В другом мире: заметки 2014–2017 годов

На примере певицы Карл Маркс показал, что одна и та же работа в зависимости от обстоятельств может быть и производительной, и непроизводительной – то есть и создающей добавленную стоимость, и не создающей ее. Певица, которая поет для себя, – непроизводительная работница. Но в тот момент, когда она начинает петь для антрепренера, который зарабатывает деньги на ее пении, она становится продуктивной работницей. Здесь можно добавить, что в современной сфере услуг производительность работни*цы определяется тем, была ли услуга просто ею оказана и оплачена, или же часть этой оплаты была удержана стоящим выше хозяином или хозяйкой. Я говорю здесь об услугах в салоне красоты. С точки зрения клиентки труд ее мастерки по косметологии не был производительным: клиентка заплатила за него и получила услугу, никакой добавленной стоимости нет. С точки зрения работницы всё было несколько иначе: ей не заплатили за всю ее работу, отчасти она поработала бесплатно, и эту часть денег забирает себе ее работодательница (владелица салона) в качестве добавленной стоимости. Общеизвестный факт: за работу в бьюти-сфере всегда недоплачивают. Поэтому работница будет ненавидеть не свою клиентку, а (скорее всего) владелицу салона, которая зарабатывает на ней деньги, забирая часть оплаты ее труда. Но с точки зрения клиентки ее труд непроизводителен, ведь клиентка ничего не заработала. Именно поэтому между работни*цами бьюти-сферы и их клиент*ками возникает естественная солидарность, так как последние не эксплуатируют первых. И поскольку клиентка и сотрудница не состоят в непосредственных отношениях эксплуатации, они могут вместе обсуждать плохие условия работы в салоне, неудачное управление, высокую текучесть персонала и так далее. Они могут действовать как сообщницы, потому что между ними не стоит никакой «производительной» работы, хотя одна заплатила другой за услугу (пусть и недостаточно).

Речь Каролин Эмке

Речь Каролин в церкви Святого Павла имела большой успех: много раз ее прерывали бурные аплодисменты. По моим наблюдениям, этот позитивный отклик связан прежде всего с тем, что она сумела расположить к себе публику и завоевать ее доверие. Она не просто абстрактно сетовала на возвращение популизма, расизма, сексизма и гомофобии, а рассказала о своем личном опыте. Вместо того чтобы анализировать последние общественные тенденции и их причины, она рассказала о членах своей семьи, в которой всегда кто-то имел двойное гражданство, о своей гомосексуальной ориентации, которую долгое время скрывала от общественности, и о друзьях и подругах, которые не хотят, чтобы их редуцировали до их сексуальной идентичности. Она убедительно продемонстрировала ту самую позицию «против ненависти» [21]. Мне также понравилось, что она невзначай показала свою принадлежность к поколению, вскормленному поп-культурой, – к примеру, когда использовала двойное «Вау-вау!». Однако в ее выступлении я отметила одну особенность, которую часто замечаю у левых (и у самой себя тоже): уверенность в своей правоте и своем превосходстве над другими. Сложилось впечатление, что она стоит на стороне просвещенного, либерального и политически образованного гражданского общества, и это дает ей право решительно отгородиться от тех, кто стоит на другой (неправильной) стороне. В ее словах обнаружилась тенденция к поляризации, когда она словно возвысилась над «плохими» другими, которые лишь пестуют свои обиды и ошибочно редуцируют людей до какого-то их отличия или качества. Вне всякого сомнения, популистов с их речами ненависти, как и приверженцев биологического детерминизма, стало в разы больше, однако изменим ли мы что-то, если будем отчитывать их с позиции своего нравственного превосходства? К тому же и левые не полностью лишены ресентимента и эссенциализма. Чуть больше самоанализа и самокритики пошли бы ее выступлению на пользу и разбавили бы столь свойственное левым чувство собственной непогрешимости. Возможно, еще меня немного задела эта пасторская интонация. Мне сразу вспомнилась протестантская проповедь, в которой общину призывают быть мужественнее и решительнее бороться с ненавистью. И хотя по факту трудно что-то возразить против подобного призыва, ненависть в нем всегда оказывается где-то вовне, принадлежит другим, «плохим», а собственная правота никогда не подвергается сомнению.

Коучинг вместо психотерапии

Книга Мириам Меккель о выгорании весьма показательна в связи с растущей популярностью такого феномена, как коучинг, который конкурирует с более традиционными формами психотерапии. Восхваляемый в книге подход кажется максимально ориентированным на результат и эффект, в то время как традиционная психотерапия – не про измеряемые результаты, а про (не всегда приятную) работу над собой. Психотерапия, кроме того, далека от «быстрой починки», предлагаемой коучингом. Вместо того чтобы как можно скорее вернуть субъект в строй для дальнейшего функционирования в условиях капитализма, она сотрясает его основы. Складывается впечатление, что курс лечения, который Меккель прошла в клинике, не сильно помог ей с самооценкой и, если говорить откровенно, с ее ярко выраженным нарциссизмом. Судя по ее рассказу, в клинике она по-прежнему чувствовала свое превосходство над другими пациент*ками. Также поражает, что ее семейная история упоминается лишь вскользь, словно детские переживания никак не связаны с ее выгоранием и срывом. И хотя в одной главе она говорит о ранней смерти матери, однако их отношения остаются неясными и поразительно безэмоциональными, то есть о психической сложности взаимоотношений матери и дочери здесь нет и речи. Кроме того, любовь Меккель к известной ведущей Анне Вилль тщательно выносится за скобки, будто качество этих отношений также не сыграло никакой роли в ее выгорании. Выходит, вместо того чтобы проработать свои истории отношений и критически посмотреть на устоявшиеся паттерны, Меккель – следуя правилам клиники – ставит коммуникацию с внешним миром на паузу и на протяжении многих дней молчит. Однако это отсутствие диалога с другими вовсе не означает, по крайней мере в ее случае, что она интенсивно разбирается с собой. Поэтому она никак не тематизирует внутренние и внешние импульсы, влияющие на ее поведение. По Фрейду, субъект не является хозяином (или хозяйкой) в собственном доме. Им управляет бессознательное, которое невозможно контролировать. А значит, никто не может быть в полной мере когерентным и владеющим собой субъектом – так, как это представляет нам Меккель. После чтения этого, на самом деле весьма поверхностного, рассказа о выгорании мне стало любопытно, как она изменила свою жизнь после пребывания в клинике. Если верить интернету, Меккель не только не уменьшила рабочую нагрузку, но даже увеличила ее. Еще больше должностей, еще больше ответственности: Меккель теперь не только преподавательница и заведующая кафедрой в университете Санкт-Галлена, что уже само по себе означает кучу административной работы, но и шеф-редакторка Wirtschaftswoche. Поэтому она живет теперь сразу на три города: в Санкт-Галлене, Дюссельдорфе и Берлине. Подобное расписание кажется мне невероятно загруженным и само по себе наталкивает на мысли об истощении.

Назад в Травемюнде

В 1970-х каждые выходные и на все школьные каникулы мама увозила нас (троих детей) в загруженной под завязку машине из Гамбурга в Травемюнде. Во время этих поездок она фактически превращалась в мать-одиночку, так как отец либо приезжал, но участвовал в гонках на яхтах, либо вообще отсутствовал, находясь в командировке. Как ни стараюсь, не могу вспомнить, чтобы он, будучи в Травемюнде, хотя бы один-единственный раз проводил с нами время. Прогуливаясь на днях со своей дочерью по так хорошо знакомой мне набережной и наблюдая за парусниками, я вспомнила, как, будучи ребенком, высматривала папину яхту и бежала по пляжу параллельно с ней, чтобы помахать ему, когда он будет заходить в порт. Даже сейчас любой проплывающий мимо парусник пробуждает во мне прежнюю тоску по вечно отсутствующему, недоступному и потому еще более любимому отцу. И чем дальше он от меня был, тем большим числом проекций я его наделяла. Спустя десятилетия я отыскала нашу старую отпускную квартиру в районе Штрандреддер и приехала туда вместе с дочерью. Она расположена в довольно обветшалом многоквартирном доме постройки 1960-х годов, и его теснота меня поразила: в моих воспоминаниях дом выглядел намного просторнее. Когда-то и этот дом, и сад казались мне раем на земле. Однако вместо того чтобы оплакивать этот потерянный рай, который со смертью родителей был утрачен уже безвозвратно, я смогла испытать иные эмоции, заново посетив это место семейного отдыха. Именно присутствие дочери помогло мне не только этот дом, но и весь Травемюнде увидеть в позитивном свете. Во-первых, теперь я могу соединить это место в своем сознании с дочерью, наполнить его новыми ритуалами (мы вместе рвали яблоки, ездили на пароме, собирали красивые камни). Во-вторых, я осознала, сколько труда на самом деле требовал от мамы подобный вид отпуска. Она ходила за покупками, резала нам фрукты на пляж, прибирала квартиру, готовила еду и так далее. И впервые в жизни я подумала об этом не как о чем-то само собой разумеющемся, а с запоздалой благодарностью. Кроме того, моя дочь заметила, что мое детство было весьма привилегированным с материальной точки зрения, так как нам, в отличие от нее, разрешали каждый день покупать мороженое или сосиски в слоеном тесте. Я попыталась ей объяснить, что материальное благополучие значит меньше, чем эмоциональная поддержка со стороны родителей. Мама в моих воспоминаниях была измотана бытом с тремя детьми и отсутствием помощи от мужа. По утрам она нередко не могла заставить себя встать с постели, а меня отправляла купить продукты для завтрака, чтобы поддерживать внешний образ упорядоченной семейной жизни. При этом я помню ее однозначное желание развлекаться со своей тамошней подругой: например, они ходили с ней в казино. С одной стороны, она была перегружена, а с другой – слишком занята собой, чтобы интересоваться нашими делами. В отличие от современных детей, мы днями напролет пропадали на улице и были предоставлены сами себе; мы воспринимали это как большую свободу и наслаждались ею. И это чувство свободы вновь настигает меня здесь, и вот я уже планирую приключения с моей дочерью – походы в горы и экскурсии. И так как настоящее окрашивает Травемюнде из прошлого новыми красками, то он имеет все шансы стать местом силы, пусть и несколько с опозданием.

Преимущества дальнозоркости

Тот факт, что у большинства людей в возрасте пятидесяти лет развивается дальнозоркость, имеет свой тайный смысл. В зеркале перед нами предстает обманчиво гладкое лицо, и нам не приходится сталкиваться с жестокой реальностью старения. Поэтому дальнозоркость имеет эффект фильтра или диффузора, который подсовывает нам изображение гладкой и мягкой кожи, в то время как в реальности там уже давно залегли глубокие морщины или даже складки. Перед зеркалом мы встречаемся со своим прежним, привычным образом, который кажется к тому же вполне приемлемым, ведь мы – несмотря на идущие годы – чувствуем себя по-прежнему молодыми. Гораздо легче идентифицировать себя с этим слегка расплывчатым, но знакомым «я» и таким образом поддерживать свое самоощущение. Выходит, что дальнозоркость гарантирует некую стабильность самооценки. Это требует определенного мужества – увидеть в своих чертах следы жизненных тревог и разочарований. Первые внешние признаки разрушения своего тела – например, межбровная складка или морщины вокруг рта – могут действительно шокировать, и от этого нас защищает дальнозоркость. Она позволяет нам на протяжении многих лет сохранять привычный образ себя, оберегая его от фактических временны́х и телесных изменений.

Дональд Трамп – президент

Сегодня утром, прочитав о результатах выборов, я сразу разослала эсэмэски друзьям и подругам. После этого мне пришлось написать им еще несколько эсэмэсок, чтобы убедить их, что это не шутка. Похожей была ситуация и в Сети: на новостных сайтах рядом с информацией о результатах выборов стояла приписка, что это не сатира. Очевидно, никто не может поверить, что такой агрессивный и импульсивный спекулянт недвижимостью с сексистскими и открыто расистскими взглядами стал президентом Соединенных Штатов Америки. Кажется, даже его команда и сторонни*цы не были к такому готовы. А что, если успех движений, предшествующих тоталитаризму, всегда оказывается неожиданным и видится поначалу фарсом? Похожая ситуация была с Брекситом: в день результатов референдума мы также не верили своим глазам. Ни СМИ, ни знакомые мне англичан*ки не предполагали, что большинство проголосует за выход. В дни перед событием мы все пребывали в обманчивой уверенности, что самое ужасное не произойдет. Однако, в отличие от Брексита, победа Трампа вовсе не является плохой новостью для экономики, хотя ненависть к истеблишменту в обоих случаях была одной из движущих сил. Брексит сразу ослабил английский фунт, и теперь космополитические элиты, такие как врачи, банкиры, музейные куратор*ки и другие, просто уезжают из страны. А вот Трамп обещает богатым налоговые послабления, что положительно отразится на экономике США. В то время как Брексит плохо сочетается с неолиберализмом, Трамп еще сильнее его разжигает. Однако в обоих случаях часть радикальных левых заняли позицию, которая кажется мне проблематичной. С одной стороны, я понимаю, что левые не могут поддерживать идею оставаться в ЕС: им не нравится сомнительная европейская политика жесткой экономии; я также понимаю, что они не хотят безоговорочно поддерживать неолиберальную политику Хилари Клинтон. С другой стороны, поддержка, к примеру, Тимоти Джеймсом Кларком «выхода из ЕС» или описание Славоем Жижеком победы Трампа как долгожданного апокалипсиса показывают, насколько такая позиция становится фатальной. Между таким квазифашистом, как Трамп, и такой либеральной политикессой, сотрудничающей с корпоративной элитой, как Клинтон, конечно, стоит выбирать Клинтон – хотя бы из соображений гендерной политики. Как первая женщина-президент она бы гарантировала гендерное равенство в Конгрессе и добилась бы, чтобы половину в нем составляли женщины. Чрезмерное злопыхательство в ее адрес было вызвано, по моему мнению, прежде всего мизогинными настроениями среди мужчин, боящихся потерять свои привилегии и готовых на всё, чтобы этого не допустить. Даже если ради этого придется голосовать за Трампа.

