Маскарад, или Искуситель

– Я не знаю, должен ли я принять этот скромный символ веры, – холодно сказал другой, получая золото, – но верю в то, что сейчас одиннадцать часов, верю в постель больного, в болезнь, верю в смертное ложе, в конце концов. Вселите в меня здоровую веру здоровых людей с их здоровым духом. Но позвольте на этом закончить. Хорошо. До свидания!

– Нет, назад, назад! Расписка, где ваша расписка? Ух, ух, ух! Кто вы? Что я наделал? Куда же вы? Моё золото, моё золото! Ух, ух, ух!

Но, к несчастью для этой заключительной вспышки рассудка, незнакомец оказался уже вне предела слышимости. Но, впрочем, и любой другой человек не расслышал бы столь слабого голоса.

Глава XVI

Нетерпеливый больной вынужден стать пациентом

Мимо проплывает небо своей синевой, растворяясь в цветах; стремительная Миссисипи раздаётся вширь; бегут булькающие и сверкающие водовороты по всему течению, увеличиваясь до размеров следа семидесятичетырёхпушечного корабля. Солнце выходит золотым хазаром из своей палатки, сверкая, как всемирное рулевое колесо. Всё подпрыгивает в горячем пейзаже. Удивительный корабль ускоряет ход, подобно мечте.

Но, забившись в углу и завернувшись в платок, сидит безучастный человек, которого осеняет, но не согревает поднявшееся солнце и который уже целый час, как всем кажется, всё ещё продолжает сморкаться, встав с постели. На табурете слева от него сидит незнакомец в сюртуке табачного цвета, воротник его отвёрнут назад; он убеждающе жестикулирует, его глаза светятся надеждой. Но не так легко пробудить находящегося в долгом трансе и в безнадёжной хронической жалобе.

На какое-то замечание больной словом или взглядом, казалось, только что дал нетерпеливый ворчливый ответ, но примирительным тоном другой продолжал:

– Нет, вы не подумайте, что я стремлюсь прокричать своё обращение, принижая все остальные. И всё же когда каждый уверен, что правда на его стороне и её нет на другой, то становится очень нелегко творить добро; здесь препятствие – не характер, а сознание; поскольку милосердие порождает терпимость, то вы знаете, что тут решение в своём роде уже предопределено, и даётся своего рода одобрение; и тому, что одобрено, до сих пор оказывается содействие. Но разве неправде стоит содействовать? Однако поскольку ради доброго мира я отказываюсь содействовать этим минеральным докторам, то не считаю их невольными правонарушителями, а считаю допускающими ошибки добрыми самаритянами. И тут я предлагаю вам решить, сэр: является такое мнение высокомерным по отношению к конкурентам и претендентам?

Из-за истощения и ухода своих физических сил больной не отвечал ни голосом, ни жестом, но слабой мимикой своего лица, казалось, произнёс:

– Умоляю, оставьте меня: кто-нибудь и когда-нибудь вылечивался от разговора?

Но другой, как будто не чувствуя потребности сделать скидку на такое отчаяние, любезно и всё так же настойчиво продолжал:

– Вы сказали мне, что по совету выдающегося физиолога в Луисвилле вы принимали настойку из железа. Для чего? Восстановить вашу потерянную силу. И как? Да ведь у здоровых людей железо по самой их природе находится в крови, и его вполне достаточно; следовательно, железо – источник животной живучести. Но, судя по вашей энергии, следует вывод, что причина – дефицит железа. Железо тогда должно быть внутри вас, и поэтому нужна ваша настойка. Поэтому, учитывая эту теорию, я – нем. Но, скромно принимая эту правду, а также как простой человек, рассматривающий эту теорию на практике, я с уважением спросил бы вашего выдающегося физиолога: «Сэр, – сказал бы я, – разве при естественных процессах неживая природа, используемая как пища, не становится живой, в то время как неживая природа при любых обстоятельствах, допускающих живое движение, со всеми её качествами так и остаётся неживой природой? Если, сэр, ничего не может быть включено живым организмом, кроме как ассимиляцией, и если это подразумевает преобразование одной вещи в различные иные (как в лампе масло преобразуется в пламя), тогда, согласно этому представлению, вероятно, что, принимая участие в обильном пире, человек будет полнеть, как Кэлвин Эдсон? Каким образом тогда жир на столе оказывается жиром на костях? Если это так, сэр, тогда то, что является железом в пузырьке, доказывает присутствие железа в вене». Не кажется ли это заключение тоже весьма верным?

