Забавные повадки людей

Отстань ты от него, от бедного измученного флакончика, не тряси, поставь в прохладное темное место. Я не хочу рассуждать о том, насколько твоя боль реальна, это не имеет никакого значения. Просто подожди, пока она пройдет, и тогда уже берись за перо. А пока дыши и береги себя...

* * *

А ты говоришь: убери руку с сердца, а то у тебя ладошка горячая, мне неуютно, солнце, и еще что-то про кванты; или мне это уже приснилось, черт разберет теперь; а мне самой, думаешь, легко? мне самой от нежности больно и плакать хочется; я уберу, конечно, но что же нам тогда останется?

* * *

Она плавает очень долго, чуть ли не полтора часа. Я наблюдаю за ней с террасы, чищу апельсин и подогреваю яблочный сок с вином и корицей.

Она говорит: я пока не буду переодеваться, посижу в халате.

Она говорит: спасибо, очень вкусно.

Она говорит: я только что видела Нептуна с трезубцем, он подарил мне жемчужинку. Но потом я встретила Морского дьявола, он сидел на камне и плакал. Я отдала ему подарок Нептуна, но он плакать не перестал, засунул жемчужину за щеку, пробормотал невнятно и хвостом махнул — мол, чего стоишь, плыви куда плыла.

Она говорит: можно произносить любые слова, все равно никто не поймет. Даже самые близкие не понимают, вернее, близкие особенно не понимают, кроме Морского дьявола, пожалуй. Этот мог бы, если бы перестал плакать хоть на минуту.

Она говорит: лучше жить вот так, в чужой стране, среди чужих людей, хотя бы не ждешь никаких чудес. А то раскрываешь, знаете ли, душу, а тебе в ответ: ну, это у тебя кризис среднего возраста. Или еще хуже: ну, это тебе просто мужик нужен. А потом удивляются, что кривая бытовой преступности неуклонно идет вверх. Ничего удивительного, я сама иной раз только чудом удерживаюсь.

Она говорит: ерунда это все, а вот Морской дьявол плачет, не знаю, чем его утешить.

Всё так. Невозможно прикосновение, и понимание невозможно. Можно только сильно взмахнуть рукой, и тогда серебристые чешуйки проплывающего мимо тебя существа дрогнут, вообразив касание, как бы твое, но ведь на самом деле всего лишь вода, одна и та же для всех. Это и дает иллюзию того, что говорим об одном и том же, вроде как можно понять, дотронуться и растрогаться в ответ. Хотя какое там, все рецепторы схвачены водой, и не пробиться через двойную преграду. Не увидеть и не услышать, и вот уже есть только белые барашки и шум прибоя, и еще несколько непонятных существ с серебристой чешуей. Которая вполне может оказаться на поверку разноцветными перьями, неважно. Я даже не удивлюсь, если чешуя окажется звоном серебряной монетки, упавшей на мостовую, непременно решкой, потому что если орлом, то я могу и удивиться, а мне сейчас не хочется отвлекаться. Так вот, несколько непонятных существ слушают тот же прибой и глядят в те же волны, а раз так, стоит ли печалиться из-за пустяков?

Конечно, это тоже иллюзия, сверкающая подделка, и пусть, так даже лучше. Я ведь, в сущности, так мало хочу — всего-то навсего, чтобы качественная, из чистого золота самой высшей пробы, чтобы не отличить, как ни старайся. А я, со своей стороны, могу пообещать, что слишком уж стараться не стану.

* * *

...вокруг меня все как будто взбесились. Спорят до хрипа, как правильно жить. Головой или сердцем. Я не вмешиваюсь: когда спорят физики и лирики, биологи спускаются в бомбоубежище, прихватив с собой бутылку портвейна, присланную любимой подругой, и круг овечьего сыра.

Поспорили бы еще, что лучше — печень или почки. Или, например, как правильнее жить — желудком или легкими? Если добрый боженька дал нам такое замечательное сердце и такие чудесные мозги, почему бы не пользоваться и тем и другим, к полному всеобщему удовольствию?