Kindle vs бумажная книга

Вот уже несколько месяцев я пытаюсь читать беллетристику на читалке Kindle. Не последнюю роль при принятии этого решения сыграл тот факт, что я устала таскать с собой в поездки тяжелые книги. Поначалу мне показалось освобождающим иметь при себе небольшой гаджет, в который можно сразу закачать книгу, как только она появится в электронной версии, что, к сожалению, происходит небыстро. Однако для человека, который на протяжении многих лет работает с печатными книгами, Kindle довольно скоро превращается в проблему. У меня вышло так, что прочитанное на этом гаджете не задерживается в голове, словно я лишь вобрала в себя написанное, но не усвоила и не проработала по-настоящему. И возможность подчеркивать важное ничего тут не меняет: я привыкла запоминать отдельные предложения и абзацы визуально, через их расположение на странице. Для моего восприятия также важны переплет, оглавление и графика. Когда же я читаю книгу в электронной читалке, то легко теряю ориентацию и поэтому не могу следовать своей привычной рутине. Прочитанное не запоминается, а растворяется в цифровом пространстве, и я не могу ссылаться на него или цитировать. Возможно, это всего лишь вопрос привычки, и мне нужно решительнее отказаться от любимых способов работы с текстом и постараться найти новые. Однако меня также нервирует смотреть перед засыпанием на экран: исчезает успокаивающий эффект, который обычно возникает при листании страниц напечатанной книги. По ощущениям, я как будто продолжаю сидеть за своим компьютером, лежа в постели, а прочитанное вряд ли запомнится.

Сеть как метафора

Нынешняя популярность понятия «сеть» как метафоры для описания общества связана, по моему мнению, с тем, что оно скрывает иерархии, отношения власти и конфликты. Когда мы говорим о «сети», мы предполагаем некую беспрепятственную связь между людьми, хотя в реальности между ними царит неравенство и напряжение. Поэтому как слово, описывающее социальное взаимодействие, «сеть» совершенно не подходит. Однако привлекательность метафоры «сеть» прежде всего в том, что она также предполагает размытые переходы – например, между субъектами и объектами. Лишь на примере общества как «сети» Бруно Латур смог объявить объекты действующими лицами, смесью из объектов и субъектов, «актантами». В обществе-сети ничто не имеет четких границ, так как объекты могут стать субъектами. В такой сети размытых переходов критика оказывается излишней, вот почему у Латура она не находит себе места. Ведь для критики важны различия и границы, которые в рамках сети становятся избыточными. Поэтому если все-таки при описании общества важно опираться на понятие критики (и есть необходимость в дифференциации), то его не следует рассматривать через метафору сети.

Дуглас Кримп и его книга Before Pictures

Это одновременно творческая биография, критика художественной критики и взгляд на распутный Нью-Йорк 1970-х и 1980-х. Кримп часто цитирует длинные пассажи из собственных искусствоведческих текстов, что читается довольно тяжело. Однако интересно, как он дополняет и корректирует свои прошлые выводы с высоты прожитых лет. Очевидно, ему важно не объяснять свою теорию искусства или критику, а подвергнуть свои прошлые изречения ретроспективному пересмотру. Про личное, семью или сексуальные отношения Кримп говорит лишь в общих чертах, не вдаваясь в детали. При этом большое внимание уделяется отдельным сферам его интеллектуальной биографии. Например, он подробно рассказывает о том, какое большое значение сыграл в развитии его эстетических предпочтений танец, а именно классический балет. В отличие от Пати Смит, которая в своей книге «Просто дети» создала что-то вроде социального портрета нью-йоркского андеграунда, Кримп фокусируется на своих старых эссе, которые он комментирует и с которыми время от времени даже спорит. Интересно было прочитать об особенных условиях легендарной выставки Pictures («Картинки», англ.), курировавшейся тогда Кримпом, хотя задачи выставки он не проясняет. Кримп явно пытается как-то компенсировать то, что некоторые художни*цы не были приглашены, поэтому подробно рассказывает, к примеру, про работы Синди Шерман. Занятно, как он ставит на место Ричарда Принса. Кримп говорит, что не приглашал его на выставку, хотя тот утверждает обратное. Однако как интеллектуал Кримп остается в своей книге неуловим. Возможно, так кажется из-за ее структуры, при которой Кримп часто теряет нить повествования, и поэтому невозможно отнести книгу к какому-то определенному жанру.

Идеализируя прошлое

Доверять своим воспоминаниям на самом деле нельзя. Я, к примеру, всегда была уверена, что родители не сильно участвовали в моей жизни во время учебы в школе и университете. Теперь же среди бумаг, доставшихся мне после смерти матери, я обнаружила нашу переписку, в которой она регулярно дает мне советы по поводу университета, а я, со своей стороны, в деталях рассказываю ей о том, что мы обсуждали на семинарах. А во время моей учебы в школе она состояла в родительском комитете, о чем свидетельствуют ее письма, адресованные другим родителям. Ей хотелось изменить ситуацию с математикой, и поэтому она писала свои предложения, что можно придумать дома, чтобы превратить этот нелюбимый предмет во что-то более увлекательное. Но только я совсем ничего не помню о подобных инициативах моей матери. И я полностью забыла о нашей переписке во время моей учебы в университете. А вчера сестра показала мне фотографию с похорон бабушки, на которой я стою рядом с матерью, отцом, братом и сестрой. И это фото окончательно вывело меня из равновесия, так как по моим воспоминаниям меня вообще не было на этих похоронах, из-за чего я до сих пор чувствую вину перед бабушкой. Какую функцию выполняют подобные пробелы в памяти для нашей психики? Они нужны нам, чтобы поддерживать определенные нарративы, которые охраняют наш образ себя (чувство покинутости или вины)? Взглянув на эти фотографии с похорон бабушки, я также осознала, что мы чуть ли не до мелочей воспроизвели их в маминых похоронах: та же церковь, та же могила и позже тот же ресторан, в котором в 1985 году мы проводили поминки бабушки. Но во время самой церемонии я не заметила никаких перекличек: я словно впервые оказалась во всех этих местах. Моей матери было пятьдесят, когда умерла ее мать; мне было на два года больше, чем ей, когда умерла она. Выходит, сейчас я старше, чем моя мать на фото с похорон бабушки, и в это верится с трудом. Вывод, который я сделала после всех этих находок в маминых вещах, звучит так: воспоминания обманчивы не в последнюю очередь потому, что их главная задача – поддерживать центральный внутренний нарратив. И хотя возникновению моих чувств – чувств одиночества и вины – способствовали конкретные события и ситуации во время моей учебы, реальность была, очевидно, несколько сложнее.

Татуировки

Вчера я долго разговаривала с одной юной женщиной, руки и декольте которой покрыты плотным ковром татуировок. Она рассказала мне, что татуировками украшены также ее плечи, живот и бедра. Татуировок пока нет лишь на спине и голенях, но вскоре это изменится. Я спросила ее, почему сейчас так много молодых девушек и мужчин делают татуировки. На занятиях йогой, к примеру, редко встретишь людей с кожей без рисунков. Она объяснила мне, что ее татуировки являются результатом эстетической концепции, которую для нее придумал ее татуировщик – художник, как она подчеркнула. У каждой татуировки есть свое значение, и она ощущает себя коллекционеркой произведений искусства, которая носит коллекцию прямо на своей коже. Тут я возразила ей, что ее татуировки, в отличие от произведений искусства, напрямую зависят от владелицы, и их ценность не растет с годами, а, наоборот, падает. С этим она согласилась, но добавила, что любит тату именно за то, что они на всю жизнь. Нередко ее близкие, например мать, предостерегали ее, что теперь ей придется всю жизнь ходить с одними и теми же рисунками; однако подобная перспектива ее не пугает, а радует. Татуировки символизируют для нее непрерывность, в отличие от ее жизни, в которой отсутствуют цельность и стабильность. Тату обещает ей долгосрочность и надежность, которых ей так не хватает в реальности, становящейся всё менее подконтрольной. Кроме того, она объяснила мне, что с тех пор, как она сделала татуировки, она стала больше «чувствовать себя собой». То есть лишь когда ее естественный атрибут – кожа – покрылся «чуждыми коже мотивами», она почувствовала себя по-настоящему аутентичной и целостной. Чем она еще раз доказала, что определенная степень отчужденности есть условие для подобных экспериментов. Она рассказала также, что боль во время нанесения татуировки сделала ее сильнее: она знает теперь, что способна выдержать. Выходит, что прежде всего пограничный опыт – преодоление телесной боли – позволяет ей почувствовать свой потенциал. Она поведала мне о своих будущих планах сначала покрыть тату голени, потом спину, и я поняла, что она успокоится лишь тогда, когда всё ее тело скроется под татуировками. Вот почему ей нужен мастер тату: чтобы почувствовать себя под его влиянием, чтобы узнать о собственной силе и в буквальном смысле избавиться от старой кожи.

Приносит ли это радость?

Столь много обсуждаемая сейчас в лайфстайл-прессе книга «Магическая уборка» Мари Кондо является, с моей точки зрения, настолько же бредовой, насколько полезной, но в первую очередь симптоматичной для нашего времени. Ее советы по уборке восходят к анимистическим представлениям о том, что вещи живут своей внутренней «жизнью». Она выступает за то, чтобы встречать вещи, словно человека. Каждый предмет в хозяйстве нужно внимательно рассмотреть и лишь потом принять решение, выбросить его или найти для него особое место. То есть Кондо проповедует что-то вроде любовных отношений с безжизненными объектами, которые стоит либо продолжить, либо закончить. По ее мнению, нужно не просто время от времени расставаться с хламом, но один-единственный раз по-настоящему провести уборку по ее системе, которая – как она обещает своим читатель*ницам – сообщит новый взгляд на жизнь. Ее книга нацелена на западную аудиторию: благодаря уборке и сортировке в своих заставленных вещами квартирах люди должны вновь обрести (фантазийное) чувство контроля над своей жизнью. По моему опыту, этот психологический эффект уборки действительно существует. После нее мы чувствуем себя более упорядоченными, легкими, как будто лучше понимаем свою жизнь. В связи с тем, что квартиры в крупных городах становятся всё меньше (и всё дороже), Кондо, по сути, призывает своих читатель*ниц подстроиться под эту неприемлемую ситуацию и просто избавиться от бόльшей части своего имущества, прежде всего от одежды и книг. В качестве метода отбора она предлагает поразмыслить, приносит ли та или иная вещь радость. Словно размещенные в шкафах и на полках вещи – это люди, и нужно разобраться, хорошо ли нам с ними и привносят ли они в нашу жизнь тепло. Я воспользовалась этим методом и обнаружила, что, задавая себе этот вопрос, действительно легче расставаться с вещами. Дурацкие подарки, от которых вы раньше не решались избавиться, теперь можно выбросить с легким сердцем. К сожалению, для книг у Кондо нет отдельного метода; мысль, что книги могут быть рабочим инструментом (например, для ученой), не приходит ей в голову. Поэтому она советует избавиться как минимум от двух третей всех книг. Если бы я так грубо обошлась с моей библиотекой, то мне пришлось бы отказаться от моего способа работы с прочитанным. Передача одежды, например детям или нуждающимся, также у нее не предусмотрена. Вопрос, который я регулярно себе задаю, – а не подойдет ли однажды мой гардероб дочери – для Кондо является всего лишь откладыванием решения проблемы. Ведь вместо того, чтобы избавиться от вещей, их можно нечаянно сохранить. Но, кажется, с одержимостью уборкой эта книга несколько перегибает палку. К примеру, Кондо уверяет «последователь*ниц» ее метода, что их жизнь сразу улучшится, как только они избавятся от «вещевого шума». Она предлагает фокусироваться лишь на микроуровне – на доме, негласно исходя из того, что с макроуровнем всё равно ничего не поделаешь. В ситуации, когда большинство смирились с тем, что в обществе они ничего не в силах изменить, Кондо советует им предпринять радикальные изменения у себя дома. Всю бунтарскую энергию нужно направить на собственный дом, который нужно бессердечно опустошить, как будто частная сфера никак не связана с социальной реальностью. В самом конце Кондо предлагает разобраться с семейными архивами (такими, как фотографии или письма), так как – по ее мнению – с ними легче расстаться, когда уже понимаешь суть предложенного ею метода. Даже воспоминания подвергаются у нее жесткой сортировке, как будто можно жить только здесь и сейчас. Я рада, что мои родители не выбросили и не утилизировали всё подряд по методу Кондо, а сохранили мои письма и подарки, которые сегодня не просто меня радуют, но и позволяют мне по-новому взглянуть на собственное детство. Несмотря на критику, я решила разобрать по методу Кондо кухню и отобрать вещи, от которых не исходит никакой радости. И, конечно, я много чего нашла; итог стоит теперь на моем кухонном столе. Однако я не собираюсь выбрасывать эти вещи с типичной для Кондо яростью: я лучше отдам их людям, которым они, возможно, пригодятся.

