицания против смерти женщины, которая родила тебя, может быть обращена против женщин вообще. Словно все женщины виноваты в том, что твоя собственная мать больше не рядом с тобой. Примерно в тот же временной период, к которому относится эта выставка, в работах этих художников встречаются коллажи с сексистскими мотивами или шутки о том, что женщины живут дольше, но ничего с этого не имеют (из книги Arbeit ist Wahrheit («Работа есть истина», нем.)). Эту шутку вполне можно трактовать как критику патриархата, при котором женщинам меньше платят за ту же работу, так что выходит, что они действительно имеют меньше за свою – со статистической точки зрения – более долгую жизнь. И все-таки мне интересно, есть ли какое-то психологическое объяснение тому, что мужчины (а может, и женщины?) винят других женщин в смерти своей матери? На выставке Бориса Лурье в Еврейском музее можно было увидеть, как травма его детства (убийство нацистами всех близких родственниц) вылилась в обсессивное увлечение пин-апами и порнографией. Лурье обклеил свою квартиру в Нью-Йорке порнографическими изображениями женщин, которые он потом использовал в своих коллажах. В связи с этим стоит отметить, что критику потребительства, и в частности американского общества потребления, он также выражал через изображения тел женщин. Эти тела он разрезал, гротескно перерисовывал и переделывал – методы, которые можно найти и у сюрреалистов. Может, это вытесненная (и расщепленная) форма работы с горем?

Vetements

Бренд Vetements объявлен главным модным событием сезона. Компания перенесла в мир высокой моды то, что уже давно произошло в стритстайле: тренд на оверсайз, спортивную одежду и грубые ботинки, а также установление андрогинного идеала тела. Vetements подхватил эти элементы и соединил их с восточно-европейской атмосферой и парижской элегантностью, благодаря чему они и стали соответствовать критериям высокой моды. Так, ботильоны с зажигалками вместо каблуков считываются и как акт солидарности со свободолюбивой Францией, протестующей против запрета курения в общественных местах, и как комментарий к стереотипу о жительницах Восточной Европы, ходящих и в снег, и в гололед на шпильках. Эти ботильоны плотно прилегают к ноге и удобны, как носок, – нигде не жмут. Однако стоять устойчиво на тонких каблуках не очень легко: невозможно не качаться – зажигалки едва ли дают опору. Выходит, что, с одной стороны, ботинки провозглашают избавление от боли, но, с другой стороны, они ограничивают свободу передвижения своих владелиц. Бомберы Vetements также представлены в оверсайзе; при этом, на мой взгляд, стиль оверсайз вовсе не означает отмену нормы суперхудой модели. Происходит прямо противоположное: одежда стиля оверсайз подразумевает участие опять же юных и экстремально худых моделей. На более возрастных женщинах в модных магазинах этот образ увидишь редко, потому что на них он покажется бесформенным и слишком громоздким. Поэтому оверсайз стоит понимать не как критику нулевого размера, а как еще одно подчеркивание диктата нулевого размера на подиуме. Тому самому бомберу бренд придал один секси-штрих, сделав молнию на спине. Таким образом, бомбер приобретает неожиданную ауру вечернего платья. В новой весенне-летней коллекции (2016) есть также платья с рюшами, инспирированные халатами в цветочек, которые хоть и целомудренно не поднимаются выше колена, однако – как это часто бывает у Vetements – открывают спину и плечи, что придает им эротический флер. Похоже, в этом бренде рабочая одежда может стать частью моды, только если она буквально показывает кожу. На короткий период Vetements удалось восхитить и удивить своим внезапным эстетическим решением – использованием логотипа DHL, международной транспортной компании, которая обнаружила у себя гламурный потенциал. Vetements поместил красный логотип компании на желтые футболки. А DHL, между прочим, символизирует проблемы новой экономики: стоит вспомнить, к примеру, плохие условия работы курьеров DHL или умирание розницы из-за роста интернет-торговли. Конечно, Vetements никак не обыгрывает эти проблемы; благодаря бренду теперь и у грузовика DHL появилась модная аура. Тот факт, что бренд выбрал надписи на немецком: «Deutschland» («Германия», нем.) и «Polizei» («полиция», нем.), говорит о некотором культе Германии и может рассматриваться как знак уважения к либеральной миграционной политике Ангелы Меркель лета 2015 года. Короткий период культуры гостеприимства, возможно, поспособствовал тому, что Германия (и Меркель) стали чем-то крутым и модным. Несмотря на мой нынешний интерес к Vetements и их модным решениям, я твердо намерена держаться подальше от этой марки. Во-первых, одежда бренда является абсурдно дорогой, и это видно по главной модели их джинсов: внизу обрезаны, словно кюлоты, а сверху высокая посадка. И эти джинсы стоят 1200 евро, что просто немыслимо. Против Vetements говорит также и то, что их бренд всегда узнается издалека. Та, что носит Vetements, сразу сообщает миру, что она жертва моды и тратит на нее непропорционально много денег. Кроме того, она сигнализирует об отчаянной попытке оставаться модной и демонстрирует страх оказаться в отстающих. По-моему, этих причин вполне достаточно, чтобы бойкотировать как саму марку, так и ассоциируемый с ней стиль оверсайз.

Стихотворение Бемермана

В скандале вокруг ведущего Яна Бемермана[16] больше всего шокирует то, что никто не разобрался, собственно, с содержанием его «оскорбительного стихотворения». И только в taz написали, что оно множит расистские и гомофобные стереотипы. Ведь это просто подло, что это «стихотворение» использует ресентимент и предрассудки против «турков» на примере Эрдогана. С сатирой это не имеет ничего общего, здесь речь скорее о спланированном нарушении табу, которое не является ни занимательным, ни остроумным. Ответный ход Меркель – никак не заниматься больше делом, а передать его в прокуратуру – показался мне весьма хитрым. Грустно, что в средствах массовой информации переживают лишь об утрате свободы слова, а не задаются вопросом, действительно ли этот не только намеренно оскорбительный, но и воспроизводящий расистские стереотипы «стих» заслуживает их поддержки.

Выгорание в университетах

Почему в последнее время так много университетских преподаватель*ниц из моего окружения переживают нервные срывы? Очевидный ответ – структурные проблемы в университетской системе: всё то же число преподавателей и преподавательниц отвечает за растущие орды учащ*ихся, что невероятно нагружает их расписание. Несмотря на рост числа студенто*к, число рабочих мест для преподаватель*ниц не увеличилось пропорционально, и в результате нагрузка на них значительно возросла: им приходится брать на себя всё больше административной работы и руководить своими кафедрами, словно они предприниматель*ницы. То есть привлекать деньги для исследований, писать заявки, составлять бесконечные рецензии и жонглировать большими бюджетами. Совсем неудивительно, что в такой гонке собственная научная деятельность нередко остается за бортом. Один мой знакомый историк недавно заметил, что после публикации диссертации на хабилитацию обычно никто больше никаких книг не публикует, потому что административная работа высасывает все соки. Тот, кто всё же хочет продолжать научные изыскания на высоком уровне, писать книги и регулярно участвовать в конференциях, с относительно высокой вероятностью катапультирует себя в кризис перегруженности, который рано или поздно проявит себя соматически или психически – в виде бессонницы, ухудшения слуха, депрессии или других тяжелых ментальных расстройств. В автобиографии Луи Альтюссера я обнаружила описание симптома, с которым могли бы согласиться многие гуманитарии: ученый писал о своей тайной уверенности в том, что он недостаточно хорош, недостаточно работает и в реальности ничего не знает. Альтюссер описывал возникающий из этого дефицитарного чувства страх перед тем, что весь обман однажды вскроется. Что выглядело тогда как фантазийный страх, сегодня является вполне обоснованным беспокойством, так как вероятность того, что преподаватель*ницы не справятся с нагрузкой, довольно высока. Они либо смиряются с невозможностью когда-либо до конца разобраться с горами работы, либо просто оказываются на грани нервного истощения. В связи с этим профессия ученого-гуманитария при университете теряет свою привлекательность, поскольку исчезла свобода в плане определения графика работы, как это было раньше. Эта проблема имеет и технологический аспект: в ходе цифровизации объем работы опять же вырос. Некоторые колле*жанки рассказывают о сотнях имейлов, на которые они должны ответить и которые висят на них мертвым грузом. По сравнению с этой нерадостной картиной художественные институты кажутся райским пространством свободы, однако и их повсеместно превращают в университеты. В любом случае я бы не стала советовать своей дочери начинать академическую карьеру в гуманитарных науках.

