Забавные повадки людей

* * *

Лёшка, я и сам толком ничего не знаю. Она поехала вечером к Волошину, он привез ей передачу от подруги из Франции. Неля с женой Волошина дружит с детства, ты знал?

Я не знал. Чего ж он тогда на нас кинулся?

Да неважно.

Она зашла в квартиру, дверь была открыта, вот она и зашла.

Не знаю, но если они давно дружат, то могла зайти, наверное. А он лежит на диване и уже не дышит. Потом сказали, что отравление. Инъекцию цианида ему сделали. Конечно, подозревают, только она так себя вела, что глупо ее подозревать. Могла ведь уйти, никто не знал, что она к нему собирается. Отпечатков ее в квартире не нашли, она, как только поняла, что он умер, сразу милицию вызвала и на лестницу вышла. У нее же нервы, как у осьминога. Помнишь, нам в универе рассказывали, что самые толстые нервы — у осьминога. Миллиметр в диаметре.

Ну вот, ее на допрос уже вызывали, она попросила детектор лжи, но они пока не торопятся.

Да у Нинки же брат работает в судмедэкспертизе, так мы ему звоним каждый день.

А ты как думаешь, могла она?.. Ну, это... Я вот думаю, что вполне могла. Я один раз опыт завалил, так она так посмотрела, что никакого цианида не надо. Я не паясничаю, я пытаюсь разрядить атмосферу.

Но только знаешь, что я тебе скажу? Если это она — никто и никогда этого не докажет!

Ну что, начали? Ты их лови пинцетом за хвост, а я сразу буду перехватывать за шкирку. Поехали.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Плывет лодочка, качается на волнах, сосной пахнут доски, и ты сидишь напротив, такой родной, такой красивый, такой единственный. Как тебя зовут, душа моя? откуда ты? куда держишь путь?

Не очень-то получилось, надо признать, да и какая лодка из сосны, так, смех один. А если честно, то совсем не получилось. И вёсла, ну это же надо так лажануться, забыть про вёсла. Всё из-за запаха этого чертового, вязко склеивает бронхи, стучит в висках, а самое обидное, что уключины полдня ковал, чтоб не просто так, а в форме лиры. Я, типа, творец, а не ремесленник. Это точно, с этим не поспоришь. Плыви теперь по течению, творец хренов. А солнце все сильнее припекает, и укачивает, как я вообще мог про это забыть? Меня же укачивает на воде, у меня морская болезнь, тошно мне и муторно, зачем же я дал себя уговорить? Я люблю тебя, конечно, но при чем тут река? А теперь ты смотришь на меня с вечной твоей укоризной, не смотри, отвернись, я сам знаю, что плохо получилось.

Откуда ты взялся, чего ты хочешь, зачем смотришь так пристально, а потом зачем взгляд отводишь? Я тяну руку прикоснуться к влажной коже, хотелось бы щекой, но отчего-то страшно, и прикасаюсь, и сдавленное рычание не то чтобы слышу — рукой чувствую. И даже как будто шерсть на загривке дыбом и колючие звездочки в глубине зрачка — зря потянулась, зря дотронулась. Вообще надо бы отодвинуться, но шевелиться страшно, и голова кружится все сильнее. Я зачерпываю воду, чтобы смочить виски, но ты внезапно бьешь меня по руке — резко и сильно, — и я отворачиваюсь, чтобы скрыть слезы, а в глубине души нарастает страх: я так и знала, господи, я так и знала, ты хочешь меня убить. Не рано или поздно, а вот прямо сейчас, а я ведь тебя люблю. Прости меня, я не знаю за что, но прости, я больше не буду, я исчезну, растаю в горячем воздухе и не буду больше, отпусти меня, не мучай, позволь мне уйти.