Потеря свидетельницы

Когда умирает мать, умирает свидетельница твоего раннего детского опыта. Это верно прежде всего для патриархальных семей вроде нашей, где за детей отвечала только мать. И наши болезни, и дни рождения отца никак не касались. А теперь у моей дочери ветрянка, и высока вероятность заразиться, а я больше не могу спросить у матери, болела ли я в детстве ветрянкой и прививали ли меня от нее. Брат с сестрой младше меня и не помнят. В такие моменты мне становится ясно, что мама фактически забрала мое раннее детство с собой в могилу. Она – единственная свидетельница этого жизненного этапа, и я больше не могу расспросить ее о нем.

Дочь мертвых

Сегодня преподавательница йоги рассуждала о разнообразии ролей. В современном обществе у нас их слишком много: роль дочери или сына, возможно, у кого-то роль матери или отца, роль работницы или работника и так далее. При упоминании роли дочери я невольно задалась вопросом, а не потеряла ли я эту роль со смертью родителей? И хотя номинально я всё еще дочь, однако сейчас, когда они оба умерли, я фактически являюсь дочерью двух лежащих (и гниющих) в могилах тел, и это кардинально меняет ситуацию. Ведь у меня нет никого, по отношению к кому я бы могла активно разыграть свою роль дочери. Это верно и в обратную сторону: у меня нет человека, который бы так за меня радел, как в идеальном случае должны радеть за дочь родители. И хотя вполне может быть, что мои мертвые родители в виде своего рода духов продолжают принимать участие в моей жизни, что я даже время от времени чувствую, с их смертью моей идентичности как дочери пришел конец. Я больше не могу «запрыгнуть» в роль дочери, как, например, делала раньше, бывая у родителей. Я теперь не дочь, а «всего лишь» мать своей собственной дочери, которая тоже меня когда-нибудь потеряет и пройдет через тот же дезориентирующий опыт. Также и ей, когда она столкнется со смертью родителей, покажется, что она потеряла компас, свою «навигационную систему», как удачно выразилась Дебора Леви. Сейчас я смотрю на потерю родителей только как на негативное событие, хотя конец роли дочери сулит и хорошее: можно наконец покончить со своей незрелостью и взять на себя «ответственность за свою жизнь», как это звучит в терапевтическом дискурсе. Однако с этой ответственностью связано и «отражение-в-самом-себе», которое сейчас меня несколько пугает, так как никто не сможет так отражать меня, как это делали родители.

Пресс-конференция Трампа

Во время своей первой пресс-конференции Трамп выглядел одновременно невероятным и отталкивающим. Мне пришлось буквально ущипнуть себя, чтобы поверить, что я наблюдаю за реальным событием, а не смотрю телешоу, в котором пародируют Трампа. Особенно меня ужаснуло, что заявленные им экономические меры так похожи на фашистские программы: налоговые послабления для компаний, чтобы те оставались в стране и/или возвращали переданные на аутсорсинг предприятия и создавали таким образом новые рабочие места. Все эти меры, конечно же, работают в националистическом ключе. Как нацисты называли прессу «лживой» (Lügenpresse, нем.) и клеветали на нее, так и Трамп дал присутствующим журналист*кам почувствовать свое презрение. На вопрос о постправде в собственной политике он просто перевел стрелки и вместо ответа попросту бросил журналисту CNN: «Вы – фейковые новости». Эта тактика – обвинять политического соперника в том же, в чем обвиняют тебя, – тоже была популярна у нацистов. Чистым блефом считаю выступление адвокатессы в конце пресс-конференции, которая якобы была нанята им, чтобы подтвердить, что между его президентством и его компаниями – империей Трампа – не возникнет конфликта интересов. Какое-то бесчисленное количество папок, вываленных на стол, словно бутафория, должно было продемонстрировать, что множество бюрократов прямо сейчас интенсивно работают над преодолением конфликта интересов. Сразу вспоминаешь ребенка, который с гордостью хвастается своей башенкой из кубиков. В какой-то момент Трамп начал абсурдно утверждать, что обязал себя не говорит с детьми о бизнесе, который те ведут от его имени. Этот обет молчания кажется особенно смехотворным, если подумать о том, что его дети, конечно же, выиграют от того факта, что их отец стал президентом Соединенных Штатов, а Трамп, безусловно, и дальше будет в курсе всего, что дети делают с его бизнесом. Симптоматичным и особенно протофашистским видится мне то, что он никогда не аргументирует, а ведет свою политику аффектов. Ему в конечном счете важно лишь, кто в его глазах «классный парень», то есть нравится ли ему кто-то как человек и нашел ли он с ним общий язык. Все международные отношения сведутся в таком случае к вопросу чистой симпатии. Трамп, как и все деспоты до него, использует для собственной политики аффектов прогрессивные медиа. Свои остроты он публикует в Twitter – одной из самых передовых социальных сетей, а Адольф Гитлер в свое время использовал передовые для своего времени технологии радио и кино. То, что политика Трампа в первую очередь зависит от таких настроений, как обида или гордость, заметно даже по его мимике, которую потрясающе копирует в своих пародиях актер Алек Болдуин. Как и герой известного фильма «Образцовый самец», Трамп сжимает губы и вытягивает их трубочкой, из-за чего его лицо кажется более моложавым. С одной стороны, это модельное выражение делает его образ совершенно гротескным, с другой – оно на сто процентов отвечает законам культуры селебрити, продуктом которой он и является.

Ричард Принс: «Это фейковое искусство»

После того как Ричард Принс заявил, что больше не является автором картины, которая принадлежит сейчас Иванке Трамп и основана на ее фото из Instagram, мир искусства содрогнулся воплями ликования. Критик Джерри Зальц первым назвал жест Принса примером для подражания: вот так, по его мнению, художни*цы могли бы выражать свой протест против Трампа. Однако я считаю, что ситуация несколько сложнее. Для начала нужно сделать один шаг в сторону и спросить, почему Принс вообще сделал подобный портрет Иванки Трамп. Как он утверждает – а ему, конечно, нельзя безоговорочно верить, – этот портрет заказала сама Иванка через своего арт-агента. То есть речь идет о какой-то досовременной форме искусства на заказ, на которую Принс удивительным образом согласился. И, как он рассказывает дальше, среди многочисленных фотографий Иванки Трамп в Instagram он наткнулся на мотив, который его убедил. На этом фото она сидит в белом махровом халате и делает селфи в окружении двух (не белых) стилистов, которые укладывают ее волосы. И когда Принс отказывается от авторства картины, основанной на этой фотографии, и обозначает ее как «фейковое искусство», то он имеет в виду ее отца Дональда и его легендарное высказывание «Вы – фейковые новости». И хотя в истории искусства уже не раз бывало, что художни*цы отзывали свое авторство (например, Роберт Моррис отменил эстетическую ценность одной из своих работ 1963 года, опубликовав «Положения об эстетической отмене» (Statement of Aesthetic Withdrawal, англ.)), однако любая попытка отменить эстетическую ценность работы (как у Морриса) или отозвать авторство (как у Принса) лишь позитивно сказывается на повышении стоимости данного произведения. Подобный рост ценности предстоит пережить и портрету Иванки, особенно если учесть появляющиеся вокруг него истории и легенды. Попытка Принса лишить портрет авторства приведет лишь к его удорожанию, и, конечно же, он еще надолго останется в сознании людей работой Принса. Но в моменте ее автору как будто важнее обозначить символическую дистанцию от Трампов, и это, конечно, его право. Чтобы подчеркнуть серьезность своего решения, Принс якобы перевел Иванке обратно полученные от ее агента тридцать шесть тысяч долларов. В своей попытке откреститься от Трампов, а вместе с ними и от консервативной сферы республиканцев Принс не замечает, что граница между миром искусства для избранных, к которому он принадлежит как успешный на рынке художник, и этой консервативной политической средой довольно размыта. И нужно исходить из того, что многочисленные работы Принса коллекционируют и будут коллекционировать те, кто поддерживает Трампа. Кроме того, Принс находится в привилегированной позиции: он в состоянии вернуть заплаченные за картину деньги. Это привилегия, которую подразумевает подобный жест и которую он не замечает. Конечно, его символическое дистанцирование от Трампа – это лучше, чем ничего, однако основывается оно на личной попытке «откреститься», которая не замечает структурных перекличек между миром искусства и миром Трампа.

Операция на пальце ноги

Пока я беспомощно лежала на операционном столе, мои мертвые родители властно ворвались в мое сознание. Это была регрессивная потребность в защите, которую я обнаружила в этом практически обморочном состоянии, а также моя близость к смерти. И хотя в моем случае не решался вопрос, жить мне или умереть, я тоже (как и они в самом конце) оказалась во власти врачей. Даже во время анестезии и без возможности действовать, даже полностью зависимая от хирурга, решающего судьбу моего пальца на ноге, – даже в такой экстремальной ситуации мне трудно обрести мир с отцом, в то время как о матери я думаю с любовью и теплотой. С одной стороны, опыт уязвимости во время врачебных процедур повышает мою эмпатию к страданиям папы, который провел последние месяцы жизни в самых разных учреждениях в гораздо более плохом состоянии – без возможности говорить и глотать. С другой стороны, сочувствуя ему и стремясь к прощению, я одновременно не могу не думать о его предательстве по отношению к нам, детям, когда он лишил нас наследства и оставил с враждебной мачехой, которую он выбрал себе в жены, а теперь привел в нашу жизнь. Эту борьбу из близости и разочарования больше нельзя разрешить положительно, так как он мертв. У этой истории больше нет шанса на хеппи-энд. Я должна продолжать жить с амбивалентностью по отношению к мертвому отцу и не могу надеяться на какой-то разговор или знак от него, который бы избавил нас обоих от этой ноши. Его предательство осложняет мое горевание, ведь оно постоянно прерывается вспышками безграничной ярости и разочарования. Как это ужасно.

Противоречия Франсуазы Саган

На телеканале ARTE я недавно посмотрела документальный фильм о Франсуазе Саган. Ее роман «Здравствуй, грусть» (1954) был в свое время для меня – подростка 1970-х – настоящим сексуальным откровением. Никогда мне не позабыть эту наполненную гомоэротизмом атмосферу дома на юге Франции, который она так подробно описывает в книге. Тогда я еще ничего не знала о ее социальном положении в среде, в которой – как показано в фильме – она была исключением. К примеру, в сфере книгоиздания, где ее – единственную женщину – окружали мужчины, которые знали, что ей надо делать. Похоже, стать автором бестселлера в конце 1950-х – начале 1960-х женщине было возможно лишь тогда, когда она оставалась исключением, и это исключение строилось на отсутствии в системе всех остальных писательниц. Конечно, в подобном структурном законе виновата не сама Саган, но в ХХ столетии в мире изобразительного искусства это происходило постоянно. В одном эпизоде фильма у Саган, уже пожилой женщины, спрашивают, почему она голосует за Франсуа Миттерана, то есть за левого, в то время как сама ведет роскошный образ жизни. Она ответила по-настоящему ловко, что это не обязательно противоречие. Если есть выбор между отдыхом в хорошем отеле или в кемпинге, то любой человек выберет отель, ответила Саган. Кроме того, если кто-то, как и она, любит жить хорошо, то это не обязательно исключает его левые взгляды. Интересно, что она попыталась упразднить это противоречие, вместо того чтобы защитить его как нечто продуктивное, так как – по моему мнению – не сами противоречия являются проблемой, но скорее люди, которые их не выносят, например задавший вопрос репортер. Другому журналисту она напоминает о высказывании Блеза Паскаля, который сказал, что в жизни сначала появляется любовь, а потом успех. У нее же в жизни всё произошло по-другому: успех случился совсем рано, а вот любовь – между прочим, к женщине – много позже. Долгое время Саган, так же как и послевоенного художника Бернарда Баффета, считали всего лишь феноменом из среды селебрити, а ее работы не воспринимали как серьезную литературу. Однако чем размытее становились границы между высокими и низкими жанрами, что происходило начиная с 1960-х, тем больше признания доставалась ее произведениям, хотя различные рецензенты интересовались в первую очередь тем, сколько экземпляров продано. Неудивительно, что и в фильме ее постоянно спрашивают, сколько денег на самом деле она зарабатывает; при этом, похоже, она спускала все заработанные деньги на ветер, поэтому ее преследовали кредиторы. Ее щедрость и любовь к тратам подтверждает тот факт, что она финансировала модный показ своей подруги – модной дизайнерки. Саган вращалась в светских кругах, но печатала свои романы на старой, разваливающейся печатной машинке. В молодости она была похожа на Розмари Трокель, вот почему она кажется мне такой невероятно знакомой.