Открытие сезона в теннисном клубе

Сегодня ярко светит солнце – по сути, первый по-настоящему теплый день 2016 года. Открыт бассейн, и по дороге туда можно увидеть теннисист*ок в коротких юбках. Их обнаженные ноги оптимистично знаменуют собой начало лета. Мужчины же, напротив, всё еще в куртках или, как во времена моей юности в прибрежных районах Гамбурга, небрежно набросили на плечи кашемировые свитера: хотят подчеркнуть свою элегантность. Вся эта сцена напоминает рекламный ролик для гольф-клуба: happy white people в красивой одежде. Я лавирую между критической дистанцией и чувством принадлежности, так как этот мир одновременно и знаком, и ненавистен мне. Дежурный по бассейну тот же, что и в прошлом году; даже лежаки стоят так же. Это рождает ощущение непрерывности: всё, как всегда. На самом деле прошлый год был связан с масштабными переменами и политическими перестановками, но это никак не отразилось на теннисном клубе. Дорогие автомобили на парковке первыми сигнализируют о благополучии членов клуба. Некоторые из них успешно выстроили фасад из сытости, удовлетворения и нерушимой самоуверенности, за которым не видны проблемы. Дети их также одеты в стиле, привычном для крупной буржуазии: девочки в белых колготках и старомодных туфлях с пряжками, у мальчиков идеальные проборы – привет от Jacadi[17]. Есть, однако, и трещинки в этой буржуазной идиллии. Вот мелькнет неэлегантная сумка от Michael Kors или кто-то придет на высоких каблуках и в облегающем леопардовом платье, которое скорее можно увидеть на какой-нибудь эскортнице на Королевской аллее в Дюссельдорфе. Как и в Берлине 1920-х, идея среднего класса в чистом виде оказывается не более чем иллюзией. Представление среднего класса о самом себе уже дало трещину, и многие жалуются, что к ним в клуб затесались содержанки, риелторы и даже бывшие заключенные. Потребность отгородиться от низов тем сильнее, чем больше размываются границы классов. Привлекательность (социологическая) этого клуба как раз в том, что ему не удалось сохранить гомогенность буржуазной публики (гомогенность, конечно, фантазийную), которую уже как минимум с XIX века начали разбавлять выскочки из низов и мошенники.

Старые фотографии и письма

Что делать с любовными письмами, которые остались после смерти матери? Что делать с огромным количеством фотографий, которые, без дат и подписей, просто лежат в ящике стола? По каким принципам их сортировать? По десятилетиям? Или выбрать критерием сортировки то, что изображено на них (дети, горнолыжный курорт, вечеринки)? Проблема в том, что фотографии ломают любую систему категорий, так как не всегда понятно, когда они были сделаны, и зачастую изображено на них не что-то одно, а всё сразу. И все-таки самая большая сложность для меня заключается в том, чтобы выбросить какое-либо фото, расстаться с ним. Если мне нужно выбросить какое-то фото, на котором изображена мама, то это ощущается так, как если бы я вновь лишала ее жизни и избавлялась от нее. Я не могу и не хочу нести эту ответственность. Возможно, это работает и в традиции изображений святых: уничтожение изображений святых приравнивалось к святотатству. Когда лишь фотографии (и видео) до некоторой степени гарантируют посмертное присутствие человека, то от них просто невозможно избавиться. С другой стороны, я бы не хотела оставлять в своей квартире весь этот материал, размещать новые коробки в и без того заставленной рабочей комнате. Поэтому я приняла следующее решение: фотографии, которые мне так или иначе дороги и которые я бы хотела показать своей дочери, я отсканирую и оставлю себе. В конце я рассортирую фотографии (просто по десятилетиям и темам) и уложу их в коробку, которую потом осмотрят мои брат с сестрой. Когда они тоже отберут себе фотографии, я уберу оставшиеся в подвал и буду надеяться, что, возможно, наступит день, когда я смогу с ними попрощаться.

Перед Заветом: Рембрандт

Картина Берлинской галереи «Моисей, разбивающий скрижали Завета» (1659) – моя самая любимая у Рембрандта. Прежде всего потому, что типичный для него способ нанесения краски выходит здесь на передний план. Как пишет Светлана Альперс в своей книге о Рембрандте, именно на этой картине мы особенно хорошо видим, что краска создает объем. Похоже, здесь она нанесена многослойно, хотя это не очень-то оправдано сюжетом картины. Мы видим море из коричнево-земельных, почти что абстрактных и смазанных цветовых зон, которые практически делают из картины образец еще не существовавшего во времена Рембрандта направления bad painting. Простая одежда Моисея также имеет земляной оттенок, из-за чего вся картина кажется «грязной», – как будто нам указывают на происхождение пигментов, на их связь с землей. Голова Моисея – единственное светлое пятно на картине, однако его взгляд темен, и он не смотрит на зрителя. Этот затемненный взгляд сообщает нам об отвержении, мы буквально чувствуем его на себе. Интересно также, что текст в виде древнееврейских букв на скрижалях выступает своего родом антиподом тактильности на картине. Он «говорит» через скрижали как минимум с теми, кто понимает древнееврейский. При этом кажется, что Моисей хочет обрушить скрижали на всех тех, кто стоит перед картиной и рассматривает ее. Он в ярости оттого, что люди по-прежнему молятся золотому тельцу. Его отношение к Десяти заповедям показано Рембрандтом также амбивалентно: как бы подтверждая силу написанного на скрижалях, Моисей поднимает их над собой, при этом он очевидно страдает от их тяжести и через мгновение бросит их, освободив себя от их власти. Эта картина демонстрирует отчаяние из-за необходимости подчиняться заповедям. Ведь насколько Моисей хочет призвать своего (фантазийного) визави к уважению закона Божьего, настолько же он им и тяготится. Заповеди – которые символизируют скрижали – не навязаны людям извне. Заповеди телесно связаны с Моисеем, ведь он держит их в руках. Получается, что переход между заповедями и телами субъектов размыт. Последние внутренне срослись с заповедями – о подобном будет говорить Жиль Делёз в своей модели «общества контроля». Мне очень нравится намеренная театральность позы Моисея с освещенной головой и широким размахом рук, как будто он выступает на сцене, – ведь именно эта театральность и делает изображение на холсте столь достоверным и захватывающим одновременно.

Любовь как событие

Вслед за Аленом Бадью появились многочисленные философы (прежде всего мужчины), которые высказываются о революционной силе любви и ее событийном характере. В особенно негативном ключе они высказываются о цифровых дейтинг-платформах, которые (якобы) отобрали у любви случайность и риск. Как раньше у сюрреалистов был идеал «безумной любви» (Amour fou, франц.), так и сегодня любовь становится своего рода ударом молнии, который происходит прежде, чем его можно как-то рационализировать. Ему можно лишь безусловно отдаться. И пусть это верно, что любовь нельзя контролировать или планировать, но трактовка любви исключительно как события отвергает психоаналитический взгляд на любовь как на тяжелый труд. Вместо того чтобы в общем и целом болтать о любви, стоило бы разграничивать состояние влюбленности и любовные отношения (которые требуют интенсивной работы). В рассуждениях о «любви как событии» угадывается позиция либертина, который не хочет сталкиваться со сложностями длительных отношений. Ведь для того, чтобы любовь превратилась в полные доверия, интимные отношения, она должна соединить экстатические чувства влюбленности – по моему опыту – с любящим принятием отличий другого. Это означает, как правило, идти на компромиссы и вступать в контакт друг с другом. И утверждать, что подобные алгоритмы подбора партнера на дейтинг-платформах полностью лишают любовь случая и риска, тоже не совсем верно. И хотя вначале там действительно предлагают пройти психологические тесты, чтобы высчитать, подходят ли люди друг другу, однако то, что происходит дальше – на первой встрече и в последующих взаимоотношениях, уже целиком и полностью подчинено случайностям, непредсказуемостям и рискам. Старый случай – познакомиться в баре или клубе – заменяется новым, в конце концов, даже бо́льшим случаем, ведь пары, которые знакомятся в Сети, в реальной жизни никогда бы не встретились. Я также считаю проблематичным рассуждать о недостаточной готовности к риску при вступлении в новые отношения. Возможно, это связано с повышенной потребностью в безопасности в трудные времена, когда люди ищут кого-то для жизни, а не для «безумной любви», которая может сильно ранить. Хотя, конечно, никто не застрахован от разбитого сердца, даже когда знакомится через сайты знакомств.