Но нет, ни в коем случае, мы не согласны думать и чувствовать одновременно. Мы будем придумывать эмоции и мечтать о действиях. Мы сделаем из головы жалкое подобие хилого малокровного сердца, а из сердца — тупые и убогие мозги, а потом будем спорить до посинения, поставив перед собой две банки, резко пахнущие формалином.

Как ты поняла по моему мрачному ворчанию, работать мне пока не дают. И я, как тётечка из коммунальной квартиры, скандалю с соседями из-за света в уборной и тычу узловатым пальчиком в гнойные язвы социума. Скоро начну в суп плевать, к этому все идет...

* * *

И я, главное, всегда одну и ту же ошибку делаю: когда тяжело становится, я балласт отцепляю. Но его надо по одному мешку отцеплять, а не весь сразу, а то мой метафорический летательный аппарат взмывает вверх с умопомрачительной скоростью, и вот уже совершенно нечем дышать, и надо бы к земле прибиться, но непонятно как.

* * *

Осталось чертовски мало времени. Врачи обещают полгода, но силы оставляют меня слишком быстро. По ночам мне снится, как из дырки в моем виске со свистом выходит воздух. Сначала это было невыносимо. Невыносимо страшно. Потом на смену страху пришла тоска. И уже подкарауливало тупое безразличие. Я гнал его, гнал изо всех сил транквилизаторами, антидепрессантами, марихуаной и флиртом с прекрасными незнакомками, но постепенно омут, которого я пытался избежать, начал привлекать меня. Сначала незаметно, как бы случайно, потом все сильнее и сильнее, пока я не шагнул с берега в темную воду и остановился, привыкая к ее мертвому холоду.

Я не боюсь смерти. Сейчас вообще никто не боится смерти, кого ни спроси. Психоанализ испоганил этот святой страх, затаскал, захватал руками. Он превратил дрожащего ребенка в индивидуума, испытывающего личностный кризис при попытке осознать прекращение экзистенции. Я не боюсь. Я просто испытываю личностный кризис. Я не умру. Просто моя экзистенция через некоторое время прервется.

______________

«Вам холодно, Жюли? Давайте вернемся».

Она перебирает морские камни, рассматривает их, ощупывает, один даже лизнула украдкой. Некоторые нравятся ей больше остальных, их она складывает сначала в карман, а потом ко мне в сумку. «Я хочу построить башню», — объясняет она.

Дома я достаю таро и показываю ей Разрушенную башню. Я говорю: «Всю свою жизнь я либо строил, либо разрушал. Сейчас я хочу просто смотреть». Она смотрит на меня долго и внимательно, потом кивает: да, понятно. Опускается на пол, выбирает первый камень и греет его в ладонях.

Она говорит: «Когда я нахожу место, которое мне нравится, я сажусь и складываю из камешков окно. Чтобы лучше видеть».

* * *

Все-таки я недаром окружаю себя сумасшедшими учеными, чему-то я от них умудрилась научиться. Например, подходу. Промаявшись неделю с жесточайшим творческим кризисом, я решила, что хватит уже пускать творческие порывы на самотёк. Поразмыслив, я сообразила, что раз фиолетовый — цвет фантазии, то, окружив себя фиолетовыми предметами, я эту самую фантазию смогу стимулировать. И пошла в магазин. Покупать фиолетовую одежду показалось мне глупым: я ж ее сама не увижу, а стимулировать фантазию окружающих — дело опасное и неблагодарное. Черт их знает, что они там нафантазируют. Фиолетовое покрывало на кровать тоже меня не особенно вдохновило — не для того мне фантазия нужна, я ж не «Камасутру» писать собираюсь. Хорошо бы купить фиолетовый компьютер, тем более что я один такой видела — в форме сердечка. Такого мохнатенького. Но жалко денег. В итоге остановилась на фиолетовой зажигалке. А что, удобно. Ну вот, купила я зажигалку, кинула в сумочку и пошла по своим делам. В какой-то момент решила покурить. Лезу в сумку, а там нет ничего похожего на зажигалку. Вот, думаю, пропасть, только что ведь купила, точно помню, зеленая такая...