Обувь без каблука

Из-за операции на пальце ноги я пока должна носить обувь только на плоской подошве. Сейчас, в том числе из-за холода, я ношу удобные угги бренда UGG. И хотя я не отношусь к женщинам, которые регулярно балансируют на высоких каблуках, я частенько бегала по району в обуви на небольшом каблуке, и теперь я вижу здесь существенную разницу. Когда я в сапогах на плоской подошве, весь мир кажется мне огромным. Кругом одни великаны. Я всего лишь на несколько сантиметров ниже, а в некоторых ситуациях меня уже буквально не видят, люди просто смотрят сквозь меня (возможно, кстати, это связано и с моим возрастом). И чтобы не стать совсем невидимой, мне приходится тянуться вверх. Теперь я могу лучше понять некоторых своих подруг, которые во время примерки нового платья встают перед зеркалом на цыпочки. Таким образом они пытаются представить, что они на каблуках, и платье смотрится лучше. Понимая это, я теперь думаю о том, как будет выглядеть моя общественная жизнь, если отек пальца не пройдет и мне придется навсегда позабыть о каблуках. Это будет совсем другая жизнь – жизнь без привычных «выходов в свет»; точнее сказать, мне пришлось бы придумывать другие образы, в которых туфли больше не играли бы роли. Ханна Арендт удачно сказала на эту тему, что в старости мы постепенно перестаем появляться на публике так, как раньше. Выходит, в старости мы оставляем позади свои внешние проявления, чтобы дать слово другим вещам, например собственным текстам и книгам.

Фото на паспорт

Что может быть ужаснее паспортной фотографии, сделанной в соответствии со всеми биометрическими критериями в одной из студий Fotofix? Освещение здесь слишком яркое и подчеркивает все недостатки, делая тебя на годы старше. Лицезрение подобной фотографии может вызвать шок, но я понимала, что таков будет результат, еще во время съемки, когда чувствовала себя крайне дискомфортно. Из-за биометрии я не могла улыбнуться, и на моем лице появилось строгое и злое выражение. Также пришлось убрать назад волосы, которые в обычной жизни мягко обрамляют лицо. Когда я увидела ужасающе отвратительный результат этой процедуры – фото, которое годами будет меня сопровождать в паспорте, я решила взять ситуацию в свои руки. Я нашла фотоавтомат на станции «Александерплац», в котором я долго позировала и пробовала разные выражения лица, пока не получила более приемлемый результат – как минимум, лучше той отвратительной студийной фотографии. Мне понравилось, что автомат предлагает перепроверить фотографию перед печатью и в случае чего сделать новый снимок. Поэтому можно поиграть со своей мимикой в предписанных биометрикой рамках. Короче говоря, я сидела на табуретке в этом плохо пахнущем и грязном автомате до тех пор, пока результат меня хотя бы немного не удовлетворил. И хотя от этой фотографии исходила аура уголовного фото, она всё равно было лучше, чем то, которое превратило меня в стареющую и изможденную женщину, которой я, конечно же, – особенно утром после пробуждения – иногда бываю.

Сон об отце

Сегодня ночью мне приснилось, что мы с папой плывем на лодке под парусом. Из-за сильного ветра и высоких волн лодка всё время кренится, и я чувствую себя неуверенно, как в детстве, когда меня привязывали во время сильного ветра на крейсерском швертботе, чтобы я не упала за борт. Во сне у моего отца было хорошее настроение, и он радостно рассказывал, что Рождество провел в Тель-Авиве вместе с нашей мачехой. То, что во сне всплыл Тель-Авив, неудивительно, ведь я сама поеду туда в ближайшие пасхальные каникулы вместе с Й. Возможно, этот сон – проявление моей вины по отношению к мертвому отцу, который больше не может наслаждаться жизнью и поехать в отпуск, как я. А вот для моего «я» во сне было шоком узнать, что отец совсем не страдал, проводя Рождество без нас. Мы, дети, находившиеся с ним в ссоре, напрасно предполагали, что без нас ему будет грустно в праздничные дни. Этот сон может означать поэтому, что отец чувствует себя сейчас хорошо, а также служить указанием на то, что он отнюдь не всегда страдал в своем втором браке и проживал со своей женой хорошие моменты, когда нас не было рядом. Предпосылкой его счастливой жизни, иначе говоря, было наше отсутствие. В то время как мы мысленно всегда были – и остаемся сейчас – с ним рядом, он выбрал другого человека – свою жену, с которой он даже проводил Рождество – праздник, священный для него в качестве семейного торжества. Еще при жизни он часто в канун праздника улетал со своей женой на юг, о чем нам докладывал слегка обиженным тоном: мол, на вас-то в Рождество всё равно нечего рассчитывать. То есть вместо того, чтобы приложить усилия и собрать нас, он просто сбегал. Я проснулась разбитой, однако впервые за последнее время у меня было чувство, что я наконец-то глубоко спала.

Персональный шопер

Режиссер Оливье Ассаяс в очередной раз показывает в своем фильме «Персональный покупатель», как много он знает о формах существования женщин в цифровой экономике. У протагонистки, замечательно сыгранной Кристен Стюарт, андрогинная походка, которую сегодня культивируют многие модные молодые женщины: чуть шаркающий шаг, плечи наклонены вперед. Стюарт носит в этом фильме только кроссовки, за исключением тех случаев, когда она – несмотря на строгий запрет – встает на высокие каблуки своей работодательницы. Она делает себя «секси» лишь во время примерки, так как в принципе ей запрещено так выглядеть (и это устарело). Одиночество ее жизни показано через постоянно отсутствующего бойфренда, который время от времени звонит ей по Skype. Как и героиня Стюарт, которая покупает вещи для богатой клиентки, он занимается какой-то бессмысленной деятельностью в Омане, правда, чем именно, так и остается непонятным. И хотя он готов с ней разговаривать, очевидно, что он не может выстроить с ней глубокие отношения из-за расстояния между ними. А героиня Стюарт, похоже, уже давно исключила себя из аналогового мира. Пока она совершает покупки для своих клиенток, в ухе у нее торчит наушник айфона, и именно в айфоне она проживает свою настоящую жизнь. Там она находит действительно интересующую ее информацию, например изучает живопись Хильмы аф Клинт, картины которой, как показывает фильм, отлично подходят для экранов, а также ищет сведения об истории спиритических сеансов и медиумов. Можно сказать, протагонистка контактирует с миром исключительно через айфон, именно в нем она существует. В особенности ее болезненно долгая, происходящая буквально в режиме реального времени переписка с опасным незнакомцем отлично представляет современные формы цифровой коммуникации. Чем меньше вероятность того, что мы когда-либо встретимся с незнакомцем, тем интенсивнее и интимнее наше общение. Так же, как и современные культурные работни*цы, персональная покупательница постоянно куда-то едет. Во время путешествий она – как и многие – функционирует на автопилоте: словно сомнамбула, героиня Стюарт покупает билеты, берет кофе в автомате, проходит через охрану в аэропорту или устраивает свой багаж на полке. С айфоном она расстается только на один короткий момент, когда проходит досмотр в аэропорту и кладет его в пластиковый контейнер. Мне особенно понравился фокус камеры на деталях при изображении общества с повышенными требованиями к мобильности. Интересно также и то, как в фильме появляется мода – прежде всего в виде надписей на пакетах, которые по работе везде таскает с собой персональная покупательница. Механически и в спешке прочесывает она шоурумы дизайнер*ок, сотрудни*цы которых уже сделали выборку платьев для своей клиентки. Быстро и не выказывая особого интереса она выбирает то, что ей подходит. И так как в этом фильме она, очевидно, отдает много денег за люксовую одежду – это деньги ее заказчицы, «селебрити высокого профиля», как говорится в одном месте, – то вещи она наказывает настоящим презрением. И хотя она периодически примеряет что-то, вся одежда ей по большому счету безразлична. Презрение, с которым она обращается с вещами, непосредственно связано с тем, что они предназначены для кого-то другого. Подчеркнутое отсутствие интереса к ним также иллюстрирует правило, что и эмоциональная, и модная (и денежная) ценность дизайнерской одежды падает вместе с ее приобретением. Поэтому создается впечатление, что героиня Стюарт с удовольствием выбросила бы купленные шмотки где-нибудь за углом. Их ценность как модного объекта падает с началом сезона, а стоимость снижается с каждым днем. И этот процесс утраты ценности, а также презрение, которым героиня одаривает только что приобретенное, особенно убедительно показаны в фильме.

Чеки для налоговой

Для меня всегда было проблемой собирать чеки для налоговой. Однако страха и ужаса стало значительно меньше с тех пор, как я обставила эту деятельность ритуалами: теперь во время сортировки я уютно попиваю чай; также я решила отводить на это больше времени – например, весь вечер субботы. Кроме того, я обнаружила, что медленный просмотр квитанций врача, чеков за такси, рестораны, книги и путешествия сродни внимательному анализу недавнего прошлого. Есть что-то успокаивающее в том, чтобы с каждым чеком еще раз прожить документируемую им активность, потом отложить ее в сторону и таким образом завершить. С помощью этих квитанций, которые демонстрируют привычки действовать, потреблять, общаться и покупать определенным образом, можно внимательно рассмотреть свою жизнь, и это рассматривание имеет чуть ли не терапевтический эффект. Так как я заново через чеки пересматриваю некоторые события, то создаю некоторую дистанцию по отношению к ним. В моей голове также всё сортируется, и наступает невероятно удовлетворяющая форма спокойствия. Между тем мне нравится собирать чеки за книги, ведь они показывают, что я читала в последние недели. И в конце концов, нелюбимый «разбор для налогов» дает ощущение независимости по отношению к собственной жизни: ее можно ретроспективно упорядочить, и благодаря этому есть надежда, что удастся выбрать для нее более спокойный курс.

Полоски

В летней коллекции 2017 года, в особенности у Balenciaga, но также и у других дизайнер*ок, поразительно вездесущим стал полосатый принт. Огромные рубашки с широкими голубыми и белыми полосками есть практически в каждой коллекции. С этим принтом присутствуют также платья, купальники и сумки-мешки Balenciaga. Эти полоски заставляют думать о маркизах, которые вешают на окна в домах Ривьеры. Они напоминают о радостях привилегированного отпуска на Лазурном берегу. Эти полоски насыщенного цвета окутывают тех, кто их носит, оптимистичным летним настроением. При этом они создают перманентное ощущение курорта или спа, поэтому кажется логичным, что Balenciaga выпустила пальто, по виду напоминающее банный халат, – тоже, кстати, в голубую полоску. В противовес мрачным и депрессивным временам Трампа эти пальто знаменуют возможный побег из угрожающих и безрадостных политических будней в ощущение праздника на море, которое теперь можно воссоздать и вне отпуска. Кроме того, эти расслабленные пальто-халаты символизируют жизнь без забот, отказ от обязанности выполнять постоянную работу. Ведь тот, кто дни напролет носит халат, как правило, сидит дома, никак не соберется выйти на улицу, не говоря уже о выходе в общество или на работу. Полосатые сумки-баулы от Balenciaga морфологически связаны с затасканными огромными дешевыми полосатыми сумками из пластика, из-за чего возникают ассоциации с нынешней драмой беженцев: нередко в таких сумках семьи беженцев перевозят весь свой скарб. А вот дама, которая выбирает люксовый вариант этой сумки, в отличие от беженцев, не вынуждена стать мобильной: она часто ездит на авто и именно поэтому предпочла сумку, в которую можно запихать побольше вещей. И, в отличие от большинства беженцев, у нее есть деньги и дом. Когда она носит такую сумку, то распространяет атмосферу пляжа, словно пренебрегая требованиями современной экономики к мобильности. Хотя то, что полосатые сумки Balenciaga вызывают ассоциации в размахе от отпуска на пляже до миграции, может показаться и циничным. Вездесущая полоска имеет свою традицию и в изобразительном искусстве: ее используют в качестве декоративного элемента, например у Анри Матисса, или как способ институционной критики у Даниеля Бюрена. Очень часто полоски символизируют пристрастие к механическим или промышленным методам живописи, как на картинах Фрэнка Стеллы. Учитывая эту предысторию, можно сказать, что модные сейчас полоски пробуждают воспоминания о фордистском – серийном – способе производства и подтверждают тоску о старом промышленном капитализме, о чем в настоящий момент свидетельствуют Брексит и Трамп. Поэтому в данном рисунке проявляется ностальгия по тому, что давно ушло и чего не вернуть, будь то фантазия о гламурном отпуске на Ривьере или о возвращении промышленного капитализма.