Daft Punk

Я не знала, что название группы появилось благодаря негативной рецензии, в которой группу назвали «идиотским панком», а именно «daft (по-английски „идиотский“) punk». То, что группа подхватила негативную характеристику, начала идентифицировать себя с ней и наделила ее новым значением, можно назвать смесью из панк-стратегии и апроприационизма. В документальном фильме о группе, который я посмотрела на Netflix, было хорошо показано, как они с самого начала ориентировались на рынок. Например, с Virgin Records был заключен договор, согласно которому компании передавались права на их треки лишь на определенный период. В отличие от других групп, Daft Punk настаивала на том, чтобы самой принимать решения об эстетике видеоклипов, сотрудничествах, выступлениях и декорациях. Создавая музыку, они пользовались всевозможной свободой, придумывали новые звуки и никого не слушали (так, по крайней мере, говорится в фильме). Прежде всех остальных они стали использовать рейв-культуру. Особенно интересно их решение держаться на расстоянии от общественности и никогда не давать интервью. Вместо того чтобы сделать себя частью сообщества селебрити, они до сих пор выступают в шлемах в образе роботов. Так как они не показывают своих лиц, то имеют возможность не пускать в свою личную жизнь прессу. При этом их сценический образ (весьма органичный для их электронной музыки) ни с чем не спутаешь, а их анонимность подогревает к ним интерес. У этой группы нам следует поучиться, как важно не давать рынку диктовать условия при создании искусства. Хотя понятно, что подобную позицию еще нужно уметь себе позволить: если верить слухам, участники Daft Punk родом из обеспеченных семей.

Преимущества возраста

Вчера во время ужина кто-то из друзей высказал мнение, что мы, став старше, больше ничего никому не должны доказывать. Якобы мы можем наконец делать всё, что пожелаем. Боюсь, что верно как раз таки обратное. Именно став старше, мы должны больше напрягаться, поскольку риски потерять контакт с внешним миром и критическими голосами и остаться в изоляции, самоуверенно разговаривая с самим собой, увеличиваются вместе с возрастом. Возможно, из-за семейных обстоятельств или состояния здоровья у тебя не получается так же интенсивно участвовать в событиях общества, а значит, ты легко можешь потерять сноровку, необходимую для актуальных дискуссий, и вот тебе уже не так просто соотнести новые тенденции в искусстве, потому что ты хуже понимаешь связанный с ними социальный контекст. По моему опыту, требования к собственной работе также растут вместе с возрастом. Уже не получается делать просто так, как ты хочешь, потому что ты больше знаешь и отчетливо видишь недостатки во всех своих начинаниях. Я сама хорошо вижу, в каких местах своих текстов я пошла по простому пути, чтобы избежать необходимой кропотливой работы. Чем старше я становлюсь, тем строже мой взгляд на собственную работу, я знаю слишком много и поэтому вижу очень четко, где мне не хватает знаний. То есть со мной не работает лозунг невмешательства «Laissez faire, laissez aller» («Предоставьте свободу действия», франц.), который бы позволял мне просто отдаться письму. Напротив, я больше, чем когда-либо, мучаюсь с вопросами формы и формата, прежде чем написать первое предложение. Чем меньше у меня остается времени, тем тщательнее я выбираю, о чем бы я вообще хотела высказаться. Пусть это выглядит несколько трагично – в старости отчаянно пытаться быть в курсе актуальных событий, но я всё равно приняла решение оставаться открытой для новых течений в искусстве и прикладывать усилия к тому, чтобы следить за творчеством более молодых художников и художниц.

На красный свет

За последние два года мое восприятие уличного движения стало заметно более чувствительным благодаря урокам вождения. Колеся по Берлину с моим учителем по вождению, я частенько становлюсь свидетельницей ситуаций, когда водители и водительницы – несмотря на красный свет – проезжают перекресток. Ежедневно я наблюдаю это нарушение основных правил движения: машины спокойно проезжают на красный сигнал. Можно ли из этого наблюдения сделать вывод, что водители и водительницы стали чаще нарушать действующие нормы? Неужели это тот самый гневный обыватель, который таким образом выпускает пар накопившейся ненависти к государству и его порядкам? Являются ли эти нарушители и нарушительницы признаком того, о чем говорят СМИ, – растущей агрессии людей, выступающих против ЕС или беженцев и беженок? Будучи начинающей водительницей, я должна быть готова ко всему на улицах Берлина. Все считают, что улица принадлежит им. Навид Кермани в FAZ хорошо описал подобные настроения в другом контексте (комментируя Брексит): люди подразумевают под свободой только собственную свободу, а вовсе не свободу других, более слабых, находящихся в менее защищенном положении. Похожее можно сказать и об агрессивных водителях и водительницах: они думают о своей свободе на улице, когда просто проезжают на красный свет. Они видят свободу лишь как собственную свободу и не задумываются о свободе других, которую они ущемляют. А тот факт, что своим поведением они ставят под угрозу не только свою жизнь, но и жизнь других, кажется, вытеснен из их сознания. Несущийся на красный водитель (нередко это мужчины) думает лишь о себе, хочет скорее проехать вперед. Возможно, это тот самый пресловутый конец общества солидарности, который выражается в таком вот опасном и рискованном стиле вождения.

Замороженный йогурт

В вопросах создания легенды художник Алекс Исраэль многому учился у Джеффа Кунса. Как и Кунс, он объясняет свои эстетические предпочтения детскими впечатлениями. Кунс регулярно рассказывает, что еще в мебельном магазине отца его вдохновляли экраны телевизоров и он всегда интересовался всем новым. В разговоре со мной Исраэль ссылается на сеть отцовских ресторанов, продающих замороженный йогурт, который вдохновил его на создание соответствующей скульптуры из мрамора и пенопласта. В таком случае его скульптуру замороженного йогурта можно рассматривать как памятник привилегированному детству в Лос-Анджелесе. При более глубоком размышлении о его автобиографии и психологическом контексте этого объекта становится понятно, что всё обстоит сложнее. Ведь скульптура не только связана с детскими воспоминаниями, но и является своего рода способом преодоления травмы, поскольку символизирует утраченный рай. Присутствуя на открытии выставки Исраэля в Музее современного искусства Аструп – Фернли в Осло и наблюдая за ним в окружении матери и сестры, я осознала, сколько много значит для его работы семья, – в том числе и потому, что он попросил музейный ресторан приготовить для праздничного приема тот самый замороженный йогурт (Исраэль поменял меню ресторана и наводнил его типичными лос-анджелесскими блюдами). При этом отец, стоящий за всей этой одержимостью замороженными йогуртами, отсутствовал на вечере, хотя его семья заверила меня, что обычно он всегда присутствует. Много лет назад отец и мать Исраэля развелись, и его сестра рассказала мне, как тяжело ей было постоянно ездить от одного родителя к другому. В этой истории расставание родителей, каким бы гармоничным оно ни казалось, оставило шрамы на детях, – это очевидно. Когда после долгого ожидания подали замороженный йогурт, мать и сестра Исраэля просто набросились на него. Они были настолько поглощены этим блюдом, словно он обладал некой магической силой. Похоже, в этой семье замороженный йогурт имеет особый положительный смысл; возможно, он символизирует время, когда родители еще были вместе. Вкус замороженного йогурта подобен мадленке Пруста и переносит Алекса, его сестру и мать в прежнюю семью, которой больше нет. И хотя подобных психологических объяснений в искусствоведении стараются избегать из (оправданных) страхов перед упрощением всего до психологии, мне кажется важным подчеркнуть символическое значение этого образа у Исраэля, в том числе и его психическое содержание. Кстати, та мысль, что замороженный йогурт в мире Исраэля выступает объектом вожделения, подтверждается на материальном уровне этого объекта. Он сделан как из хрупкого, так и из прочного материалов – из пенопласта и мрамора, что говорит о бренности и непрерывности одновременно. Части из мрамора превращают объект в памятник ретроспективно счастливому детству, а вот пенопласт символизирует бренность бытия и возможный распад этой идиллии.

Открытые письма

Вчера я решила разобраться в столь часто цитируемом скандале вокруг Фольксбюне. В своем открытом письме известные куратор*ки выдающегося искусствоведа Криса Деркона дали агрессивный отпор, не приведя буквально ни одного аргумента. Никоим образом в этом письме не была допущена возможность, что рассуждения и страхи сотрудни*ц Фольксбюне могут быть оправданны (или как минимум понятны). В конце концов, они написали свое письмо лишь после того, как Деркон познакомился со всем коллективом. Поэтому в ответном письме ошибочно утверждается, что Деркон стал жертвой предубеждений. Особенно знаковым я считаю, что защитни*цы Деркона демонстративно составили свое письмо на английском, чтобы продемонстрировать свою принадлежность к международному миру искусства и дистанцию от написанного на немецком письма сотрудни*ц Фольксбюне, которое теперь кажется «провинциальным» (и на содержание которого никто не обратил внимания). О Дерконе куратор*ки говорят так, как будто по поводу него не может быть никаких сомнений: просто хороший мужчина, один из нас, и незачем кому-то что-то доказывать. Моя подруга С. написала мне в имейле, что можно представить себе, что бы сказали те же самые куратор*ки, заступившиеся сейчас за Деркона: Каспер Кениг, Сюзанне Гэнсхаймер, Маттиас Мюлинг и прочие, когда бы Деркона назначили руководителем следующей документы[18]. Наверное, они бы сдержаннее высказались об эстетическом преодолении границ и соединении различных сред. Сейчас как будто забывается, что Фольксбюне начиная с 1990-х всегда экспериментировал с гибридными форматами и уже строил мостик к изобразительному искусству: он был первооткрывателем в этой сфере. В открытом письме сотрудни*цы Фольксбюне специально подчеркнули, что у них нет страха перед «новым», хотя им и приписывают подобное. Они выражают свою (понятную) обеспокоенность тем, что Деркон положит конец традиции политически ангажированного драматического театра, превратив его (кто знает?) в «фестивальный центр». Мне кажется, и те, кто критикуют Деркона, и те, кто его защищают, должны больше говорить о его программе как куратора. Политика Деркона до настоящего момента состояла из умелого шпагата между блокбастер-шоу (выставки «больших», успешных на рынке, – как правило, мужчин-художников) и критикой неолиберализма. Тут нельзя не заметить, что успех на рынке и критика рынка, исключающая участие критикующего в рыночных отношениях, прекрасно сочетаются в мире искусства.