Черт, ну я всегда знал, что она ненормальная: собирается пить из реки! Ты видела, что в ней плавает? Сил моих больше нет, когда ты уже повзрослеешь? Так же нельзя, тем более что у меня осталось в бутылке немного воды, на двоих не хватит, но я и не хочу. Ты так на меня смотришь, что я уже совсем ничего не хочу, только на берег. Так что я пить не буду, пусть это будет как будто такая жертва богам, на таком как будто алтаре. А они за это чтобы к берегу лодку прибили, а меня сделали умным, и я чтобы больше никогда в жизни, ни сном ни духом... Но если это слишком сложно, то не надо, главное — это лодку к берегу. А я и сам, честно говоря, ни сном ни духом, больше никогда в жизни. Ну что ты смотришь, пей уже, действительно ведь жарко.

Почему, господи, почему это происходит со мной? Я не буду это пить, ты что, думаешь, я совсем идиотка и ничего не понимаю? Или — ну конечно, ты думаешь, я понимаю, но все равно выпью, когда это я могла тебе отказать? Вот интересно, что там за яд? То есть ты хочешь, чтобы я быстро умерла или чтобы долго, а ты бы разглядывал, и тогда, может, ты позволишь прикоснуться и рычать не будешь, и тогда ты, может, станешь нежным и будешь водить пальцами по моему лицу, а я буду ловить их губами и делать вид, что ничего не понимаю, чтобы тебя не разозлить... Я выпью, конечно, но иди ты к черту, я не стану умирать под твоим снисходительным взглядом. Лучше в реку, честное слово, хотя бы не так жарко будет.

Я же говорю — ненормальная, в такой грязи купаться, я уже молчу, что вода холодная! Ну и черт с тобой, хочешь неделю валяться с ангиной — кто я такой, чтобы тебе мешать? А к берегу меня никогда не прибьет, так и буду в этой лодке торчать до второго пришествия, а в воду все равно не полезу, пусть лучше меня вынесет в море, а еще лучше — в океан. Долго я там не продержусь, конечно, но зато при удачном стечении обстоятельств меня никто и никогда не найдет.

* * *

Больше всего на свете я люблю играть в самолетики. Игра рассчитана на половозрелых детей любого возраста, а также на их родителей, которые поначалу кричат и сопротивляются, а потом ничего, втягиваются. Начинать игру желательно внезапно и стремительно. Очень хороша для этого фраза: «Да пошло оно всё», после которой водящий отправляется в туристическое агентство и выходит из него через полчаса с билетом на самолетик. Остальные игроки образуют вокруг водящего плотное кольцо, размахивают руками и говорят разные слова, и тут главное — не вступать в дискуссию и вообще всячески ожесточить свое сердце. Неопытные игроки часто совершают трагическую ошибку — покупают билет на самолетик за целый месяц до финального тура игры, в результате многие сходят с дистанции, а некоторые, я думаю, даже совсем умирают. Высший пилотаж заключается в том, чтобы купить билет за сорок семь часов до вылета самолетика, а потом на все уговоры отвечать с тупым видом: «Я уже и сама не рада, но отменять поздно». Конечно, всегда может найтись какой-нибудь опытный игрок, который достанет бумажник и скажет, что вовсе даже и не поздно, дорогая, сколько, ты говоришь, стоит твой билет? В таком случае рекомендуется вспомнить, что стоит тебе сдаться или хотя бы просто замешкаться, и опытный игрок тут же займет место водящего.

Единственный серьезный недостаток игры в самолетики заключается в том, что она базируется на предпосылке, что в мире существуют так называемые другие люди, а это спорно и уж во всяком случае совершенно недоказуемо.

* * *

Я иногда очень хорошо понимаю Ван Гога. Бывают, знаете, в жизни такие ситуации, когда уши явно излишни. Вот сидит, например, в кресле бывший любимый и говорит человеческим голосом: «Знаешь, дорогая, all you need is love. Тебе срочно надо влюбиться».

Сначала он по мне прицельно лупит из фаустпатрона и то, чем влюбляются, выжигает намертво, а потом начинает вести светскую беседу. О погоде и моей будущей личной жизни. Хорошо, ладно, не буду отрезать уши, женщины ушами любят, это мой единственный шанс на сегодняшний момент. Решено, выхожу замуж за первого встречного и буду его любить ушами, только пусть он будет немой, а то я не сдюжу. Когда мои любимые разговаривают, у меня не то что любовь, у меня даже чувство юмора заканчивается.