Ирмгард Койн и ее письма Арнольду Штраусу

Если после романов Ирмгард Койн почитать ее переписку с Арнольдом Штраусом, то становится понятно, что ее любимый женский образ позаимствован из жизни. В переписке с бывшим возлюбленным Штраусом она ловко удерживает его внимание и постоянно говорит о деньгах: как и героини ее книг, она зависит от финансовой поддержки мужчин. Ее героини вступают с мужчинами в физические отношения, надеясь, что взамен получат лучшую жизнь. Однако эта надежда в романах Койн регулярно оказывается ложной и приводит к трагическому финалу. На своих протагонистках она четко показывает, что из-за условий, в которых они вырастают, у них нет другого выбора. Необходимость лжи является лейтмотивом как ее книг, так и писем к Штраусу. Постоянные отговорки Койн, должные объяснить возлюбленному причины, по которым она так далеко, являются, как и в ее книгах, ложью по необходимости, которая может спасти ее из бедственного положения. Ложь во спасение иногда может быть – в связи с амбивалентным желанием и внутренней раздробленностью – единственным выходом. Однако, в отличие от своих героинь, Койн не нужно было попадать в зависимость от мужчин, чтобы выжить, так как она могла жить за счет своего письма. Хотя, конечно, для этого письма были нужны определенные условия, и поэтому она не могла последовать за Арнольдом Штраусом в США, чтобы там довольствоваться ролью жены и нахлебницы, ведь это сделало бы ее работу невозможной. В этом отношении ее ситуация похожа на ситуацию Симоны де Бовуар, которая по похожим причинам не хотела переезжать к своему любовнику Нельсону Ольгрену в Америку. А Койн так поразительно точно демонстрирует проблемы женского творчества, которое оказывается зажато между отношениями и требованиями работы, что ее книги до сих пор не потеряли своей актуальности.

Работа горя во время занятий спортом

Меня постоянно посещает печаль во время занятий спортом, особенно в моменты, когда я спокойно лежу на коврике и выполняю указания тренера или тренерки. Глядя вверх, замечая сквозь окно кусочки неба, я не могу не думать о моих умерших родителях и спрашиваю себя, в какой форме они еще существуют и существуют ли вообще. Несмотря на то что сразу после смерти матери я четко ощущала ее присутствие, сейчас мне всё труднее его заметить. С ней не так-то просто вступить в контакт. В подобных ситуациях я испытываю отчаянную потребность хотя бы разок поговорить с ней, ведь нам еще столько нужно обсудить и выяснить. Я не могу смириться с тем, что это невозможно; это требование реальности, к которому я никак не привыкну. Почему мое желание последнего разговора не может быть удовлетворено? Я бы всё отдала за последний разговор с ней, за последнюю встречу. И вот в этой жизни мне это не светит. Дверь в отчаяние, которая в этот момент приоткрывается, снова закрывается, когда я продолжаю заниматься своими делами, – как будто ничего и не произошло. После мыслей о посмертном существовании моих родителей я возвращаюсь обратно в свою жизнь, которая без них иногда кажется мне невыносимой.

Male oscuro

Тот факт, что редакторские замечания составляют примерно половину книги Ингеборг Бахман, поначалу несколько отталкивает. Я также не уверена, что описание снов Бахман представляет для читатель*ниц хоть какую-то ценность, если не сопровождается анализом психоаналитика. А вот письмо Бахман врачам кажется мне потрясающим, особенно в том месте, где она обвиняет психиатрию в том, что та оставляет пациентку наедине с болезнью. По ее мнению, психиатрия дает болезни название, чтобы потом приглушить ее фармацевтикой. И лишь психотерапия интересуется тем, как у пациентки дела и почему она страдает. Записки Бахман показывают, что расставания – в ее случае расставание с Максом Фришем – не только оставляют большой след, но и могут способствовать серьезному надлому, который не всякий человек в состоянии преодолеть. От конца этих отношений она так и не оправилась, если судить по ее запискам. Она воспринимала его как неприемлемое предательство общей интимности. Особенно невыносимым для нее было то, что сразу после внезапного расставания он заменил ее другой женщиной, и та пьет теперь чай из ее чашек. Трагизму этого расставания, пусть и не всегда эксплицитно, посвящены многие строки книги. Именно поэтому я и считаю ее достойной читательского внимания.

Сувенир

Вчера утром со мной произошло нечто необычное. Я, как всегда, проснулась слишком рано, и меня начали преследовать мучительные мысли. И вновь я подумала о смерти моей матери. Для меня невыносимо не иметь возможности получить от нее какой-либо знак, и я начала мысленно жаловаться на это воображаемому собеседнику. Как же тяжело, когда мое настоятельное желание контакта не может быть услышано, когда моя мама остается для меня недоступной. Мое негодование по этому поводу росло, и я взяла в руку книгу, чтобы как-то успокоиться. Чтение всегда помогает мне, когда я взвинченна или безутешна. Это была «История моей жизни» Жорж Санд, которую я достала из доставшихся мне от мамы вещей и оставила у себя на прикроватном столике. Я открыла книгу, и из нее выпала почтовая открытка, которую я прислала маме в 1992 году из Англии. Это была открытка с изображением картины Жана-Оноре Фрагонара под названием «Сувенир» из собрания Уоллеса. На картине изображена женщина в блестящем платье, которая пишет на дереве букву – очевидно, инициал своего возлюбленного. Единственный наблюдатель этой сценой – собака, и именно это, должно быть, сподвигло меня феминистически интерпретировать эту картину для мамы. В коротком тексте на открытке я для начала выражаю надежду, что эта картина ей понравится. Затем я указываю на аллегорию ситуации, в которой писательница не могла рассчитывать на внимание публики, потому что в XVIII веке никто не обращал внимания на женский литературный труд. Поэтому на картине Фрагонара роль публики достается одной лишь собаке. То, что эта открытка – символ общения с моей матерью – попала ко мне в руки именно в тот момент, когда я в отчаянии ожидала от нее знака, заставляет меня думать о высших силах. Какая-то инстанция все-таки хотела утешить меня выпавшей открыткой. Мать положила ее именно в книгу Жорж Санд, которую она, возможно, тогда читала. И теперь я задаюсь вопросом: могу ли я надеяться на подобный знак от моего отца?

Дана Шутц vs Ханна Блэк

Письмо-протест Ханны Блэк, в котором она потребовала устранения с биеннале Уитни картины Даны Шутц Open Casket («Открытый гроб», англ.; 2016) и даже больше – ее уничтожения, напоминает мне политические дебаты об идентичности 1990-х. Только идентичность, о которой говорится в настоящий момент, не множественна, а существенно ограничена цветом кожи, вот почему письмо несколько отличается от тогдашней дискуссии. Художница Кара Уолкер справедливо заметила в ответ на это письмо, что человека определяет не одна какая-то идентичность – расовая или половая – и что человеческую идентичность нельзя полностью перенести на картину. Можно представить много картин, никак не связанных с «идентичностью». Однако, возможно, Ханна Блэк отбросила в сторону подобные рассуждения, чтобы заявить о своем требовании и не дать свести всё к различным дебатам? Возможно, она смягчила бы свои требования, если бы тщательно разобралась с тем, о чем уже говорили до этого. Эмоционально я прекрасно понимаю возмущение Блэк тем, что Дана Шутц использовала в своей живописи знаковое изображение движения борьбы за гражданские права, которое демонстрирует расистское насилие против черных. По моему мнению, проблема не в том, что она использовала фотографию убитого расистами в 1955 году четырнадцатилетнего черного мальчика по имени Эмметт Тилл. А в том, как она ее использовала. В одном лишь факте использования ее нельзя обвинить: в конце концов, белые могут рисовать черных и/или использовать в работе документы, связанные с расизмом. Проблема заключается в том, что особые условия расистского убийства Эмметта Тилла в картине Шутц из-за ее художественного метода просто растворяются. Фотография мертвой головы жестоко убитого юноши в открытом гробу становится в ее картине буквально неким трафаретом, и художница превращает ее в типичную для себя абстрактную зону из грязных смазанных полосок. Когда рассматриваешь измученное лицо на картине, кажется, что художнице оно было нужно, чтобы показать, как она использует коричневую краску и экспансивные штрихи. В то время как Шутц полностью уничтожает контекст своего сюжета и переплавляет его в язык картины, Энди Уорхол, к примеру, в своей картине Race Riot («Расовые беспорядки», англ.; 1964) подчеркивает историческую специфику своей работы тем, что он (и это считывается) использует в своей работе газетные фотографии. Шутц же, напротив, прячет свой объект за абстрактными и фигурными элементами своего художественного языка. Но требование Блэк уничтожить картину является намеренно преувеличенным, и поэтому ее письмо получило много справедливой критики. Вместо того чтобы выступать с политически сомнительными предложениями с привкусом фашизма, было бы намного мудрее предложить дискуссию о картине перед картиной. Снимать ее – тоже плохое решение.

«Я лучше промолчу»

Всё чаще я встречаю гетеросексуальные пары, конфликты которых латентно присутствуют в их коммуникации. Обычно это выглядит так: один из двух – как правило, это женщина – рассказывает историю, которая произошла с ними обоими. И пока она рассказывает свою версию, ее партнер прерывает ее словами: «Я лучше промолчу». Из-за этой много говорящей стандартной формулировки аутентичность изображаемого женщиной ломается. И хотя ее рассказ остается невредим, он оказывается версией, под которой второй партнер не хочет подписываться. Нарратив партнерки теряет свой вес, авторитетность ее слов улетучивается. Вместо того чтобы рассказать, как вещи выглядят с его точки зрения, партнер пассивно-агрессивным способом дает понять, что он не разделяет ее взгляды. Поскольку он многозначительно ничего не говорит, ссоры не происходит. Ссора застревает в латентной фазе, однако ее присутствие четко ощущается обоими. Ничего не комментируя, мужчина тем не менее сигнализирует, что рассказанное партнеркой настолько несущественно, что даже не заслужило изложения подробной противоположной версии. Вместо того чтобы пойти на настоящий конфликт с партнеркой, мужчина ставит большой знак вопроса рядом с ее рассказом, чтобы подорвать ее суверенитет. Лично для меня жесткая ссора лучше, чем агрессивный намек «я лучше промолчу».

GAP хочет быть оригинальным

Компания по производству одежды GAP использует в лондонской рекламе лозунг «I am original» («Я настоящий», англ.), намекая одновременно и на исключительного творца, и на покупатель*ниц, которые объявляются особенными или уникальными, в зависимости от перевода. Местоимение «я» относится здесь и к производителю одежды, и к человеку, который покупает GAP. Оба называются «оригинальными», то есть уникальными и неповторимыми. По сути, это попытка GAP (как и других подобных компаний) приблизиться к настоящему произведению искусства. Одежда, созданная промышленным способом, преподносится как некий художественный оригинал. Особенно удивительным показалось мне, что именно такая компания, как GAP, хочет говорить об оригинальности, ведь это марка, известная созданием базового лука: практичная, спортивная и удобная одежда для всех. И раз теперь марка объявляет свою покупательницу оригинальной, то, похоже, намечается радикальная смена имиджа, который заставит ее навострить уши. Кроме того, подобный лозунг интересен уже тем, что на языковом уровне он объединяет марку и продукт. Если верить ему, то компания так же оригинальна, как и люди, которые носят GAP. И в сочетании с одеждой нормкора, с которой ассоциируется эта марка, ее послание кажется несколько неожиданным. Возможно, кто-то захочет перепроверить ее содержание в одном из многочисленных магазинов GAP.

Пасхальное поздравление Ангелы Меркель

На Facebook Ангела Меркель желает всем «светлой Пасхи» и выкладывает фотографию красивого пасхального букета из ярко-оранжевых тюльпанов. А вот на комментарии под этим постом без ужаса не взглянешь. Потому что оскорбления не прекращаются: Меркель довела «нашу страну» до бедствия, так как пустила в нее преступников, и так далее. Может показаться, что Германия находится на пороге большой катастрофы и гражданской войны, если почитать эти заряженные ненавистью расистские фантазии и сравнить с теми, которые стремятся к большей последовательности и честности. Два лагеря непримиримо стоят друг напротив друга, и нет никакой возможности переговоров. Атмосфера похожа на ту, которую описывал Сигфрид Кракауэр в 1930-е, когда люди постепенно теряли человечность. На месте человечности сегодня снова ненависть к «чужакам» и глубокие обиды против инаковости. На беженцев смотрят как на «проблему», как на кризис, а не как на людей в бедственном положении, которым нужна помощь. Надо прочитать какие-нибудь социопсихологические исследования, которые объясняют, насколько интернет способствует распространению ненависти. Как эта отвратительная нехватка эмпатии стала главным настроением в Германии? Оскорбления Меркель задевают меня сильнее, чем когда-либо (и это при том, что я не являюсь фанаткой ее политики), так как в них содержится большая доля мизогинии, и очень часто женщин во власти оскорбляют лично и целятся «ниже пояса». Состояние «расколотой страны», которое в последнее время использовалось в медиа для описания США или Великобритании, можно уже отнести и к ситуации в Германии.