Мама в разлуке

В какой-то момент привыкаешь к тому, что участвуешь лишь в половине детства дочери. В моем случае поначалу я с трудом могла выдержать без нее в течение недели и настроиться на боль от расставания. Я скучала почти что физически, словно у меня отрезали часть тела. Семь дней подряд я исполняла роль матери, была внутренне с ней, рано вставала, готовила завтрак и покупала продукты на ужин. В течение следующей недели я снова была без ребенка, дольше спала и жила менее организованно. Со временем мне удалось использовать освободившееся время для отношений и друзей. Однако переход от жизни с ребенком к жизни без ребенка каждый раз стоит мне много сил. Мне всегда нужно сколько-то времени, чтобы настроиться на другой образ жизни. Еще бо́льшим испытанием является для меня длительная разлука с дочерью во время летних и рождественских каникул. В скором времени мне опять это предстоит: в течение трех недель она будет путешествовать с отцом по Португалии. Перед моим взором сразу возникают высокие волны Атлантики, и меня атакуют иррациональные страхи из-за ее любви к нырянию. Мне было бы спокойнее, если бы я знала место, в которое они поедут, а не фантазировала бы об опасностях. Понятно, что моя дочь отнюдь не в восторге, когда ее каникулы с отцом прерываются частыми звонками матери. В этот раз я постараюсь сдержать себя, но знаю наперед, что завтрашний день – день ее отъезда – будет для меня тяжелым. Вместо того чтобы использовать освободившееся время на работу и «для себя», как бы банально это ни звучало, в первые дни ее отсутствия я буду контрпродуктивна и буду сидеть за завтраком, словно парализованная. В какой-то момент – знаю уже по опыту – я начну наслаждаться освободившимся временем, совсем иначе начну выстраивать отношения с партнером и буду даже радоваться переменам, так как мы сможем пойти в ресторан, когда нам того захочется, или спонтанно решить посмотреть кино. И всё равно я была бы счастливее, если бы малышка была здесь, со мной.

Белый грузовик

После ужасного теракта на Английской набережной в Ницце, во время которого погибло огромное число детей, меня постоянно одолевает страх, что теперь в любой момент может что-то произойти. Я говорила об этом с подругами и друзьями, и мы обнаружили, что из-за этих терактов перемещаемся в общественных местах, на вокзалах или в аэропортах намного осмотрительнее: сначала внимательно оглядываем помещение и дергаемся от каждого непонятного звука. Вчера, когда я следовала в Лондон, толпа людей в аэропорту Шенефельд вызвала у меня чуть ли не паническую атаку. Из-за столпотворения ничего не было видно, и убежать куда-то в случае чего не представлялось возможным. Гуляя по центру Лондона, я заметила белый грузовик, похожий на тот, который был у террориста в Ницце. Грузовик напугал меня: я увидела в нем потенциальное орудие убийства, от которого нужно скорее спрятаться. Я почувствовала, как легко такой грузовик может раздавить людей. Я сидела в кафе, и я представила, как этот грузовик просто поменяет направление движения и поедет на меня. Не должны ли теперь водитель*ницы подобных грузовиков оставлять какие-то однозначные опознавательные знаки, говорящие о том, что они миролюбивы и несут добро? Если цель подобных терактов состоит также в том, чтобы ввести людей в состояние постоянного напряжения и тревоги, то в отношении меня они достигли своей цели. А то, что СМИ и политики, словно мантру, повторяют, что сейчас нигде нельзя быть в безопасности, не сильно успокаивает и не позволяет абстрагироваться от общей атмосферы страха.

Павильон галереи Тейт

При посещении нового павильона The Tanks галереи Тейт Модерн мне стало понятно, что придет в Фольксбюне, когда его интендантом станет директор этой галереи: перформанс, перформанс, перформанс. Именно он выбран центральной формой искусства в новых выставочных залах, так как считается (якобы) более прогрессивным, потому что (как утверждается) менее всего обладает характеристиками товара по сравнению с другими формами. В действительности же всё наоборот: во-первых, перформансы начиная с 1960-х годов благодаря реквизиту, записям и реликвиям сами производили на свет материальные объекты, которые утверждали их ценность, а значит, они никоим образом не подорвали товарность объектов искусства. А во-вторых, тело авторки перформанса (см. The Artist is Present Марины Абрамович) уже давно стало товароподобным объектом: в условиях экономики, которая видит в наших телах и личностях источники ресурса, перформансы предлагают дотронуться до этих самых источников. В общем, в новом павильоне Тейт Модерн, в котором ощущаешь себя как в дезориентирующем бункере, перформансы можно обнаружить везде. На первом этаже показывают документальные фильмы о художни*цах или интервью с ними, спонсированные компанией Bloomberg – известным поставщиком финансовой информации. Так что экономическая рентабельность перформанса обнаруживается и здесь. Все выставочные залы снабжены наивными призывами к интеракциям. Не только сами объекты постоянно подразумевают взаимодействие с посетитель*ницами, но и музей непрерывно задает им вопросы, хочет узнать, что им понравилось, и заставляет их поверить, что их мнение как будто на что-то влияет. В этом контексте мне показалось абсурдным, что туннель с дроун-музыкой Майка Келли, призывающий к участию (через него нужно проползти) и одновременно подчеркивающий принудительность этого участия, в музее расположен рядом с работами, где участие подчеркнуто добровольное. При этом работа Келли как раз хотела уйти от этого, а теперь из-за расположения ее посыл исказился. Живопись в новом павильоне представлена лишь в исключительных случаях, например когда содержит эксплицитную политическую коннотацию, как, например, Map-Bilder Джули Мерету. Чувство когнитивного диссонанса в конце концов возникает из-за антинеолиберальной риторики и лозунгов против джентрификации, которые являются лейтмотивами всей экспозиции. Но при этом создатель*ницы не сильно переживают из-за частных спонсоров, что сразу наталкивает на мысль о капитализации общественных пространств в неолиберализме. Компания Framestore даже отвечает здесь за содержание, как уже упомянутые залы с документальными фильмами отвечают за участвующих в экспозиции художни*ц. И так как эта выставка делает ставку на перформансы, а значит, и на капитализацию тел живых художни*ц, то она просто способствует законам отчуждения современной экономике.

Идиосинкразии молодости

Недавно я встретила мужчину, который примерно тридцать лет назад играл в моей жизни центральную роль, потому что долгое время я была влюблена в него. Прежде всего в нем меня завораживали эксцентричные проявления, например привычка никогда не смотреть прямо в лицо свое*й визави, поворачивая голову в бок, периодический тик в лице, а также легкая дрожь в голосе. Даже больше: его необычные мимика и язык тела казались мне трогательными и вызывали во мне глубокую симпатию, как будто я единственная могла понять и вылечить тайную боль, скрывавшуюся за этими особенностями. Другие мужчины казались мне по сравнению с ним скучными и конвенциональными, а этот мужчина был безгранично притягательным из-за своих необычных тиков. И вот тридцать лет спустя он сидит напротив меня в ресторане, и теперь я вижу его совершенно иначе. Казавшиеся раньше интересными и эксцентричными движения его лица теперь затвердели и как будто срослись с чертами, превратившись просто в невротические симптомы. Его прерывающаяся и аффектированная речь, которая прежде казалась мне «очаровательной» и напоминала Дориана Грея, сегодня считывается как то, что повлияло на него в жизни. Ранее эксцентричное с возрастом превратилось в своеобразный невроз. Невольно и я задаюсь после этой встречи вопросом: что, если и мой собеседник обнаружил в моих чертах подобные перемены?