Конечно, он думает исключительно о моем благе. «Что вы говорите, вам отрезало ноги? А почему бы вам не пройтись по тенистой аллее, движение и свежий воздух пойдут вам на пользу».

А вот Волошину точно уши ни к чему. Во-первых, он не женщина. Во-вторых, никого не любит. А в-третьих, зачем ему уши, он все равно ими не пользуется. Я ему про развод и девичью фамилию, а он мне про карнавал в Венеции, там и поговорим. «Мне, — говорит, — твой размах нравится, дорогая. Ты из бытовой ссоры способна сотворить грандиозную драму. Посуду бить тебе как-то неловко, а вот с рассеянной улыбкой взойти по трапу самолета — в самый раз. Но твоя дурацкая счастливая звезда, как всегда, права: я очень рад, что тебя здесь не будет в ближайшее время».

Опять тайны мадридского двора. На мадридском дворе трава, которая, кстати, подходит к концу, надо бы еще прикупить, хотя все равно через два дня самолет, не везти же траву через таможню. А на траве — дрова. Суть метафора состояния наших дел. Которые хоть и дрова, но ни черта не горят. Олег мне когда-то объяснял, что горение и гниение — один и тот же процесс. Только горение — быстрое, а гниение — медленное. В итоге вместо пепла в мое сердце стучит какая-то гниль, а это неэстетично.

* * *

...а также категорически не рекомендуется купаться в реке ночью, особенно в незнакомых местах. Но если вы все-таки попали в водоворот, не отчаивайтесь — расслабьте мышцы и позвольте течению утянуть вас вниз. Коснувшись ногами дна, сгруппируйтесь и, резко оттолкнувшись ногами, сделайте сильный рывок в сторону...

(Выдержка из инструкции «Правила безопасного поведения на реке».)

* * *

Ну хорошо, допустим, жизнь кончена. Это можно понять. Тем более что мы люди привычные, у нас жизнь кончается с удручающей регулярностью, раз в сезон примерно. Но почему при этом стихи не складываются — вот это вопрос. Скачет в голове нечто беспорядочное и кривобокое, а толку чуть. Офелия какая-то дурацкая в тихом омуте с чертями барахтается, но плывет, вот ведь бред, прости господи.

Офелия, милая Офелия, если уж ты попала в водоворот, не пытайся удержаться на поверхности, забудь о белых кувшинках и общей прекрасности облика, ныряй на дно, группируйся, отталкивайся ногами и делай сильный рывок в сторону.

Но вот если бы стишок сложился, то можно было бы уже выдохнуть, а потом вдохнуть холодный речной воздух, а дальше как-нибудь само пойдет, на три такта вдох, на два — выдох, но нет, не выдыхается пока.

Ну и черт с ними, со стишками, сяду-ка я на берегу и сложу башню из камней.

Вы знаете, как строить башню?

Берете камешек, кладете его на землю. Сверху на него кладете другой. Потом аккуратно пристраиваете третий, вот тут уже начинаются сложности, но если двигаться плавно, дышать ровно и не торопиться, то все получится.

Мне кажется, что с душой всё происходит примерно так же. Неважно, сколько там за пазухой камней, и какой они формы тоже неважно. Всегда можно найти точку равновесия, и тогда все камни сложатся, как паззл, в прекрасную башню, знай себе двигайся плавно, дыши ровно, а торопиться все равно некуда.

* * *

...я-то, может, и Гамлет, да ты не Офелия. Ты принцесса Эльза, рвешь по ночам на кладбище крапиву и вяжешь братьям рубашки. И тут прихожу я, в белом фраке, со своим неуместным «люблю, как сорок тысяч братьев», и ты вздыхаешь покорно и плетешься ночью на кладбище. На сорок тысяч братьев очень много крапивы понадобится, тут не до отдыха. А я слежу за тобой из-за угла и думаю с отчаяньем, что ты ведьма и придется тебя сжечь...