Жена Макрона

В лайфстайл-прессе сейчас прежде всего обсуждают Эмманюэля Макрона, который женат на Брижит Макрон, женщине, которая старше его на двадцать пять лет и которая к тому же когда-то была его учительницей. Сенсацией представляется не только факт, что она намного старше его, но и та ситуация, что он был ее учеником. Всё это добавляет пикантности, так как указывает на прежние отношения власти и зависимости, что в противоположном случае (при более старшем учителе-мужчине) считалось бы чем-то само собой разумеющимся и не вызвало бы бурной реакции. Однако у Макрона и его жены есть литературные прототипы. Я невольно подумала о «Роберта этим вечером» (Roberte Ce Soir, франц.) Пьера Клоссовски, где описывается подчинение мужчины доминирующей женщиной и различные фантазии о смене ролей, хотя обожествление «сверхсильной» Роберты носит латентно сексистский характер. Обесценивание и идеализация являются двумя сторонами одной медали. В одном из интервью Макрон замечает, что его жена больше всего страдает от мизогинных комментариев и нападок. Он также напоминает, что никто не видит проблемы, когда шестидесятилетний мужчина женится на тридцатисемилетней женщине: всем это кажется прекрасным. Его жена – женщина его жизни, с которой он собирается тесно сотрудничать. В другом интервью, которое я нашла на YouTube, он уверяет, что ей не платят за работу (очевидно, намекая здесь на Фийона и нелегальное трудоустройство членов своей семьи). И на видео показывают, как Брижит Макрон сидит за столом переговоров: похоже, она здесь (неоплачиваемая) консультантка. В другой сцене она помогает ему отрепетировать сцену, жестко критикует его за тембр голоса и требует сделать лучше. Похоже, Брижит Макрон исполняет традиционную роль женщины на заднем плане, которая формирует своего мужчину и вдохновляет его на достижения, однако за эту работу ее никто не чествует. И хотя внешне Макрон показывает недовольство сексистским восприятием пожилой женщины, он одновременно выбирает патриархальную структуру в своем браке, при которой мужчина обладает статусом и общественным признанием, а женщина за его спиной занимается рукоделием. Она может радоваться его успехам, к которым тоже приложила руку, однако не получает за это вознаграждения и официального признания. Кроме того, она финансово зависит от своего мужчины, который в настоящий момент ее обеспечивает.

Успех на рынке и нелояльность

Нередко после рыночного успеха в сочетании с институционным признанием всё меняется. Всё чаще я замечаю, что некоторые художни*цы, о работах которых внезапно все заговорили, отбрасывают прежнюю самокритику и продуктивное сомнение. Они теперь всегда правы, так как кажется, что рынок, а также культурные институты считают их правыми. Противоречия больше не замечаются, более того, они стараются по возможности избегать людей, делающих им справедливые замечания. Вместо этого подобный тип наконец-то пришедш*ей к успеху художни*цы оказывается в поразительно самоуверенной позиции. Также у некоторых художниц моего поколения я могла наблюдать, как они при принятии их в патриархальные структуры рынка искусства переставали быть верными прежним единомышлен*ницам. В тот момент, когда потребность в поддержке коллежанок падает, они начинают ориентироваться в первую очередь на успешных художников-мужчин, место которых они мечтают занять. Это не какая-то другая форма успеха – это успех мужчин, к которому стремятся многочисленные художни*цы (возможно, это для них даже естественно). А тех, кто на этом длинном пути их поддерживал, они частенько оставляют позади. Возможно, они не хотят, чтобы им напоминали, что когда-то были времена, когда дела у них шли не так хорошо и они зависели от поддержки и солидарности коллежанок. А последние видят себя внутри такого сценария на задворках системы, которая объявляет рыночный успех существенным критерием «значимости». Раньше подобная художница реагировала негативно на скрытые сексизмы рынка искусства, однако теперь, когда она твердо сидит в седле, они перестала их замечать. Так как эта система приняла ее, у нее нет больше мотивации критиковать ее. И теперь художница окружает себя богатыми людьми из VIP-круга. И того, что таким поведением она задевает своих бывших подруг, она больше не замечает. С ее точки зрения, она наслаждается заслуженным вознаграждением за многолетнюю работу, и она не допустит, чтобы кто-то отобрал у нее это удовольствие. Кроме того, с приходом успеха на рынке художни*цы показывают свое истинное лицо. Есть те, кто действительно начинает путать значение рыночного успеха со значением своей работы, а есть те, кто в курсе произвольности успеха и не воспринимают слишком серьезно ни свое искусство, ни себя самих. Последние мне, конечно, нравятся больше, но встречаются они намного реже.

Привлекательные работни*цы галерей

В Нью-Йорке, а в последнее время уже и в Берлине всё чаще можно наблюдать, что критерий «хорошей внешности» становится ключевым для устройства в галерею. И прежде всего сотрудницы, которые встречают посетитель*ниц в фойе, соответствуют современным стандартам красоты. Они не только хорошо выглядят, но и источают – в зависимости от специализации галереи – определенный уровень сексапильности и стиля. Как можно объяснить растущее значение этих факторов? Думаю, галереи хотят показать, что держат руку на пульсе в вопросах эстетики в том числе на уровне персонала. По принципу: «Мы выбираем наших сотрудни*ц по критериям эстетической красоты, а значит, демонстрируем наш уверенный вкус и в вопросах искусства». Так же, как и выставляемые работы, сотрудни*цы должны быть в хорошей форме. Получается, есть имплицитная идея, что привлекательность работни*ц галереи метонимически переносится на экспонаты. Таким образом, посетитель*ницам, и прежде всего коллекцинер*кам, предлагают приятный эстетический опыт, чтобы они чувствовали себя хорошо во всех отношениях. Нередко одинокие коллекционеры-мужчины, посещая галереи и музеи, убивают двух зайцев одновременно. Им не только организуют покупку произведения искусства, но и предоставляют контакт с привлекательными молодыми женщинами, с которыми у них нередко завязываются отношения. В сфере искусства много пар, сложившихся таким образом. Для сотрудниц галереи подобная встреча с финансово обеспеченным коллекционером может быть чем-то вроде социального лифта. И теперь они смогут вести роскошную жизнь, о которой прежде знали лишь понаслышке. Раньше они предлагали коллекционерам свои услуги, а теперь поднялись до их уровня и вращаются в среде искусства, которая так или иначе их интересует и в которой они имели (или имеют) профессиональные амбиции. Поэтому получается выигрышная ситуация для всех сторон: галерея в плюсе от использования привлекательной сотрудницы, и так же выигрывает украшающий себя ею коллекционер. И лишь сотрудница галереи оплачивает социальный лифт своей финансовой независимостью, что в долгосрочной перспективе может стать проблемой.

Экономика обогащения

Социологи Люк Болтански и Арно Эскер в своей новой книге «Обогащение. Критика товара» описывают «экономику обогащения», изначально нацеленную на приписывание товарам историй, личности или уникальности. Эти качества возвышают товары над продукцией массовой промышленности и (якобы) оправдывают их высокую цену. Особенно интересно их наблюдение, что эта новая экономика ориентируется на идеал уникального произведения искусства, которое создал известный творец и которое держится на плаву за счет легенд об этом творце. Кроме того, функция легенд – продемонстрировать отход от использования различных ветвей производства дешевой массовой продукции и дать таким товарам, как вино или ножи, признак уникальности, показать, что они сделаны с большой любовью и с помощью кропотливого ручного труда. Это обогащение товаров значением нацелено, по мнению авторов, на сокрытие их промышленно-анонимного происхождения – например, через их индивидуализацию или приписывание их какому-либо создателю типа Луи Виттона, который отвечает за их качество. Экономика обогащения (как минимум во Франции) концентрируется на производстве товаров роскоши и приводит к наращиванию богатства, так как группа богатых и супербогатых людей за последние годы выросла и всё чаще рассматривается рынком как целевая аудитория. Более того, даже к тем, у кого нет денег, люксовая индустрия обращается (через лайфстайл-журналы или рекламные приложения в журналах) таким образом, будто они в состоянии потратить большие суммы. И это очень точное наблюдение, поскольку, будучи читательницей Vogue, я часто ощущаю, что со страниц журнала ко мне обращаются так, будто я могу позволить себе дорогую дизайнерскую одежду. Фоторепортажи и редакционные статьи помещают читатель*ницу в такое ментальное состояние, в котором он*а чувствует себя богаче, чем на самом деле (в большинстве случаев). Болтански и Эскер, однако, не упоминают, что люксовые аксессуары – как, например, модель Gabrielle от Chanel – сами по себе могут сообщать своим владелицам чувство финансового благосостояния. Носить эту сумку означает транслировать независимость, так как владелица демонстрирует свою принадлежность к правящим классам, даже если в реальности она годами копила на нее и ей приходилось всячески себя ограничивать. То, что многие люксовые товары имеют этот эффект и сообщают своим владел*ицам чувство богатства и уверенности, в книге не упоминается. Еще бо́льшую проблему я вижу в вопросах создания стоимости, которая обсуждается в книге без какой-либо связи с трудом. Стоимость для Болтански и Эскер – это что-то, что может оправдать цену или поставить ее под вопрос. То есть стоимость функциональна и рассматривается лишь как оправдание цены, а не как нечто, в основе чего лежит труд. Не упоминая в этом месте труд, они делают свою теорию создания стоимости аполитичной, так как в конце концов в основе создания стоимости лежит труд и у труда же и отбирается стоимость, что убедительно доказал Маркс. От этой теории создания стоимости Болтански и Эскер полностью дистанцировались и во введении заявляют, что не хотят развивать подобную форму критики. Однако я считаю большим упущением подобный отказ от рассмотрения фундаментальной связи между созданием стоимости и трудом.

Папин день рождения

Сегодня моему отцу исполнилось бы восемьдесят восемь лет. Сначала я запуталась, так как предполагала, что ему было бы всего лишь восемьдесят семь. Подсчитывая, я поняла, что его нет с нами дольше, чем я думала. Чем больше становится этот фиктивный, посмертный возраст, тем с большей готовностью я принимаю невозможность того, что он бы дожил до него; в нем просто не было столько жизненной силы, чтобы так долго продержаться. Когда-нибудь наступит момент, в котором ему бы теоретически исполнилось девяносто семь лет, и тогда я, возможно, совсем сдамся и приму его смерть как абсолютную необходимость, как что-то, чего просто невозможно было избежать. А внутренний протест, напротив, будет год от года слабеть. Однако я не привыкла к его отсутствию, мне до сих пор невероятно больно, что я не могу с ним поговорить и прояснить определенные вещи. Но я также понимаю, что, будь он сегодня жив, он вряд ли был бы в хорошем физическом состоянии. Уже в восемьдесят три года у него был первый небольшой инсульт, который он, однако, скрыл от нас. Оглядываясь назад, я думаю, что он уже тогда был полностью изможден и просто не мог жить дальше. Несмотря на это, он заставлял себя продолжать работать, чтобы как-то сохранить свою давно развалившуюся империю и спасти то, что можно. Я часто чувствую на себе его доброжелательный взгляд, хотя он не так близок мне, как мать, которая время от времени шепчет мне успокаивающие и сердечные слова поддержки. Когда я думаю о ее смерти, об отсутствующем прощании с ней, мое тело до сих пор содрогается от боли, в то время как, думая о смерти отца, я перешла в стадию бессильного принятия. Он как будто еще больше отдалился от меня. Возможно, это связано с тем, что после смерти мое отношение к нему стало еще более амбивалентным – из-за его отсутствия в моей жизни и наличия большего, чем к матери, числа претензий, но прежде всего из-за его несправедливого завещания. Несмотря на то что своим завещанием он травмировал нас – своих детей – повторно уже после смерти и причинил нам сильную боль, я надеюсь, что он сейчас пребывает в спокойном, расслабленном состоянии и избавлен от всяческих забот. В конце концов, быть мертвым означает оставить позади страдания и давление земной жизни. Возможно, есть какая-то посмертная форма существования, которая позволяет моему отцу отдохнуть сейчас от последних жестоких месяцев, проведенных в агонии.

На радио

Сейчас я читаю автобиографию Хеннинга Фенске, который в 1970-х был для меня своеобразным ментором. Он модерировал тогда при NRD «Передачу для детей», в которой участвовали мы с моей сестрой Беатрис. Фенски был в моей жизни первым мужчиной из левой богемы, который не боялся говорить об отношениях в обществе. В буржуазных прибрежных районах Гамбурга, где я росла, таких мужчин не было. Меня особенно завораживала его дерзость; он был невероятно наглым и выплевывал слова словно из пулемета. Его критику вряд ли можно было назвать экологичной, однако он первый дал мне представление о несправедливости и показал властные отношения в нашем обществе, которые я всё чаще стала замечать в своей среде. Он курил одну сигарету за другой, так что студия звукозаписи, в которой мы сидели, постоянно была в дыму, – сегодня такая ситуация пассивного курения несовершеннолетними была бы немыслима. Кроме того, он демонстрировал – что типично для левых мужчин того времени – ярко выраженное сексистское поведение. Женщины были для него не равноправными партнерками, а просто другими существами. Его настаивание на инаковости женщин выражалось в том числе и в прозвище, которое он мне тогда дал: эманси-симпатяшка. В этом прозвище слышится, что он не воспринимал всерьез ни требования женского движения, ни сидящую рядом с ним в студии и настаивающую на равноправии «симпатичную» девушку. И все-таки я благодарна ему за многое – например, за возможность увидеть другие виды проживания (он жил тогда в WG[22]). Он также призывал нас всегда называть вещи своими именами, даже когда мы не осознавали всю их сложность. Отказ от общественно-теоретической перспективы я оцениваю негативно, повествование из-за этого скачет с одного на другое и страдает от отсутствия структуры. Многие идеи просто поверхностно упоминаются, но не разворачиваются; он никогда не останавливается на какой-то теме. Несмотря на это, я подумываю посетить его как-нибудь, если он, конечно, еще меня помнит, так как он не упоминает моего имени в главе про детей на радио.