В общем, попытка диетотерапии разбилась о склероз.

Может, кокаину понюхать? Он, говорят, тоже фантазию стимулирует. Но я ж его перепутаю с сахаром и в чай насыплю...

* * *

Мое время перестало плавно пересыпаться легким сухим песком из будущего в прошлое. Холодное дыхание смерти осадило влагу на песчинки, они слиплись в комки и плохо проходят в узкий проем настоящего. Время замирает, и тогда я лежу на берегу, глядя на звездное небо, растворяясь в бесконечности, пока вдруг — бах — на меня не обрушивается целая неделя. Мокрое время не течет, а с трудом протискивается, я слышу скрип песчинок о стекло. Поначалу режет слух, но потом привыкаешь.

Она говорит: когда-то давно мы с подругой разжигали в лесу костер. Дрова отсырели и не хотели гореть. Тогда я полезла в рюкзак и нашла на самом дне пачку листов. Половина ушла на растопку, а вторую половину мы читали вслух до самого утра при свете костра. Это оказалась распечатанная на принтере книга «Магия рун».

Она смеется, и только что построенная башня рушится от неосторожного движения.

Она говорит: бестолковые девчонки, даже огонь не смогли развести без магии рун.

Я раскладываю на полу среди камней свои карты. Вырезанные на каменных табличках двадцать лет назад. Гадание наскучило мне, и я хотел дать картам силу. Силу камня. Мне хотелось совместить дремучую мощь Руны с плавной грацией Карты.

* * *

...мне даже как-то странно, что тебя так волнует тема непонимания — вот уже в третьем письме подряд. Помнишь анекдот: встречаются два школьных приятеля, один богатый, другой бедный. И бедный говорит богатому, что он третий день ничего не ест. А богатый цокает языком сочувственно: «Я тебя понимаю, но надо же себя заставлять...»

Так и мы с тобой. Для тебя любовь — полное растворение друг в друге, перемешивание идей, взглядов, привычек, чтоб уже не разобрать, где чьё. А для меня — возможность спокойно жить, зная, что ты рядом. И не бояться, что ты либо начнешь лезть ко мне под кожу, либо удерешь куда-нибудь за тридевять земель, потому что промежуточные варианты тебе неведомы.

Поэтому имей в виду: когда ты говоришь мне о любви, а я тебе отвечаю «я тоже», ни о каком «тоже» речь не идет. Мы говорим о совершенно разных вещах. И каким образом мы эти самые разные вещи умудряемся назвать одним словом — вот это действительно загадка. Вот этого я действительно не понимаю...

* * *

Я наконец поняла, что значит «сила в слабости». Мне всегда казалось, что это значит притворяться слабой, чтобы в решительный момент кааак выскочить, каак выпрыгнуть, полетят клочки по заулочкам. Тоже, кстати, тайна за семью печатями, что это за заулочки такие таинственные.

А сила в слабости — это же совсем другое. Природа не терпит пустоты, поэтому если в какой-то точке пространства силы нет, то рано или поздно природа это самое обессиленное место начнет заполнять силой. Без всякой задней мысли, слепо повинуясь своей любви к энтропии.

Но это, конечно, только в том случае, когда мы под слабостью понимаем отсутствие силы, а не какую-то вполне самостоятельную материю.

Вообще идея того, что отсутствием можно пользоваться так же успешно, как и наличием, очень привлекает меня. Как ток, который может быть потоком электронов, а может быть потоком дырок — мест, в которых электрона не хватает.

Точно так же для любви можно использовать не только присутствие любимого, но и его отсутствие. Огонь любви может гореть и на том, и на другом топливе. Вот за это я и недолюбливаю огонь — за его прожорливую всеядность.

* * *

Жюли осторожно держит в руках Карту. Мне не виден рисунок, но я догадываюсь.