Но больной снова бросил свой выразительный взгляд, словно говоря своей мимикой: «Умоляю, оставьте меня. Зачем язвительными словами вы намекаете на известные мучения в этом теле, которые и так доказаны»

Но другой, как будто не обращая внимания на этот ворчливый взгляд, продолжал:

– Но такое понятие, что наука может играть роль фермера по отношению к почве, делая там то, что нравится живой плоти, кажется не столь странным, как ещё одно тщеславие – что наука в наше время настолько опытна, что в случае туберкулёза, как у вас, может через предписанные ингаляции определёнными парами достичь возвышенного могущества во всех живых существах, кроме безжизненной пыли, ими вдыхаемой. Не вы ли говорили мне, мой бедный сэр, что по приказу великого химика в Балтиморе в течение трёх недель вы никогда не ходили без респиратора и в течение данного времени каждый день сидели, опираясь на валик, в своего рода газометре, насыщенном парами, произведёнными горением наркотиков? Как будто эта выдуманная атмосфера для человека была противоядием для яда естественного божественного воздуха. О, кого может удивить тот старый упрёк против науки в том, что она атеистична? И в этом состоит главная причина моего выступления против этих химических практиков и тех, кто создал столько изобретений. Для того чтобы их изобретения стали значительными, они должны иметь облик и славу человеческого умения, которое оказывается недостаточно совместимым с почтительной зависимостью от высшей власти? Попытайтесь избавить мой ум от этого, если только сможете, и все их химические практики с их тенями и парами, и жаровнями, и оккультными заклинаниями покажутся мне тщетами волшебников фараона, пытающихся добиться благоволения небес. День и ночь со всем милосердием я прошу за них, ведь небеса не смогут, по их собственным словам, прийти в движение от их изобретений; и невозможно получить эффект от их изобретений. A тысячи людей жалеют, что они не смогут когда-нибудь побывать в руках этих египтян.

Но ему снова ответил лишь выразительный взгляд, словно говорящий: «Умоляю, оставьте меня; шарлатаны и негодование против шарлатанов одинаково тщетны».

Но другой снова продолжал:

Зато как отличаемся мы, травяные доктора! Кто ничего не требует, тот ничего и не изобретает; но с посохом в руке на поляны и на склоны идём мы к природе, кротко ища у неё исцеления. Как истинные индийские доктора, хоть и с научными званиями, мы весьма знакомы с сутью, мы – преемники мудрого Соломона, кто познал всю флору от ливанского кедра до иссопа на стене. Да, Соломон был первым травяным доктором. И при этом достоинствами трав не пренебрегали и в более древние века. Не тогда ли было написано, что ночью при луне

Медея собрала магические травы,Что древнего Ясона оживили?

Ах, вы не верите, но я уверен, что вы должны быть новым Ясоном, а я – вашей Медеей. Несколько пузырьков моего Омнибальзамического Силовосстановителя, бесспорно, придадут вам некую силу.

Но обещание бальзама, как оказалось, произвело избыточный эффект в виде негодования и отвращения. Пробудившись от долгой бессильной апатии, умирающий встал и голосом, подобным тяжёлому гулу, с бульканьем проходящему по лабиринту сломанных сот, прокричал:

– Прочь! Все вы одинаковы. Именем доктора, с мечтой о помощи я осуждаю вас. В течение многих лет я был для вас всего лишь лабораторной аптечной банкой для проведения ваших экспериментов, и теперь в этой мертвенно бледной коже вы вкушаете содержание моей природы. Прочь! Я ненавижу вас.