Мерлин Карпентер: «Бизнесвумен»

И вновь причиной дискуссий стал Мерлин Карпентер со своей выставкой «Бизнесвумен» (Business Women, англ.), которая проходила в Новой национальной галерее (13 июня – 11 августа 2017 года); по крайней мере, мне так об этом рассказали. В культурной среде Берлина сейчас спорят о том, как оценивать его новые картины. Внутри этой дискуссии я, как обычно, занимаю позицию защитницы его творчества (возможно, для многих предсказуемо). Хотя мне хочется заметить, что я никогда не восторгаюсь его работами вслепую. Напротив, каждый его новый проект является для меня вызовом и даже может рассердить меня, однако чем дольше я о них думаю, тем удачнее и многослойнее они мне кажутся. Тот факт, что мы друзья и я помогаю продавать его работы, часто рассматривается как признак моей предвзятости (или коррумпированности?). Однако представление о совершенно независимой критик*ессе есть не что иное, как фантазия. Так же, как в XVIII столетии, сегодня все критики и критикессы друг с другом знакомы, берегут чувства своих колле*жанок или оказывают дружеские услуги. Однако это не означает, что обоснованные замечания с относительно дистанцированной позиции больше невозможны. Критика может быть работой дифференциации и оценки при условии участия. Однако вернемся к выставке Мерлина. Уже ее название спровоцировало дискуссию, так как при слове «бизнесвумен» возникает образ занятых и ориентированных на карьеру предпринимательниц. На картинах же, представленных на выставке, мы видим ряд сексуальных женщин, стоящих спиной к зрителю перед зеркалом, а в отражении всегда изображен один и тот же мужчина в пиджаке. Попытка обнаружить в этих женских фигурах «деловитость» или «силу» очевидно натыкается на нечто одинаковое и взаимозаменяемое, и эту взаимозаменяемость желаемого как раз и представляет эта мужская фигура. Ее странное появление вносит элемент индивидуальности и отличия в однообразие этих бизнес-сцен. То, что именно изображенные женщины думают о себе как о бизнесвумен, доказывает их взгляд, обращенный в зеркало. То, чем мы являемся (или то, что мы видим в себе), не более чем наша фантазия: это нематериально. Но бо́льшую площадь картин занимают именно женские фигуры, а одинаковая мужская фигура есть лишь отражение их взгляда. Очевидно, этот мужчина – часть их воображения. Поэтому критикуют эти картины – несколько поверхностно, как я считаю, – за то, что женские фигуры якобы в очередной раз изображены пассивным объектом мужского вожделения, в то время как мужская фигура наделена суверенным взглядом. Отчасти это справедливый упрек. Мужская фигура символизирует мужчину и его привилегии. Потому что именно она непосредственно смотрит на зритель*ниц, а взгляд женских фигур зафиксирован на их собственном отражении. Формально здесь много спрятано от предыдущих работ Карпентера, поэтому эти картины можно рассматривать как аллегорию на нарциссического художника, который идентифицирует себя непосредственно со своими объектами. Карпентер, таким образом, не скрывает, что находится в компрометирующей позиции мужчины-художника, который изображает привлекательных женщин. Однако вместо того, чтобы демонстрировать свою превосходящую позицию, он показывает сложное, не лишенное проекций взаимоотношение между художником и его сюжетом. Я бы пошла еще дальше и заявила, что именно женские персонажи картин обладают здесь символической силой действия. В конце концов, именно они, пусть и одетые в соблазнительное нижнее белье, видят в зеркале желанного мужчину в деловом костюме. То есть они не просто пассивный объект наблюдения, но они как раз таки и являются активно проецирующими субъектами. Кроме того, с этой серией картин нельзя обращать внимание лишь на то, что там изображено: это не сильно поможет в долгосрочной перспективе. Техника живописи указывает, по моему мнению, на то, что их содержание нельзя воспринимать буквально, оно стоит в некоторой степени в кавычках. Определенные детали, такие как кажущаяся неестественной оранжевая тень от ягодицы, подсказывают нам, что эти изображения были срисованы с фотографий (и их освещения). Формально они также напоминают фотосессию из-за своего серийного характера, поэтому тут демонстрируется медианаучное ви́дение того, как одно средство коммуникации (живопись) находит свое отражение в другом (в фотографии). С точки зрения цветового решения эти картины воссоздают эстетику Инстаграма под влиянием современных условий цифровой экономики. Получается, что серия Карпентера одновременно говорит о многом и не подлежит однобокой трактовке, что каждый раз восхищает меня при встрече с ней.

Названия выставок в императиве

В последнее время названия многих выставок пишутся в повелительном наклонении, начиная с выставки Изы Генцкен «Сделай себя красивой!» (Mach Dich hübsch! нем.) и заканчивая выставкой Юргена Теллера «Наслаждайся жизнью!» (Enjoy your life! англ.). Обе выставки прошли в Доме Мартина Гропиуса (случайность или нет?). Генцкен подхватывает призыв репрессивных 1950-х годов, когда в первую очередь от девушек требовалось делать себя «красивыми» для определенных случаев. А вот в теллеровском императиве «наслаждайся жизнью» чувствуется современная культура популярной психологии или рекламные лозунги производителей спортивных товаров, таких как Adidas, которые призывают к более осознанной и нацеленной на удовольствие жизни. Почему, однако, именно художни*цы выкрикивают подобные директивы, которые непосредственно связаны с нашей частной жизнью? По сравнению с художни*цами прошлого, которые пытались построить мостик между искусством и жизнью, названия выставок Генцкен и Теллера идут на шаг дальше: теперь идея не в том, чтобы вдохнуть искусство в «жизненные практики», а в том, чтобы напрямую на эти практики влиять. Художни*цы, призывая клиент*ок (то есть посетитель*ниц выставок) изменить свою жизнь, используют, пусть и в ироническом ключе, язык коучей, который понятен аудитории. В попытке подстроиться под образ мышления публики они начинают подражать культуре психологической самопомощи. Еще один эффект подобных названий с требованиями заключается в том, что сама выставка становится более доступной: благодаря прямому обращению всем кажется, будто обращаются именно к ним. То есть вместо того, чтобы в первую очередь обращаться к «своим», такие выставки уже в названии претендуют на широкую популярность.

Фильм Рене Магритта «Арт-дилер» (1957)

Рене Магритт снял это кино на волне рыночного успеха на свою собственную кинокамеру. В самом начале на картину падает тень дилера. Живопись и торговля живописью сразу оказываются визуально связаны. С сигаретой и шляпой-котелком, которую Магритт часто использовал в своем живописном языке, фигура дилера появляется в этом фильме вместе с мужчинами-коллекционерами (сыгранными друзьями Магритта). В помещение заносят огромное число картин и предлагают их коллекционеру в качестве товаров, что по-новому раскрывает мобильный характер живописного холста. Нервный взмах рук коллекционера при взгляде на небольшие форматы картин таким преувеличенным и ироничным способом указывает на их низкую рыночную стоимость. Активная жестикуляция также демонстрирует, что продажа картин предполагает интенсивные разговоры. Сценарий при этом находится под сильным влиянием гендерных стереотипов, так как рядом с арт-дилером появляется его ассистентка (сыгранная женой Магритта Жоржеттой Магритт), которая демонстрирует картины, словно манекенщица. В последней сцене она ставит картину перед собой и как будто соединяется с картиной. Таким образом актуализируется и иронически переосмысляется возникшая еще в Новое время аллегория живописи как женщины, которой стоит поклоняться.

Йога разобщает?

Недавно Хелена Хегеман в интервью журналу Spiegel сказала, что замечает разлом внутри женского сообщества. Одни молодые женщины делают что хотят и не беспокоятся о том, что подумают о них мужчины, а другие хотят удачно выйти замуж и делают всё для того, чтобы понравиться мужчинам. Одним из признаков последней группы является «ежедневная йога», которую практикуют эти женщины для улучшения своей физической формы. Тут Хегеман добавляет, что ей совершенно не нравится йога, потому что это спорт, разобщающий людей. Ее мнение о состоящем из двух крайностей мире женщин я не разделяю. Да, если судить по школьному окружению моей дочери, между целеустремленными, независимыми девушками и девушками, которые в первую очередь хотят нравиться мальчикам, нередко лежит пропасть, однако есть и смешанные формы, то есть девушки, которые и амбициозны, и хотят нравиться одновременно. И нравиться не только юношам, но и другим девушкам и самим себе, поэтому они ухаживают за собой и уделяют много внимания своему стилю. Среди женщин, которые занимаются йогой, есть, конечно, и амбициозные и финансово независимые женщины, а не только «самки», настроенные на построение отношений. Представление Хегеман о йоге как о разобщающем спорте тоже кажется мне большим упрощением, так как йога – это в том числе и напряжение между «работать над собой на коврике» и нахождением с другими людьми в одном пространстве, непосредственный обмен энергией с окружающими. Люди, которые занимаются для себя, дома, всё равно связаны с сообществом йоги, которое их мотивирует и объединяет. И меня привлекает именно эта смесь из сосредоточенной работы с телом и обменом с сообществом. Вот почему я так редко достаю коврик дома одна: мне не хватает мотивации и контакта с другими людьми.

Сыновья Гельмута Коля

Печальный скандал вокруг сыновей Гельмута Коля, которых его вторая жена (якобы) не пустила в дом, чтобы они могли проститься с мертвым отцом, взволновал меня до глубины души, так как при всей разнице тут есть много параллелей с нашей семейной историей. Коль был – так же, как и мой отец, – ребенком войны с посттравматическим стрессовым расстройством (брат Коля погиб на Второй мировой войне, а младший брат моего отца умер «во время побега с фронта»). В своих мемуарах Вальтер Коль рассказывает, что его отец в семье вел себя авторитарно и был достаточно бессердечен, чтобы после самоубийства первой жены Ханнелоре жениться на женщине намного моложе его, с которой его, возможно, связывали многолетние отношения. Как наш отец спустя всего лишь три месяца после развода тайно от нас женился на своей молодой любовнице, так и дети Коля, по рассказам его сына, не были проинформированы о свадьбе. Такое ощущение, что эта молодая женщина пыталась отдалить своего мужа от семьи, которая, как ей казалось, ее не принимает. Так было и у нас, только, в отличие от Колей, мы не дошли до конфликта при жизни отца, и лишь после его смерти все разногласия вышли на поверхность. Нам пришлось порвать отношения с его женой, что, честно говоря, ощущается мной как облегчение. Освещая этот скандал, СМИ имеют тенденцию обвинять во всем вдову, вместо того чтобы сделать Гельмута Коля ответственным за разрушение своей семьи. Ведь именно он способствовал конфронтации между сыновьями и новой, молодой женой, отдалившись от детей и дав им почувствовать, что они неважны. Роль всех участников этой печальной истории как будто предрешена: невозможно убежать от структуры, в которой поведение отца кажется застывшим и эмоционально недоступным. Без сомнения, сыновьям Коля, так же как и нам, придется бороться за свою долю наследства и в конце уйти практически ни с чем. Огромное отличие между ними и нами заключается в том, что мы, несмотря ни на что, продолжали тесно общаться с отцом. Мы на протяжении многих лет терпели его новую жену; мы не порвали с ней даже тогда, когда она бросила смертельно больного отца в больнице. Оглядываясь назад, я думаю, что мы могли бы порвать с ней уже к этому моменту, и это было бы не так уж несправедливо по отношению к отцу. Однако было уже всё равно поздно, поскольку он заранее снабдил ее всевозможными доверенностями, которые лишали нас какой-либо возможности влиять на происходящее. Главное же отличие наших ситуаций состоит в том, что наш отец, находясь при смерти, подавал нам знаки, что хочет внести изменение в свое завещание. Однако это было невозможно, потому что он стал «недееспособным», как нам тогда бессердечно сообщили. Он не мог уже ни разговаривать, ни подписывать документы. Поэтому мы не могли быть уверены на сто процентов, что он действительно хочет исправить свою ужасную ошибку. Ведь он просто не мог артикулировать свою последнюю волю.

Левые не должны использовать мемы

В июньском номере журнала Texte zur Kunst Мэтт Герцен в своем эссе «Новая новая „Левая“» объясняет, что партия «Левая» должна использовать мемы – то есть позаимствовать эту цифровую технику у правых и использовать для своих целей. Это означает, что левые также должны научится влиять на настроения через Сеть, формулируя короткие красноречивые новости, которые бы меняли мнения людей в их пользу. Чем больше я думаю об этом предложении, тем проблематичнее оно мне кажется. Для начала, оно показывает прежний пафос диверсии, в основе которого лежит вера в возможность перенять тактику противника с целью его подавления. Подобные допущения связаны с волюнтаристской переоценкой действующего субъекта, а также с недооценкой силы общественных (в данном случае цифровых) структур. Нельзя перехитрить систему, просто перенимая ее методы. Кроме того, я не считаю, что такой журнал, как Texte zur Kunst, должен официально подстраиваться под потребности интернета, что – если хорошенько задуматься – в итоге приведет к публикации сообщений в Twitter. Я считаю, что мы должны делать противоположное, учитывая эти короткие «выстрелы» сообщениями в Сети, а именно содержательные (и как следует проработанные) тексты с претензией на академизм, которые были бы написаны спокойно и с отрезвляющей дистанции от событий. При этом, конечно, можно разрабатывать новые форматы, как это уже делали в 1930-е годы Кракауэр, Вальтер Беньямин или Адорно (тогда исключительно мужчины), пытаясь проникнуть в феномены, чтобы с помощью социальной теории как-то их описать. И возникшие таким образом тексты имели фрагментарный характер, или, с сегодняшней точки зрения, вполне себе интернет-формат, но тем не менее они оставались связаны с тогдашней левой теорией и тем самым способствовали ее развитию. Сегодня тоже можно представить себе подобный проект группы более-менее единомышленников, которые, несмотря на единодушие по основным вопросам, всё равно будут ссориться и дискутировать. Но для начала надо настоять на том, что с формальной точки зрения вы не будете адаптироваться под прихоти Сети, а будете писать теоретические амбициозные тексты, которые смогут функционировать и в других форматах (например, в книгах).