Она говорит: это моя любимая Нель. Она вот уже шестой год воюет со смертью. Иногда я даже начинаю волноваться: вдруг она победит?

Она говорит: Нель похоронила брата шесть лет назад. У него отказали почки, срочно требовалась пересадка. Они тогда продали квартиру, собрали деньги, но почка не прижилась. И вторая тоже.

Она говорит: он перед смертью признался мне в любви, и я сидела с ним потом всю ночь и рассказывала, как он выздоровеет и мы поженимся и кучу детей нарожаем. И Нель сидела с нами и улыбалась. Она потом еще неделю улыбалась, как будто улыбка навсегда приросла к лицу. А потом легла на диван и лежала два месяца, Костик ее и на улицу выносил, и водой обливал, она только извинялась и опять отворачивалась к стенке. И я в какой-то момент совсем испугалась и стала орать, что она тут лежит как бревно, а там люди продолжают умирать, и пусть уже встанет и придумает что-нибудь. Так она в ту же секунду вскочила и поехала в библиотеку. А мы с Костей напились тогда до зеленых веников. Да, это так говорят по-русски: до зеленых веников. Очень сильно напились.

Она говорит: давайте мы с вами тоже напьемся. Возьмем бутылку и пойдем на море. Мы очень давно не были на море, с самого утра. Там сейчас звезды.

Она говорит: черт ее побери, она думает, что если с утра до ночи работать, то всё остальное как-нибудь устроится.

Я глажу ее по голове, наливаю коньяк в кожаную фляжку, и мы идем на море.

* * *

...я начинаю догадываться, почему порою так сложно найти компромисс, — потому что мы его ищем не в том месте. Мы его обычно в вине ищем, а там сверху болтается истина и выглядит так неприглядно, что поиски сходят на нет, так и не успев толком начаться.

Но иногда компромисс все-таки находится, ну потому что нет ничего невозможного для людей со стальными мозгами, и тогда получается решение, которое не устраивает никого в равной степени. И это правильно, мне кажется, потому что если уж мудростью всемогущие боги нас обделили, то пусть будет по крайней мере честно...

* * *

Мы вчера гуляли на море. Мы, честно говоря, каждый день там гуляем, так что фраза никакой информации, кроме «вчера» не несет. Поднимаемся по ступенькам и встречаем мужика. Ну, не того мужика, который в онучах и овчине, а французского мужика: тросточка из черного африканского дерева, штиблеты из кожи перуанского ядозуба, булавка для галстука

и запонки из розового жемчуга... На миллион баксов выглядел мужик, в самом что ни на есть прямом смысле. Пока я на всю это красоту любовалась, мужик побледнел, зашептал: «Не может быть... Призрак… Восемнадцать лет...» — и давай в Этьена пальцем тыкать почем зря.

Вот объясните мне, почему люди осязанию доверяют больше чем зрению? Если глазами увидели так, может, еще и призрак, а вот если рукой пощупали, то все сомнения как ветром сдувает. Если бы я была призраком, ни за что не стала бы зрительную иллюзию создавать. Кого сейчас удивишь голограммой? Я бы сделалась духом невидимым, но осязаемым и обоняемым, плотным и телесным, А внешний вид люди быстренько дофантазируют, нечего самой трудиться.

Короче, мужик некоторое время ощупывал Этьена, меня тоже потрогал зачем-то и потащил нас ужинать в родовое поместье.

Вернусь — учиню родителям грандиознейший скандал. Чему они меня в детстве учили, я не помню, но с этим бесценным багажом невозможно выйти замуж по расчету. Нет там таких слов и знаков. Там если замуж, то сразу же большая любовь, а если замуж без любви, то сразу же когнитивный диссонанс. Вот ведь удружили...

* * *

Мне хочется что-нибудь ей подарить, но я не знаю, что именно. Деньги она не возьмет. Можно завещать ей дом, но мне не хочется, чтобы она узнала о моей смерти.