Продажа дома

Предстоит продажа дома моей умершей матери. Я, собственно, всегда была уверена, что у меня никогда не существовало особой эмоциональной связи с этим домом, в котором я всего лишь провела несколько лет, будучи подростком. В последние десятилетия я по возможности избегала оставаться в нем на ночь. И каждый раз, когда я навещала мать в ее доме, я старалась как можно скорее улизнуть из него. Этот дом – кстати, блокированного типа – олицетворял всё то, что я, будучи взрослой, хотела оставить позади, и прежде всего беспомощность ребенка перед лицом обстоятельств или принятыми решениями родителей. Мы не участвовали в обсуждении жизненно важных решений, таких как переезд или продажа дома, наши чувства никто не учитывал. Дом блокированного типа олицетворяет также утрату статуса и ограниченность мещанства, которые я связываю с разводом родителей. Моего отца, который прежде обеспечивал нам образ жизни на широкую ногу, в этом доме больше не было. В его новом доме не было детской, и поэтому там буквально не было места для нас. Так как я плохо чувствовала себя в доме матери, а в доме отца для меня не было места, то мне в итоге пришлось расстаться с идеей о теплом и принимающем доме. А теперь, когда дом матери скоро будет продан, меня все-таки одолела тоска из-за того, что я больше не смогу там бывать. В конце концов, это было жилье моей матери, наполненное всяческими воспоминаниями. В шкафах висели ее платья, кругом стояли ее вещи, и после ее смерти даже в опустевшем доме чувствовалось ее присутствие. Теперь, когда в дом въедет другая семья, все эти последние следы ее жизни исчезнут. Опустошая дом, мы – ее дети – положили начало ее окончательному исчезновению. Дальше мы будем посещать ее лишь на могиле, а ее непосредственная связь с жизнью будет навсегда утрачена.

«Возвращение в Реймс»

Всеми восхваляемый роман Дидье Эрибона действительно потрясающ. Автор как социолог исследует свое прошлое, о котором он годами не хотел вспоминать и в которое теперь – из-за смерти отца – он буквально пытается вернуться. Он объясняет, почему всячески пытался отгородиться от среды, в которой вырос: его мать была уборщицей, а отец – разнорабочим. И лишь после того, как он скрыл свое рабочее происхождение и предал его забвению, он смог стать тем левым гомосексуальным интеллектуалом, которым сегодня является. Вместо того чтобы испытывать мучительное чувство виной из-за того, что не общался с отцом перед его смертью и не поддерживал контакта с братьями, он с пониманием и эмпатией относится к своим ошибкам. Итак, в книге он пытается ретроспективно разобраться с причинами такого радикального разрыва. Любому человеку, который когда-либо порывал с семьей или дистанцировался от нее, книга Эрибона напомнит о том, что этот болезненный уход всегда связан с экзистенциальной необходимостью. С моей точки зрения, он мог бы больше внимания уделить внутренним противоречиям, которые вырастают из отрицания собственной семейной истории, ведь наше происхождение всегда влияет на нас, хотим мы того или нет: оно всегда тянется в настоящее и не отпускает. Одной ногой мы неизбежно стоим в своей исходной семье, даже если уверены, что давно ушли от ее влияния. Насколько наше поведение в отношениях, дружбе и профессии связано с детским опытом и сформировано им, всегда можно исследовать в рамках психотерапии. Однако психотерапия видится Эрибону чем-то вроде гетеросексистской морали, как будто бы она всегда исходит из нормы гетеросексуальной пары. И всё же огромная заслуга книги для меня заключается в том, что она отлично передает знакомое мне чувство неприкаянности, когда ты в любой социальной ситуации чувствуешь себя не на своем месте. Эрибон с пониманием относится не только к себе, но и к родителям. Он пытается понять своего гомофобного и жестокого отца, который в какой-то момент, как и остальная часть семейства, начинает голосовать на выборах за ультраправый «Национальный фронт». Его рефлексия на тему рабочего класса напоминает социологическое исследование, поскольку объясняет, как получилось так, что люди, долгое время выбиравшие коммунистическую партию, переметнулись к «Национальному фронту». Эрибон также говорит об идеализации рабочего класса, к которой склонна критическая социология во Франции, и напоминает о том, что рабочие необязательно должны стремиться к освобождению. Этот класс никогда не является по определению левым, ему для этого нужны определенные рупоры и партии, которые будут убедительно представлять его интересы. Также понятно, почему Эрибон критикует Пьера Бурдьё. Он справедливо обвиняет последнего в том, что он, рассуждая о своем происхождении, так и не объяснил, почему поменял идентичность строптивого, агрессивного школьника на идентичность успешного вундеркинда из элитных школ. И как случилась эта перемена, у Бурдьё так и остается непонятным. Эрибон же, напротив, объясняет, что заставило его действовать конформистски. Если бы он дальше протестовал в гимназии, то он – что было логичным для его происхождения – вылетел бы из школы, а исключение из школы сделало бы невозможным его побег из той социальной среды. Хорошо учиться и отказаться от сопротивления означало для Эрибона, говоря другими словами, единственный способ перейти в иной общественный класс. Чтение определенных книг помогало ему как гомосексуалу обнаружить место и культуру, где он мог нащупать свою идентичность. Книги действительно могут спасти, я знаю это из своего опыта. И хотя мне не нужно было бежать из рабочей среды, мне тоже пришлось решительно порвать с моим буржуазным кругом, отказаться от моих подруг, играющих в хоккей, и их патерналистских мужчин, чтобы стать той, кем я стала, или, скорее, чтобы попытаться ей стать. Возникшие в результате внутренние конфликты – например, между моей жизнью как левой интеллектуалки и моей страстью к люксу – определяют меня до сих пор, хотя я и надеюсь, что нашла способ их разрешать. Поэтому чтение книги было для меня по-настоящему исцеляющим.

Плавки

На пляже в Сен-Максиме почти все мужчины носят яркие плавки с детскими принтами. На плавках-боксерах нарисованы то машинки, то черепашки, то морские звездочки. Бродящий по пляжу продавец, кстати, тоже продает подобные плавки, а дешевыми их точно не назовешь. Время от времени там можно увидеть отцов с сыновьями в плавках с одинаковым принтом, и мужчины как будто даже гордятся своим регрессивным выбором. Что происходит? Не хотят ли они подчеркнуть своими плавками готовность к регрессии, которую предполагает время на пляже? Своим внешним видом мужчины как будто сигнализируют о том, что на пляже становятся детьми. Или всё наоборот: мужчины в принтованных плавках заявляют о своей роли независимого взрослого, который позволяет себе заигрывать с инфантильностью в отпуске в том числе и потому, что ему тесно в жестких рамках своего образа жизни? Похоже, так оно и есть, потому что подобные плавки, в другом контексте казавшиеся бы нелепыми, носят, по-видимому, состоятельные мужчины, и носят они их с высокой долей самоуверенности, словно такая одежда – важная часть пляжной жизни. Спустя какое-то время и я привыкла к виду инфантильных принтов на плавках. Честно говоря, они отлично подходят к примитивным радостям пляжной жизни.

Читая Кнаусгора

Читая четвертый роман из автобиографической саги Карла Уве Кнаусгора, я всё больше склоняюсь к тому, чтобы перелистнуть все его пространные рассуждения. Трудно продолжать читать его с неугасающим интересом, когда он всё время скачет с одного на другое и просто записывает всё, что приходит ему в голову. Очень часто нить повествования прерывается каким-нибудь длинным флешбэком, состоящим из всевозможных разговоров, встреч и наблюдений, описанных во всех подробностях. И хотя подобное исповедальное письмо иногда способно захватывать меня, но вот эта затянутость вызывает во мне как в читательнице нетерпеливость и раздражение. Особенно утомительными и клишированными показались мне те места, где он описывает свои отчаянные попытки на сексуальном поприще или похотливые взгляды на молодых женщин. Словно старый развратник, автор/протагонист страстно желает привлекательных женщин, однако не может затащить их в постель из-за преждевременной эякуляции. Кроме того, его постоянное состояние алкогольного опьянения напоминает о мире мужской богемы, который застрял в 1980-х и уже давно изжил себя. То, что книга оживляет этот образ жизни (как и в романах Мишеля Уэльбека), впрочем, можно рассматривать как плюс. Тем не менее Кнаусгору пошла бы на пользу более строгая редактура: его текст следовало бы сократить и уплотнить.