Права в 54 года

Это кошмар. Уже за несколько часов до начала урока вождения в области живота у меня растет неприятное напряжение. Название этого чувства – страх. Но так или иначе чуть позже я оказываюсь за рулем огромного – с моей точки зрения – автомобиля, механика которого остается для меня загадкой. Вчера мой (очень милый и терпеливый) учитель Дитер попросил меня сдать назад и смотреть при этом в зеркало заднего вида. Пространство, которое я видела в зеркале, я не могла даже описать, не говоря уже о том, чтобы соотнести его с реальностью. То, что я видела в зеркале заднего вида, оставалось для меня безнадежной абстракцией. Бегающий взгляд усиливал мою дезориентацию, и в какой-то момент я перестала понимать, как вообще сейчас стоит моя машина. Я не смогла ответить и на вопрос моего учителя, когда колеса автомобиля будут стоять прямо. Их связь с рулем казалась мне неочевидной, будто они находятся где-то совсем далеко. Из-за этого провала я понимаю, что мне предстоит провести за рулем еще много часов (как минимум шестьдесят), и я думаю об этих уроках с отчаянием. Откровенно говоря, меня также пугает теоретический экзамен, так как чем дольше я раздумываю над поставленным вопросом, тем невозможнее мне кажется ответить на него с уверенностью. Эти водительские права – одно из самых больших испытаний в моей жизни, особенно потому, что у меня отсутствует всякий талант к вождению. Возможно, я неспроста так долго тянула с этим; наверное, еще в молодости я догадывалась, что это будет унижение. Несмотря на ужас, который охватывает меня, когда я думаю о дерзком поведении водителей в Берлине, я всё равно твердо убеждена, что однажды буду везде ездить на своем автомобиле и доезжать до мест, до которых невозможно добраться на общественном транспорте. Я так и вижу, как проезжаю вдоль Лазурного берега. И для осуществления этой мечты мне необходимо получить эти чертовы права.

Полигон клуба ADAC[23]

Тот, кто выживет здесь, тому уже ничего не страшно на обыкновенных улицах. В воскресенье мы поехали на полигон ADAC, где по кругу перемещались многочисленные машины со скоростью не больше тридцати километров в час. В них сидели отцы и матери рядом со своими семнадцати– или восемнадцатилетними детьми, то есть с будущими водителями и водительницами. Прибыв, мы сразу стали свидетелями происшествия: дочь разбила капот автомобиля отца, и машину теперь увозили на эвакуаторе. Я сразу представила, что так же разбиваю автомобиль моего любимого, и предложила вернуться домой. После долгой дискуссии я в конце концов села за руль и отправилась на полигон, где действительно могло произойти что угодно: из ниоткуда выезжают автомобили, поворачивают без сигнала, подростки за рулем резко тормозят или подрезают. Вдобавок ко всему этому я должна была еще настроиться на незнакомый автомобиль и привыкнуть к тому, чтобы не постоянно нажимать на тормоз, а просто ехать. Спустя час езды по кругу ситуация улучшилась. Однако парковку я так и не потренировала, поскольку на «смарте» это, должно быть, еще труднее сделать, и я не решилась, если даже во время уроков на моем лимузине парковка представляется мне чем-то невозможным, чем-то, что я никогда не смогу освоить.

Портрет отца Сезанна

Выставку портретов художника Поля Сезанна в парижском музее Орсе открывает картина с изображением отца Сезанна, написанная в 1866 году. Портрет тронул меня до слез. Такого со мной еще никогда не происходило; мне пришлось сделать круг по выставке, чтобы успокоиться, вернуться к этой картине и как следует рассмотреть ее. С отцом, если верить литературе о Сезанне, у последнего были более чем напряженные отношения. Художник изображает отца в огромном, высоком светлом кресле. Его подчеркнуто размашистая манера при изображении смазанных цветков похожа на реверанс в сторону постимпрессионизма. Монументальность же кресла подчеркивает, как сидящая (читающая) в нем фигура отца чуть ли не угрожающе надвигается вперед: отец и кресло словно нависают над зритель*ницами и дают им понять, что в XIX веке невозможно укрыться от этой патерналистской инстанции. Очевидно, отец не был для сына чем-то, что можно спокойно обойти стороной. Однако вместо того, чтобы наделить его как будто мертвыми черными глазами-дырами, которыми он наградил мадам Сезанн на ее многочисленных портретах, художник изображает отца с прикрытыми веками. Его взгляд скрыт от нас, так как мужчина погружен в чтение газеты L’Événément («Событие», франц.), в которой, к слову сказать, публиковался друг Сезанна Эмиль Золя. Отец кажется нам, с одной стороны, слишком присутствующим и доминирующим, а с другой стороны, его нет, так как, очевидно, мыслями он где-то далеко: он присутствует, но одновременно отсутствует и недоступен. Специфические временны́е рамки портрета – когда он одновременно показывает жизнь портретируемого и его отсутствие, его (будущую) смерть – хорошо считываются в иконографии портрета. Однако Сезанн использовал изображение отца и для собственных программных задач. К примеру, в роли «картины в картине» здесь выступает висящий на стене за креслом натюрморт с яблоками, а сам портрет есть своеобразное восхваление искусства Сезанна. Отец, всегда со скепсисом относящийся к работе сына, здесь – с точки зрения пространства – оказывается в подчинении у этого самого искусства. Так как газета в руках отца согнута, то можно прочитать ее название: в форме слова «L’Événément» проступают буквы, текст внедряется в картину, а живопись становится языком, который тем не менее функционирует иначе, чем напечатанное слово. Кроме того, мне кажется, что через интеграцию текста в этой картине угадывается будущий кубистский коллаж. Особенно трогательным мне показался факт, который я узнала из этикетки: Сезанн вложил в руки своему отцу прогрессивную газету, которую консервативный патриарх в реальности никогда бы не стал читать. Тут, несмотря на большую временну́ю разницу, я неосознанно подумала о собственном отце, который хотя и признавал, что после 1968 года в патриархальном обществе появились первые трещины, однако на протяжении многих лет продолжал читать невыносимо консервативную – в моих глазах – газету Die Welt, хотя я отчаянно пыталась заинтересовать его другими ежедневными газетами. Огромное кресло, в котором сидит отец Сезанна, изображено крупными мазками и символизирует амбивалентности, в которые может толкнуть человека его консервативный отец. Сезанн демонстрирует по отношению к нему уважение (в виде монументального портрета) и одновременно антипатию (в виде небрежных мазков). Когда я сталкивалась с политически некорректными замечаниями моего отца, я пыталась сладкоречиво убеждать его и объяснять, как будет правильно, что, конечно, ни к чему не приводило. Живопись помогла Сезанну выбрать намного более эффективный путь. Он нарисовал отца прогрессивным, каким он отнюдь не был, и таким образом мягко отомстил ему, ведь место реального человека заняла фантазийная фигура. Какой бы ощутимой ни была отцовская власть, здесь желаемое выдается за действительное: сын пишет отца таким, каким бы он хотел его видеть. Вызов этого портрета заключается в том, что он будет влиять на потомков – как финансово обеспеченный консервативный патриарх, в руки которому сын пририсовал прогрессивную газету.

Пальто от Balenciaga

В Париже я всегда отправляюсь в мой любимый универмаг – в «Бон Марше» (Le Bon Marché, франц.). В исторической перспективе это первый значимый парижский универмаг – это доказывает, к примеру, его центральная роль в романе Эмиля Золя «Женское счастье». Даже если не брать в расчет его историю, «Бон Марше» лучше других подобных магазинов тем, что в нем хорошая вентиляция, поэтому я с удовольствием в него хожу. Кроме того, если вы хотите бросить взгляд на актуальные коллекции, то здесь вы тоже в правильном месте, так как покупатель*ницы одеты по самой последней моде. Как всегда, я много чего примерила, в том числе и шерстяное пальто в клетку Balenciaga: я уже много раз видела его в разных онлайн-магазинах, и мне хотелось повнимательнее его рассмотреть. Пальто рассчитано на долговязый андрогинный типаж, который в последние годы доминирует на подиуме. То, что прежде считалось «плохой осанкой», – сутулые плечи, горб, шаркающий шаг – сегодня культивируется некоторыми моделями. А вышеназванное пальто даже провоцирует подобное положение тела: оно так скроено, что плечи в нем автоматически выступают вперед, а сзади образуется небольшой горбик. Как это часто со мной происходит, всё закончилось примеркой. Мой интерес к пальто пропал в тот момент, когда я ощутила его на теле. Стоило мне понять суть его стиля и ощутить этот стиль на себе, как я спокойно вернула его на вешалку. Я не хочу, чтобы мои плечи, которые я постоянно стараюсь раскрыть в йоге, наклонялись вперед из-за пальто. Носить это пальто означало бы для меня не только заплатить за него огромную цену, но и подвергнуть себя телесному напряжению, которого я годами стараюсь избегать.

Мертвая мать не может заснуть

Вчера ночью во сне моя умершая мать встретилась мне на улице. Она выглядела довольно потрепанной, ее одежда была изорвана и в пыли. Она сообщила мне, что спала всего лишь два часа. После этого я проснулась и столкнулась с собственной бессонницей. Возможно, моя мертвая мать таким образом показывает мне, что ей знакома проблема, когда после сна ощущаешь себя совершенно разбитой. Или, возможно, в этом сне она хотела мне сказать, что в моменты, когда я ворочаюсь без сна, она рядом со мной. А может, этот сон хотел указать мне на то, что сон есть преддверие смерти и через сон мы готовимся к смерти и настраиваемся на нее. Однако даже если сон и смерть в чем-то похожи, то смерть, в отличие от сна, неприятна и не очень-то желанна. Возможно, моя мать пришла ко мне, чтобы выразить свое беспокойство обо мне: она тревожится, потому что я лежу полная тревог? В любом случае, в этом сне было четко заметно, что она – даже внешне – вращается в другом мире, из которого она, однако, продолжает поддерживать контакт со своей дочерью.

Оккупированный Фольксбюне

Вчера мы посетили оккупированный Фольксбюне. При входе мы столкнулись с охранниками, секьюрити, которые выглядели максимально профессионально и общались друг с другом по сотовому; они очень убедительно обсуждали взятие театра и связанную с этим переорганизацию. Я объяснила, что хотела бы подписать листок солидарности, однако попасть внутрь здания оказалось сложнее, чем я думала. В красном салоне шло что-то вроде техно-вечеринки, а в главном зале был концерт джазовой группы. Большая сцена не была занята активист*ками – похоже, в силу традиции, согласно которой они не хотели на нее ступать. Меня прежде всего убедила речь пресс-секретарки, которую я видела на Facebook. Она говорила, что дело не в личности Криса Деркона, и правильно произнесла его имя по-французски. Это было похоже на дистанцирование от ресентиментов по поводу «бельгийца». Она подчеркнула к тому же, что им важно создать пространство без иерархий, в котором каждый может принять участие, – таким образом, стало понятно, что группа Staub zu Glitzer («Пыль в блестках», нем.) не стремится к продолжению эры Касторфа. Касторф руководил, как известно, авторитарно и как настоящий мачо, вот почему активистка в своей речи упомянула, что при распределении мест группа будет настаивать на пятидесятипроцентной квоте для женщин. Прежние сотрудни*цы Фольксбюне должны быть также привлечены к работе. Однако курс на отсутствие иерархий кажется более чем наивным, так как опыт учит нас, что в якобы неиерархичных пространствах довольно быстро возникают иерархии. Также идеал «участия», о котором постоянно говорят активист*ки, уже давно доказал свою проблематичность внутри экономики, которая вроде как делает ставку на сотрудничество и причастность. И все-таки я считаю достойной поддержки попытку активист*ок представить другое общество в Фольксбюне, и благодаря этой попытке теперь многое кажется возможным. Мне также понравилось, что там – как и всегда – кругом веселились люди, так что это был типичный вечер в Фольксбюне. Однако художественное оформление было скорее скудным. Пусть рядом с пресс-секретаркой и стоял некий забавный разваливающийся объект, напоминающий ракету, в котором (возможно, так не было задумано) кто-то мог увидеть пародию на скульптуры ракет Козимы фон Бонин. Внутри же театра происходило то, что один мой хороший друг удачно назвал «танцульками с обжимашками». Эстетическая концепция, которой славился старый Фольксбюне, увы, не была здесь замечена.

Возвращение подавленного в Ванкувере