Она говорит: все мои друзья очень хорошо знают, как правильно жить. Они умные, я одна среди них дура. Один говорит, что наша жизнь — болото, поэтому надо запастись длинной прочной палкой и учиться квакать. Второй считает, что жизнь — полет над скалами, и злится, что я отказываюсь разучивать упражнения для тренировки крыльев. Третий молчит, но думает что жизнь — это подземный лаз. По ночам он ест червяков и морщится от отвращения.

Она говорит: мне кажется, что жизнь — это море. А магия — что-то вроде виндсерфинга. Умение поймать волну, использовать ее силу и скорость.

Она говорит: и чтобы брызги в лицо непременно, я не согласна, если без брызг.

Она говорит: а вы, Этьен? Нет, постойте, дайте я сама угадаю. Для вас жизнь — это такой фейерверк? Вы гордо стоите в центре вселенной, а вокруг вас все взрывается, искрится и переливается всеми цветами радуги...

«Вы почти угадали, Жюли. Ошибка лишь в том, что вы предполагаете в жизни некий Путь, сюжетную линию, которая связывает прошлое, настоящее и будущее. То, что вы называете смыслом жизни. У вас есть потребность связать прошлое с будущим, поэтому вы так нервничаете, когда теряете смысл. Попробуйте взглянуть на жизнь иначе, позвольте ей рассыпаться на миллиарды моментальных снимков. Позвольте им не связываться друг с другом ничем, кроме вашего взгляда».

Несправедливость заключается в том, что, для того чтобы это понять, приходится найти свой Путь, шагнуть на него и пройти от начала до конца. А может, в этом как раз и есть высшая справедливость.

* * *

Ну слава тебе, господи, наконец-то Этьен свихнулся. А то я уже начинала подозревать неладное: с какой это стати рядом со мной появился доброжелательный, мудрый и на сто процентов вменяемый человек. Но теперь страхи забыты: у моего шер ами мания величия, оказывается. Ему кажется, что он — холоднокровное хордовое, обитающее в море-океане, с жабрами, хвостом и чешуей золотого цвета. Он вчера выплыл ко мне из морской пучины и спросил, чего мне надобно. Ну так, по жизни. Я долго думала и попросила форель на гриле, но он обиделся. Действительно, как-то неделикатно получилось: ко мне рыбка со всей душой, а я об ухе́ мечтаю.

Я вот только не поняла, что он мне хочет всучить — деньги или домик на берегу моря?

Хорошо, что я такая умная. И хитрая. И еще чертовски проницательная. Стоит со мной заговорить, и я уже буквально через час понимаю, что человек, вероятно, что-то хочет мне сказать. Ничего от меня не скроешь!

Короче, пришлось мне изображать полную идиотку, убогую и бескорыстную. Я загадочно улыбнулась и сказала, что хотела бы научиться гадать на таро. Чтобы все мои предсказания сбывались. Тут с моей золотой рыбкой чуть нервный припадок не случился. Но я была тверда как скала и так же неподвижна. Не хочу, сказала я, быть столбовою дворянкой, а хочу быть владычицей морскою. Заберите ваши несчитанные алмазы и подайте мне учение Кроули, которое истинно, потому что верно! Ура, товарищи!

* * *

...а мой Черный человек совсем расшалился в последнее время. Стоит мне лечь на диван, задрать ноги на стенку и приготовиться смотреть какую-нибудь старую комедию, как я уже слышу его бормотание. И коготки сначала легонько щекочут шею, а потом впиваются в кожу все сильнее и сильнее.

Ты мешаешь, говорю я, мне не слышно, это моя любимая серия, давай лучше завтра.

Но он не слушает и бубнит мне в ухо: почему ты лежишь? Зачем ты в сотый раз смотришь эту фигню? Неужели тебе нечем заняться? А кто за тебя отчет допишет, Пушкин?

Я кошусь на него подозрительно, но он абсолютно серьезен, даже и не думает шутить. Сегодня у него голос моей первой учительницы, а это значит, что вечер испорчен безнадежно, с другими я еще как-то могу договориться, а вот с ней...