Стань моей герлфренд

В Vanity Fair я недавно прочитала статью о молодых студентках из Америки, которые покрывают высокую плату за учебу, а также покупают люксовые вещи с помощью оказания услуг эротического характера (от эскорта до секса) «богатому папочке». Они предоставляют своему заказчику возможность наконец иметь такую герлфренд, о которой тот всегда мечтал. При этом он избавлен от работы над отношениями, а сами отношения не считаются серьезными. Экономическое давление на студент*ок, очевидно, столь высоко, что они больше не гнушаются капитализацией своих тел / своей сексуальности и рассматривают их скорее как активы, которые они должны удачно использовать. Похоже, возросло и социальное давление в плане обладания определенными статусными символами (такими как люксовые сумки или дизайнерская обувь), раз молодые женщины готовы заниматься проституцией, чтобы купить себе сумку от Chanel или лоферы от Gucci. Для таких папочек существуют специальные сайты, на которых они выбирают себе девушек. Сами же молодые девушки, как говорится в Vanity Fair, специально подчеркивают, что рассматривают подобный обмен (секс за деньги или люксовые подарки) не как проституцию, а как совсем «нормальные сделки», считая, что за их молодость, красоту и сексуальность платится высокая цена. Характерно, что о воздействии подобной «сделки» на психику женщины – на ее чувства и способность строить отношения – статья ничего не рассказывает.

Люксовые яхты

Когда я последний раз, примерно в 1981 году, прогуливалась по набережной Сен-Тропе, там в порту стояли небольшие простые парусные лодки; иногда среди них были чуть более крупные элегантные парусники. Роскошных люксовых яхт, которые стоят там сегодня в ряд, плотно прижавшись друг к другу, тогда еще не было и в помине. Последние, как правило, имеют несколько этажей и возвышаются перед тобой, словно пентхаусы. На террасах, повернутых к набережной, владельцы и владелицы яхт демонстрируют прохожим свою праздную роскошную жизнь, играя в карты и ужиная в окружении прислуживающего персонала. Некоторые прохожие доходят до того, что останавливаются, чтобы понаблюдать за обычно спрятанной от их глаз жизнью богатых. Можно сказать, что набережная в Сен-Тропе чем-то похожа на официальную церемонию встречи со знаменитостями, во время которой люди наблюдают богачей и их ритуалы (якобы) роскошной жизни. Граница между господствующим классом на яхтах и средним классом на набережной обозначается охранниками, которые стоят возле самых крупных яхт. Особенно меня поражает тот факт, что демонстрация богатства и роскоши не вызывает гнева у прохожих. Они будто благодарны за участие в этом спектакле – пусть и на расстоянии. Словно они чувствуют себя частью демонстрируемой ими красивой жизни, всего лишь наблюдая за ней с набережной.

Средний возраст во Франции

На юге Франции частенько можно заметить, что многие пожилые француженки не пасуют перед своим биологическим возрастом. Вместо того чтобы соответствовать стереотипному образу женщины среднего возраста, которая (якобы) попрощалась со своей привлекательностью, они продолжают вести жизнь сексуальной женщины – и делают это совершенно непринужденно. На пляже они лежат в своих откровенных бикини, которые ни за что не променяют на якобы более благопристойные модели купальников. Они отвергают представление о том, что есть какая-то правильная мода для разных возрастов, и на протяжении тридцати лет носят конские хвосты и открытую одежду. Создается впечатление, что эти женщины остались в контакте со своим молодым «я», которое они не оставляют позади, а по-новому форматируют. Молодое «я» остается частью их нынешней самопрезентации. Тут я не могла не вспомнить частые комментарии немецких мужчин (и женщин), что подобное поведение у пожилых женщин выглядит странным. От них требуется, чтобы они одевались и вели себя в соответствии со своим возрастом. Другими словами, общество всё еще ждет от постаревшей женщины, что она себя десексуализирует и будет соответствовать образу женщины средних лет. Меня вдохновляет и очаровывает, что многие француженки на пляже отказываются соответствовать этим сексистским ожиданиям и при этом не борются в отчаянии с процессами старения. Они стали старше и изменились физически, однако во многих аспектах остались самими собой.

Лента новостей

в Facebook[19]

Больше всего внимания получают те посты, которые связаны с реальной жизнью: когда человек фотографируется перед произведениями искусства, на пляже или вместе с партнером. Например, под фотографией из отпуска с правами в руке я сразу же получила сотню лайков. А вот пост о публикации моего текста про Марселя Бротарса на сайте Texte zur Kunst собрал всего лишь тридцать лайков. Когда используешь социальную сеть для саморекламы, например для своих текстов или лекций, то тебя сразу наказывают отсутствием лайков. Но стоит тебе поделиться чем-то (якобы) интимным, как на тебя обрушивается поток одобрения. Поэтому называть Facebook цифровой версией биовласти, лишенной жизни, можно лишь с натяжкой. Чем ближе к жизни посты, тем больше позитивного отклика они получают от так называемых «друзей». Любое селфи, фото из отпуска или фотография еды получат больше одобрения, чем уведомление о грядущей публикации. Особой популярностью пользуются при этом детские фотографии, в частности фото новорожденных. Изображение в соцсети новой жизни регулярно сопровождается потоками восторгов. Однако, даже сообщая о смерти близкого, можно быть уверенным, что ты получишь достаточно участия, ведь, в конце концов, и смерть – часть жизни. Нередко пользователь*ницы указывают свое конкретное местоположение, не ограничивая себя просто названием города. Подобная демонстрация мобильности – часть идентичности сообщества Facebook. Вот почему названия городов так часто сопровождаются лайками. Кроме того, много откликов получают «отфотошопленные» селфи с фильтрами. И даже если человека на них можно узнать с трудом, все хвалят его усилия по созданию образа для соцсети. Facebook – это не про предъявление максимально аутентичной жизни, а про создание узнаваемых инсценировок, которые лишь имитируют связь с «реальной жизнью».

Элюар как художественный агент

Письма Поля Элюара к своей бывшей жене Гале действительно многое объясняют. Прежде всего они показывают поэта, который в русле сюрреалистического идеала «безумной любви» на протяжении многих десятилетий делает объектом своих сексуальных проекций отсутствующую женщину, которая уже много лет живет с Сальвадором Дали. Чем более недоступной она становилась, тем больше он ее идеализировал и тем сильнее клялся в вечной любви. Через эти письма осуществлялись литературные переговоры, так как у Галы часто запрашивали для публикации различные эссе и рисунки Дали. Кроме того, Элюар рассказывал своей любимой Гале о парижских интригах, чтобы включать ее в свою социальную жизнь, несмотря на ее физическое отсутствие. Поразительно, что почти в каждом письме речь идет о продаже произведений искусства. Похоже, Элюар финансировал свою жизнь поэта через торговлю картинами своих коллег-сюрреалистов. В письмах он называл конкретные суммы, которые выручил за продажу или которые намеревался получить. Нередко он писал об объектах, которые еще только предстояло найти или переслать, что делает наглядным весь процесс. Чуть ли не по-братски Элюар делился своей выручкой от продаж с Галой, которая, со своей стороны, также способствовала тому, чтобы у него были заказы. Об общей дочери Сесиль в письмах говорится лишь вскользь, как будто она не играла центральной роли в жизни двух возлюбленных. Из этих писем я узнала, что поэзия Поля Элюара существовала лишь благодаря его деятельности как художественного агента. Ничто не указывает на его критичное отношение к подобной меркантильной работе; напротив, кажется, в его окружении считалось естественным, что бедные поэты держатся на плаву за счет продаж произведений искусства.

Выборы в Берлине

Результаты выборов и прежде всего успех АдГ[20] по-настоящему ужасают. Не могу смириться с тем, что партия, объявившая своей программой расистское и националистическое мышление, получила много голосов не только в земле Мекленбург – Передняя Померания, но и в Берлине. Похоже, другим партиям больше не удается соответствовать потребностям разочарованных граждан и гражданок. Очень часто говорится о том, что так называемые народные партии теперь получают по заслугам за свою неолиберальную политику, за свою готовность отдать бразды правления экономическим обстоятельствам. Однако я думаю, что это путь в никуда – перекладывать ответственность на абстрактную политику. В конце концов, она всего лишь заложница структуры глобального капитализма. В дебатах после выборов политики и политикессы невыбранной большой коалиции постоянно говорили о так называемом берлинском буме: якобы дела у этого города идут намного лучше, чем пять лет назад. Мне кажется, это взгляд на Берлин глазами инвестора. И подобные рассуждения раздражают любого, кто живет в бедных районах, например в Марцане. Там люди не только не ощущают никакого бума, но даже наоборот – не видят для себя никаких возможностей. И разговоры о буме кажутся им циничными. Вместо того чтобы внятно формулировать антирасистскую риторику, многие политики и политикессы постоянно повторяли в последнее время, как полезны беженцы для нашей экономики. Мало того, что этот аргумент содержит в себе неприятный националистический компонент, но он еще демонстрирует функциональный подход. Между делом беженцев объявляют «другими», которых придется терпеть и которым можно остаться лишь потому, что они развивают «нашу» экономику. Размышляя о сложившейся ситуации, я также задавалась вопросом, насколько люди из сферы культуры, вроде меня, – возможно, неосознанно – поспособствовали нынешней поляризации общества (между городом и деревней, образованными и необразованными, «своими» и «чужими»). Ведь, несмотря на объявленный курс на разнообразие, культурная сцена в Берлине всё еще выглядит гомогенной и по цвету кожи, и по классу. В высших школах изобразительного искусства, например в «Штедельшуле», преподавательский и ученический состав стал намного более разнообразным в плане национальностей, однако число учащихся из рабочего класса, по моим наблюдениям, начиная с 1990-х значительно сократилось. А вообще, рыночный сегмент искусства – то есть всё от аукционов до ярмарок – так или иначе принадлежит тому самому «одному проценту» – благосостоятельным и привилегированным, которые в последнее время еще больше ассоциируются с миром селебрити и супербогачами.