* * *

Она приходит сюда каждый день. Заказывает всегда разное — то полный обед, то чашку капуччино с круассаном. Наверное, живет где-то поблизости. Сегодня она пришла после моря, волосы мокрые, ласты и маска сохнут на веранде. Мне видны оба ее профиля: она сидит возле зеркальной стены. И вертит в руках ключи — так, наверное, выглядел бы Янус, спустившийся на землю в облике молодой женщины. Заказывает луковый суп, улыбается официанту и достает из сумочки книгу.

Прошу прощения, говорю я, прикасаясь к ее плечу. Прошу прощения, мадам, но не могли бы вы удовлетворить мое любопытство? Как называется ваша книга, мадам?

Она поднимает голову, щурит глаза и медленно поворачивается к своему отражению в зеркале. Отражение щурится в ответ и еле заметно подмигивает.

Похоже, они неплохо ладят.

Она говорит: «Александрийский квартет». Я читаю «Александрийский квартет», вот, поглядите. Такое плохое издание — рассыпается в руках.

Она говорит: но, может быть, так и нужно читать эту книгу — чтобы листы рассыпа́лись и перемешивались.

Она говорит: меня зовут Жюли.

Она говорит: я вас знаю. Вы любите креветки и запиваете их «Бенедиктином». У вас странный вкус.

Она говорит: да, эту колоду таро я привезла из Москвы. Она плохо переносит чужбину и не любит оставаться одна дома.

Я говорю: я читал «Александрийский квартет» в Праге, в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году, вы тогда еще не родились.

Я говорю: простите, не хотел вас обидеть. Конечно, в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году вы были вполне взрослой, и даже несколько пожилой.

Я говорю: в моем возрасте можно позволить себе небольшие причуды.

Я говорю: Этьен. Это мое имя — Этьен.

Я говорю: из вашей сумочки выглядывают карты таро. Вы всегда берете их с собой на море?

Я говорю: у вас забавный французский, мадам. Мне нравится вас слушать.

* * *

Ты приносишь в мои сны сумятицу и неразбериху. Вот вчера, например, ты шла по краю обрыва, закрыв глаза, и несла на вытянутых руках что-то блестящее, не знаю, что именно, не разглядела, зеркало, что ли. Ко всем делам, ты в этот раз обернулась мужчиной, ну совсем спятила, честное слово, что за странные фантазии? Солнце светило нещадно, ужасно хотелось тоже закрыть глаза и проснуться или улизнуть тайком в какой-нибудь другой сон — с прохладным морем и большими раковинами на дне. Но глаза не закрывались, ну ни в какую, тревога нарастала, мне казалось, что ты вот-вот оступишься, я не выдержала и закричала. Крик почему-то отразился в зеркале яркой вспышкой, ты вздрогнула, открыла глаза, потеряла равновесие и упала вниз. Я проснулась, не дослушав собственный крик, с чувством невыразимого облегчения.

Скоро вечер, я пью кофе и поминутно проверяю почтовый ящик — пусто. Мигрень осторожно постукивает в висок, у меня вообще очень деликатная мигрень, ее легко спугнуть, такая ненавязчивая, не то что... Ох, ну да, я уже предчувствую завтрашний сон, в котором ты будешь беспечно нырять, всё глубже и глубже, пока очередная раковина не заманит тебя так глубоко, что мне останется только пожать плечами, собрать разбросанные на песке вещи и пойти вверх по тропинке, стараясь не оглядываться, щуриться на солнце и ступать легко, демонстрируя (кому?) наивысшую степень беспечности, пока чей-то крик не толкнет меня в спину. Я вздрогну, потеряю равновесие и полечу вниз, даже не пытаясь понять, что произошло. И последним усилием воли заставлю себя разжать пальцы и отбросить зеркало в надежде, что оно упадет раньше меня, это же мой сон, ну что мне стоит, — но нет, зеркало летит рядом со мной, и уже не избавиться, не избавиться...

* * *

Только на первый взгляд кажется, что диалог — это последовательный обмен репликами. На самом деле это два клубка, которые одновременно разматываются и переплетаются. Если, конечно, собеседники владеют искусством вплетания чужеродной нити в свой узор. Только лишь взглянув на партнера, мы уже знаем все будущие реплики: слова еще не сказаны, но записаны на невидимом листе симпатическими чернилами — стоит только согреть их теплым дыханием разговора, и они проступят, обретут силу и вес.