А он продолжает: ну хочешь посмотреть фильм, так посмотри что-нибудь новое и хорошее.

Отстань, говорю, я же все равно засну через полчаса, я устала, мне бы полежать уютно, ну чего ты привязался, давай завтра. Ну вот прямо с утра. Хочешь, я будильник на десять минут раньше поставлю?

С утра ты торопишься на работу — его рассудительность совершенно выводит меня из равновесия, — и потом, завтра будет новый день, а сегодня — это сегодня, так ты всю жизнь пролежишь на диване, неужели тебе не жалко?

Я начинаю злиться, хотя понимаю, что ему только этого и надо. Ну что ты такое говоришь, какая жизнь, какой диван?

Ну конечно — он делает вид, что улыбается, а на самом деле просто показывает зубы, — конечно, ты можешь меня прогнать, но кто тогда о тебе позаботится? Ты сама не в состоянии, если бы я тебя не пинал каждый вечер...

То я умерла бы от голода, машинально заканчиваю я. Всё, на сегодня хватит, выкурю сигарету и спать пойду, господи, ну что за наказание, ну почему нельзя один-единственный раз спокойно заснуть перед телевизором? Что ты от меня хочешь? За эти несчастные полчаса я все равно ничего не успею.

Неправда, говорит он с таким назидательным видом, что мне хочется его убить, да только сил нет, неправда, за полчаса очень многое можно успеть. Сегодня полчаса, завтра полчаса. Ты могла бы починить решетку на окне, разобрать бумаги и диски, связать свитер. Ты могла бы написать книжку, позаниматься йогой, встретиться с этим, как его, вот черт, ну с этим, у которого такие глаза, ты могла бы выйти замуж, родить сына, посадить дерево, починить решетку, ты могла бы напиться с друзьями и танцевать, ты могла бы перестать бояться плавать в море ночью, ты могла бы уже закончить опыт, починить решетку, сходить в поход, заработать много денег...

Я наливаю ему вина, он пьет жадно, громко отхлебывая и фыркая в стакан, постепенно затихает и сворачивается у меня на плече клубочком. Я глажу его по спинке, а он, засыпая, подергивает лапками, как будто за кем-то гонится, и бормочет: пойти на айкидо... научиться играть на пианино... и решетку починить, обязательно починить решетку, потому что там дырка и мне страшно...

Я осторожно перекладываю его на подушку, допиваю вино и засыпаю с мыслью о том, что надо, в конце концов, починить решетку, а то ведь там действительно дырка и ему страшно...

* * *

Третью неделю сижу в башне, прямо Рапунцель какая-то. И косы распускать без толку. По ним только высшее эзотерическое знание поднимется, а меня от него уже тошнит, и звездочки пятиконечные в глазах. «О чем вы думаете, глядя на этот кирпич»? О масонах думаю, потому что я идиотка, а это не лечится, доктор. Ну кто меня за язык тянул? Попросили бы луну с неба, Этьен бы мне ее быстренько организовал, я бы ее под косу пристроила, и все дела. Так нет же, я девушка изысканная и неординарная, я желаю странного. Ну вот, допросилась. Сиди теперь, зубри наизусть Книгу Закона.

Ну что за жизнь, прямо рабство на галерах, а не жизнь. На работу хожу, как на праздник, дожили, совсем уже ничего святого не осталось. А вчера еще и квартирная хозяйка на меня наехала: я много курю, оказывается. «Деточка, вы себя убиваете, нельзя же так легкомысленно». Ну, я ей объяснила, как умела, что это же капля никотина убивает лошадь. А полкапли никотина делает лошадь сильнее.

Господи, ну почему я такая дура, могла же попросить руны вместо таро. Скандинавский эпос такой милый и, главное, короткий. И никаких символов, алфавит выучил — и готово. Можно было бы утешить себя тем, что в другой раз буду умнее, но ведь не будет никакого другого раза, умру ведь во цвете лет...

* * *

Здравствуй, мамочка.

Почему не звоню? Я звоню.

Хорошо, я постараюсь звонить чаще.