Платья моей матери

Сегодня мой брат Георг шлет мне фотографии красивых платьев, платков, ремней и обуви, которые он и его девушка Урсула нашли во флигеле дома моей матери. Прежде чем они раздадут эти вещи, они хотели предложить нам, сестрам, посмотреть на них и, возможно, выбрать себе что-то. Чтобы сделать фотографии, они повесили всё на вешалки, и поэтому можно легко представить, как эти вещи сидели на маме. Среди них есть несколько платьев 1970-х, которые сразу пробуждают в памяти образ моей элегантно одетой матери. Она сразу возникла перед моими глазами в лилово-красном платье-рубашке, которое было на ней в день развода, когда она вернулась домой. И хотя она не рассказала мне тогда, что произошло, по ее импозантному внешнему виду я поняла, что случилось нечто экзистенциально важное. И теперь это платье никогда больше не соприкоснется со своей первоначальной владелицей. Бо́льшую часть этих платьев мама не носила последние годы: она в них уже не влезала. Когда я смотрю эти прекрасные фотографии, на мои глаза наворачиваются слезы: кажется, будто мама в очередной раз ускользает от меня – без прощания, без последних слов, не давая мне шанса объяснить ей мое не совсем простое к ней отношение. Когда она ушла из жизни, нам остались лишь эти старые платья, которые касались ее тела, а теперь, освобождая дом от вещей для новых владельцев, мы должны проститься и с ними. Я счастлива, что не участвую в этом процессе лично; меня ранит сама мысль об этом. Вчера, переходя Кудамм, я содрогнулась от внезапного осознания, что я теперь сирота: у меня больше нет родителей. Теперь мою «родительскую семью» составляют лишь брат и сестра, и наша связь важна для меня сейчас как никогда. Венди Браун говорит в своей книге о том, что из-за растущей неуверенности в завтрашнем дне и возросшего экономического давления родительская семья становится последним пристанищем. И что же, получается, человек лишается этого пристанища, если после смерти родителей бо́льшая часть семьи перестает существовать?

Эмоциональные всплески из-за классической музыки

Я предчувствовала, что этот вечер в филармонии с песнями на музыку Шуберта дастся мне непросто. В программке была заявлена песня Am Tage aller Seelen («На праздник всех душ», нем.), и меня одолели самые тяжкие опасения. Случилось так, как я и предполагала: с первым же тактом я почувствовала глубочайшую боль из-за утраты моей матери, которой я не могла сопротивляться; меня начало буквально трясти изнутри. Как будто музыка обратилась ко мне из потустороннего мира, чтобы я почувствовала всю эмоциональную глубину отсутствия матери. Болевой импульс прошел сквозь мое тело, и я содрогнулась от боли. Классическая музыка сама по себе заставляет меня сильнее чувствовать печаль, так как я непосредственно ассоциирую ее с тем, как моя мать играла на фортепиано, пела, ходила на концерты и как она любила Шуберта. Мама привила мне любовь к классике. Мы часто вместе слушали An Sylvia («К Сильвии», нем.) – одну из самых красивых его песен, которую я теперь постоянно играю и пою у себя дома. Так работает мое горе. И всё же я задаюсь вопросом, что такого есть именно в классической музыке, что она заставляет нас отдаться эмоциям и почувствовать боль, которая буквально разрывает нас. Возможно, это связано с тем, что музыка способна непосредственно сообщать нам чувства. Однако, когда я рассматриваю картины или скульптуры, со мной редко происходят подобные эмоциональные всплески. Сидя в филармонии, я старалась сдержать бурные рыдания, которые, конечно, недопустимы в месте, где мешает каждый шорох, и думала, стоит ли верить песне Шуберта Am Tage aller Seelen, что все мертвые души покоятся с миром. Что касается моей мамы, то тут я в некоторой степени спокойна: я просто чувствую, что у нее всё хорошо. Однако я боюсь, что папа по-прежнему страдает и мучает себя упреками, и так будет, наверное, до тех пор, пока не закончится наш судебный процесс с мачехой. В день перед концертом каменотеска прислала мне фотографию памятника на могилу матери. Существование этого памятника словно официально подтвердило смерть матери: она будет лежать под этим памятником и никогда уже больше не явится миру. Оформление ее могилы фактически завершено, и ее имя, высеченное на камне, теперь служит подтверждением того, что ее тело или то, что от него осталось, теперь там, под землей. Эта мысль также вызывает во мне бесконечную печаль, которая не знает утешения.

Выступление Джеффа Кунса

Выступление Джеффа Кунса в выставочном комплексе KW в Берлине ничем не отличалось от его предыдущих выступлений. Он использовал типичные для него выражения, такие как «доверяй себе» или «поверь в себя», которые превозносят индивидуума и преуменьшают власть общественных структур. При этом он продемонстрировал некоторые из своих работ, с которыми я уже давно хорошо знакома. Однако вечер был весьма интересен и с других точек зрения, прежде всего с социокульторологической: можно было собственными глазами наблюдать, что в Берлине за последние десять лет сложилось своеобразное культурное VIP-сообщество. И припаркованные на Августштрассе лимузины с ждущими в них шоферами, и сама публика подтверждают это наблюдение: состоятельный средний класс, коллекционер*ки, селебрити второго эшелона, а также несколько критик*есс (среди них и я) и журналисто*к. Сообщество, которое имеет славу открытого и доступного, в реальности оказывается закрытым. Об этой непростой попытке отгородиться говорил прежде всего тот факт, что о мероприятии не было объявлено публично, что о нем знали лишь приглашенные гости. Что касается самого пространства, то KW показался мне, как и всегда, неуютным; в большом помещении на первом этаже, превращенном в лекционный зал, было довольно холодно. Последние ряды стульев пустовали, что иллюстрирует падающую популярность Джеффа Кунса. Похоже, он часто выступал с этой речью, поскольку говорил свободно и перемещался по сцене, как Стив Джобс, представляющий новый iPhone. По его выступлению нельзя было сказать, что он презентует свое искусство: с таким же успехом он мог говорить о любом другом продукте. Из-за того, что он выхватывал какие-то отдельные работы из своих серий, именно серийный характер его творчества не получил должного внимания. Кунс обычно создает под одной подписью целую серию произведений, которые потом сопровождаются стратегическими мероприятиями (например, рекламными кампаниями). Как и следовало ожидать, о своем браке с Чиччолиной, об их совместном творчестве, расставании и судебной тяжбе он не проронил ни слова, словно ничего такого никогда не было. Вместо этого он спроецировал на стену фотографию бюста, который говорит сам за себя и изображает целующихся Кунса и Чиччолину. Несмотря на преуменьшение роли Чиччолины в его работе, ее значение всё равно раскрылось в этом бюсте. Также в ходе выступления стало очевидным, что его поздние вещи несколько проигрывают его важнейшим произведениям 1980-х (я имею в виду великолепные работы из серии Banality («Банальность», англ.)). Его новая серия Gazing Ball Paintings («Картины с зеркальным шаром», англ.) говорит, к примеру, о его бесконечном (и чуть ли не наивном) восхищении «шедеврами» истории искусства. Последние были скрупулезно перерисованы его ассистент*ками и снабжены зеркальным шаром, в котором отражается тот, кто его рассматривает, и таким образом он становится частью работы. На сами же канонизированные картины (авторства исключительно мужчин-художников) обращен некритичный и подобострастный взгляд. С психологической точки зрения было интересно, как в конце мероприятия Кунс реагировал на нетактичные вопросы публики, которая, должно быть, оказалась непривычно агрессивной для американца. Один слушатель хотел узнать, как он воспринимает тот факт, что пресса его игнорирует. Другой возмутился тем, что художник умолчал о периоде с Чиччолиной, и это несмотря на то, что возникшая в сотворчестве с ней серия Made in Heaven («Сделано на небесах», англ.) до сих пор весьма популярна. Кунс, однако, не сошел со своего курса, не сильно вдавался в подробности, отвечая на претензии, и продолжил говорить в миссионерской манере о «принятии» и необходимости полюбить себя. При этом чувствовалось, что эта жесткая критика его потрясла и несколько дезориентировала. Он рассказал о своей первой встрече с историей искусства еще в студенчестве и заметил, что, в отличие от многих других художни*ц, смог ее пережить. Стало понятно, что он, в общем-то, до сих пор считает себя выключенным из канона художником-аутсайдером. Вот почему он объявил своим примером для подражания Дали, которого не очень жалуют серьезные искусствоведы, хотя абсолютно напрасно, как я считаю. Возможно, эта идея быть принципиально выключенным из сообщества и есть та самая пружина, которая движет Кунсом, и вот почему в своей работе он так сильно цепляется за признанных художников (таких как Густав Курбе или Пабло Пикассо), стремясь приблизить и свое вхождение в канон. Это распространенный феномен, когда художни*цы с возрастом всё менее критично воспринимают героев истории искусства, и диалог с прошлым становится для них всё важнее. Подобное я наблюдаю и в своей работе. И всё же это простое воспроизводство уже канонизированного оказывается у Кунса поразительно традиционным жестом, который сильно контрастирует с его смелыми ранними работами.