Первое касание — и уже отчетливо звучит музыка предстоящего танца. Мы ничего не знаем друг о друге, но начинаем ритмично двигаться в такт. Кто посмеет веселиться во время нежного ноктюрна? Или маршировать под звуки страстного танго?

Между двумя людьми возможна лишь одна музыка, она может звучать громче или тише, обрастать вариациями и виртуозными соло, более того, ее можно не слушать — отвернуться, отвлечься, заткнуть уши, да в конце концов просто уйти, но отменить ее невозможно. Мелодия начнется, продолжится и завершится, а нам остается прикрывать бесполезные глаза и послушно переплетаться ниточками наших душ.

«Сделайте одолжение старику, мадам, позвольте угостить вас чашечкой кофе».

Но все чаще и чаще сквозь нежный менуэт прорываются другие звуки — я вздрагиваю, сбиваюсь с шага и замираю в ужасе, прислушиваясь. Но нет, еще не сейчас. Еще есть время.

«Сегодня изумительный день, не правда ли, мадам?»

* * *

Здравствуй, мамочка.

Ну почему не звоню? Я же как раз звоню.

Хорошо, мам, я буду звонить чаще.

Мам, ну почему никогда не звоню? Я звоню.

Между прочим, когда я тебе звонила три дня назад, ты спешила к косметичке. Для тебя косметичка дороже родной дочери?

Я знаю, сколько стоит косметичка.

Да.

Нет.

Мам, ты хочешь продолжать сокрушаться, что мы совсем не разговариваем из-за того, что я никогда не звоню? Или, может, поговорим?

Ну да, все в порядке.

А зачем ты спрашиваешь, если все равно не веришь?

Ты угадала, я утонула в море, потом попала под машину, а потом вышла без шарфа, и теперь у меня ангина.

Я издеваюсь? А ты? Ты не издеваешься?

Мам, если я никогда не звоню, то что же я сейчас делаю? Трагическую ошибку?

Да, все хорошо.

Я ношу шарф.

Конечно, я тебе ничего не рассказываю, ты же мне не даешь слово вставить.

Я нашла работу.

В ботаническом саду, экскурсоводом.

Да, экскурсоводом.

Это позор? А чего бы тебе хотелось?

Нет, ты скажи, не стесняйся.

Я могу пойти учиться на юриста, например. Или на зубного врача.

А хочешь, я стану косметичкой? Тоже позор, но зато сэкономим примерно половину семейного бюджета.

Я тебя не уважаю? Мама, ты что там пьешь? Имей в виду, женский алкоголизм очень плохо лечится! Я волнуюсь...

Я тебя уважаю, мама.

Послушай, а папа дома? Я бы хотела ему пару слов сказать, пока у меня карточка не закончилась.

Я тебя тоже целую.

Обязательно надену шарф, не волнуйся.

* * *

...хорошо, что ты уехала. У меня сейчас на повестке дня война, политика и большие деньги. Очень насыщенная программа. Секс туда еще можно впихнуть, а любовь уже не помещается.

Прочитал твои последние стихи. Знаешь, выплеснуть боль на бумагу — дело нехитрое. Всегда найдется кто-нибудь, у кого болит в том же месте, он твою волну поймает, она его поднимет и опустит, неважно, не о том речь. Меня беспокоит, что ты стала наркоманкой. Если раньше ты писала для облегчения боли, то сейчас это самостоятельный кайф, ради которого ты готова резать себя ножичком. И не только себя. Когда любимым больно — это ведь совсем невыносимо, об этом очень хорошо можно написать.

Представь, что у тебя есть флакон, в который налили несколько разных жидкостей. Ты примерно догадываешься, какие именно, но как они взаимодействуют друг с другом — черт его знает. И вот ты взбалтываешь флакон и начинаешь увлеченно описывать, как там все бурлит, и что-то выделяется, и температура повышается, а вот если еще и спичку поднести, так может и рвануть, если повезет, конечно. Такой вот набор «Юный химик».