Тележка посреди улицы

Выглянув вчера из окна, я увидела безутешную, но при этом сюрреалистичную картину. Странная тележка двигалась будто сама по себе, и в темноте с трудом можно было различить, что на самом деле эту конструкцию толкал бездомный человек. Конструкция состояла из двух магазинных тележек, соединенных между собой и превращенных в этакий мегатарантас. Так как шел сильный дождь, бездомный мужчина накинул на обе груженные пакетами тележки большой брезент. Он почти полностью скрылся под сооруженной им палаткой, виднелись лишь его ноги, которые толкали этот неустойчивый тарантас вверх по Пренцлауэр-аллее. Особенно поразительным было то, что он двигался по проезжей части, то есть вел себя как водитель, и другие машины обгоняли его. Среди «нормального» уличного движения он со своей телегой превратился в символ глубокой нищеты и бездомности, жизни без укрытия. А сильный ливень продемонстрировал, в каких ужасных условиях живут бездомные люди. Конечно же, ни один водитель не остановился, чтобы предложить свою помощь, хотя перегруженная конструкция качалась из стороны в сторону и готова была в любой момент перевернуться. Эта тележка посреди автомобилей еще раз демонстрирует, как в этом городе по-прежнему сосуществуют сытость и бедность. И даже больше того: проезжающие мимо автомобили отлично символизируют, как быстро люди привыкают видеть крайнюю нищету и бездомность посреди благополучия.

Skype

Использование программы Skype для интервью либо усложняет коммуникацию, либо делает ее вообще невозможной. Постоянно приходится иметь дело с заторможенными реакциями и ответами сво*ей собеседни*цы, поэтому о непосредственной реакции не может быть и речи, как и о том, чтобы перебивать е*е. Собеседни*ца уже в другом месте, говорит дальше, а ты смотришь на е*е застывшее лицо на экране. А еще постоянно прерывается голос, и приходится самой додумывать слова, чтобы на них ответить. Кроме того, невербальные реакции на слова собеседни*цы – взгляды и жесты – также невозможны в полной мере. По всем перечисленным причинам реальное взаимодействие через Skype вряд ли возможно, и нередко разговор состоит из не связанных друг с другом монологов. Можно сказать, что Skype способствует тому, чтобы под интервью начали понимать опрос, а не беседу. Какие-то разногласия едва ли могут возникнуть в рамках такого формата, потому что он усложняет мгновенный обмен репликами. И поскольку Skype подобным образом стремится к отсутствию конфликтов, то о нем часто говорят как о социальной сети, свободной от споров, иерархий и властных отношений. Что, конечно же, вовсе не так.

Расхламление

Сегодня дом моей матери будет освобожден от хлама. Я сама предложила, что сначала мы заберем себе личные вещи мамы, которые нам дороги или которые мы могли бы использовать, а потом наймем фирму по вывозу хлама. Так как никто из нас не может и не хочет делать эту работу, мы нашли наиболее прагматичный и доступный способ, особенно если учесть, что мы все живем в других городах. Однако само по себе слово «расхламление» мне не нравится: оно указывает на присущую этому процессу грубость. Ведь вещи, которые принадлежали моей матери и с которыми она жила, теперь оказались «хламом», их быстро уберут и утилизируют. Любой ценности – эмоциональной или символической – они теперь будут лишены, ведь хлам априори не имеет ценности, и его место – на помойке. В любом случае вряд ли стоит надеяться на какое-то бережное обращение с вещами. Но, похоже, представлять себе расхламление гораздо тяжелее, чем присутствовать при нем. Мой брат, который сейчас там, написал мне, что ему странно наблюдать за процессом. Теперь он стал свидетелем стремительной утилизации жизни его умершей матери. Ее жизненная реальность между тем грубо разложена на кусочки и растаскана по углам. Возможно, мне стоит еще раз пройтись по опустевшему дому, прежде чем его передадут покупателю. Это последняя возможность побывать в доме, к которому у меня такое неоднозначное отношение. И хотя я никогда не любила его и всегда избегала подолгу там оставаться, он всё равно был неосознаваемой, пусть и негативной, точкой опоры в моем внутреннем мире. И если мне больше не нужно бежать из дома моей юности, то откуда мне брать энергию для жизни, ту силу, которую я черпала – как я теперь понимаю – прежде всего из желания отгородиться и отделиться от него? Чем больше я концентрируюсь на своей жизни, тем отчетливее чувствую влияние детского опыта. Всё возвращается ко мне: любовь моей матери к классической музыке, отцовская одержимость порядком, наши отпуска на Балтийском море. И именно теперь, когда меня настигает мое детство, когда мои родители будто оживают во мне – в том числе и благодаря моей дочери, которая так похожа на маму, – их больше нет рядом, и мне не с кем поделиться этими наблюдениями.

Crossfit и bootcamp

На занятие приходит новый фитнес-тренер и заявляет, что сегодня у нас по расписанию круговая тренировка. При этом он сыплет словами новой фитнес-идеологии, такими как «crossfit» или звучащий совсем уж по-милитаристски «bootcamp» («тренировочный лагерь», англ.). Он организовал несколько зон, которые участни*цы тренировки должны пройти: поднятие тяжестей, отжимание или прыжки из положения сидя на корточках. Перед началом он проводит разминку, руководя нами тоном тюремного надзирателя. Мы просто бежим по кругу, а он из-за громкой музыки вынужден выкрикивать команды, словно в армии: на «раз» мы должны прыгнуть, на «два» – отжаться и прыгнуть, на «три» – поменять направление бега. Мы превращаемся в нечто среднее между бравыми солдатами и безвольными овечками, которым указывают, куда идти. В зале звучит какое-то низкопробное мейнстримное техно, в сочетании с криками тренера напоминающее военную муштру. Если в прежних фитнес-форматах главной задачей тренер*ки было мягко скорректировать ошибки участни*ц, то этот тренер делает всё вместе с нами, словно хочет преподнести нам урок: нужно использовать любую возможность, чтобы держать себя в форме. Если кто-то неправильно выполнил команду, то он или она должны (в качестве наказания) встать в центр круга и сделать дополнительное отжимание. Штрафы долгое время были исключены из спортивных курсов из-за критики черной педагогики. И как теперь объяснить возвращение старого доброго кругового тренинга, да еще в таком авторитарно-милитаристском варианте? И почему кроссфит пользуется сейчас такой популярностью? Может, этот «жесткий» тренинг больше соответствует жесткому духу времени, чем помешанная на внимании йога? Из-за беспощадной конкурентной борьбы и нехватки солидарности в обществе сильное и мускулистое тело вновь пользуется спросом. Результатом подобной тренировки должно стать закаленное, готовое к рывку вперед тело, которое невозможно вывести из равновесия. И тот факт, что сегодня вновь находятся люди, готовые добровольно подчиняться орущему на них тренеру-офицеру, тоже требует дополнительного объяснения. Я, к примеру, не смогла заставить себя дальше участвовать в этом курсе. Может, популярность формата bootcamp объясняется тоской по однозначным приказам во времена, когда в рабочей сфере требуется скорее противоположное – инициативность, самостоятельность и умение работать в команде? Возможно, в этом случае тренер, криком приказывающий тебе бежать в другом направлении, выполняет расслабляющую функцию. Не мы принимаем решения, а он за нас, и подобный стиль тренировки (как будто бы) облегчает нашу жизнь в современных экономических условиях.

Непроизводительные производительные сотрудницы