– Я был бы бесчеловечен, если бы встал в оппозицию к убеждённости, порождённой слишком горькими опытами предателей. Всё же разрешите тому, кто, не чувствуя…

– Прочь! Точно таким же голосом говорил со мной не далее как шесть месяцев назад немецкий доктор в водолечебнице, из которой я теперь возвращаюсь; шесть месяцев и шестьдесят мук, воздвигнутых над моей могилой.

– Водолечение? О, фатальное заблуждение действующего из лучших побуждений Прейсница! Сэр, поверьте мне…

– Прочь!

– Нет, у инвалида никогда не должно быть своего собственного пути. Ах, сэр, подумайте, как несвоевременно это неверие в таком, как вы. Ведь вы слабы; и разве слабость не время для веры? Да, когда из-за слабости наступает отчаяние, тогда нужно время, чтобы получить силу веры.

Смягчившись в душе, больной бросил на него долгий умоляющий взгляд, как бы говоря: «С верой должна прийти надежда, и в чём она будет состоять?»

Травяной доктор достал запечатанную бумажную коробку из кармана своего сюртука и, обратив её к больному, торжественно сказал:

– Не отворачивайтесь. Вопросы о здоровье остались в прошлом. Поработайте над собой; призовите веру, хотя бы из пепла; пробудите её; ради вашей жизни пробудите её и призовите её, говорю я.

Другой дрожал в наступившей тишине и затем, немного овладев собой, спросил о компонентах медикамента.

– Травы.

– Какие травы? И какова их природа? И зачем их давать?

– Этого нельзя сообщать.

– Тогда мне от вас ничего не надо.

Спокойно наблюдая за иссушенным, печальным телом перед собой, травяной доктор на мгновенье умолк, затем сказал:

– Я сдаюсь.

– Как так?

– Вы больны, и вы – философ.

– Нет, нет… не до конца.

– Но требовать компонент при получении – черта философа, как и последствие – расплата для дурака. A больной философ неизлечим.

– Почему?

– Потому что у него нет веры.

– Как это делает его неизлечимым?

– Потому что он или отвергает свой порошок, или если он берёт его, то доказывает его никчёмность, хотя то же самое средство, данное простаку в подобной ситуации, его очаровало бы. Я не материалист, но ум так воздействует на тело, что если у человека нет веры, то у него нет и ничего другого.

Снова больной выглядел неподвижным. Он, казалось, размышлял, как искренне можно ответить на всё это. Медленно:

– Вы говорите о вере. Как получается, что, когда она тихо приходит сама собой, травяной доктор, тот, которому самому предписано верить в разных обстоятельствах, менее всего обнаруживает предписанную ему самому веру? Не мало ли веры в самого себя у него самого?

– Но он уверен в собрате, которого он призывает. И то, что он поступает так, это не упрёк ему, так как он знает, что, когда тело подавлено, разум неустойчив. Да, в этот час травяной доктор действительно не верит самому себе, но не своему искусству.

Знание больного не гарантировало его от того, чтобы не услышать противоречащие слова. Но тот, казалось, не огорчился от этих слов, будучи счастлив при помощи опровержения склониться к появившемуся предложению.

– Тогда вы даёте мне надежду? – Его запавший глаз поднялся.

– Надежда приводит к вере. Сколько веры вы вселяете в меня, столько же надежды я отдаю вам. Поэтому, – снимая коробку, – если всё зависит от этого, то я должен отдыхать. Это – сама природа.

– Природа!

– Почему вы повторяете?

– Я не знаю, – с некоторой дрожью, – но я слышал о книге под названием «Природа при болезни».

– Название я не могу одобрить, оно подозрительно научное. «Природа в болезни»? Как будто природа, божественная природа была чем-то иным, а не здоровьем; как будто через природу болезнь устанавливается декретом! Но разве я как-то намекал о тенденции в науке, которая загнала вас в безвыходное положение? Сэр, если вы находитесь в отчаянии от вашего вспоминания, которое несёт это название, то освободитесь от него. Поверьте мне, природа – здоровье; для здоровья она хороша, и природа не может сделать плохого. Также маловероятно, что она может допустить ошибку. Примите природу, и вы выздоровеете. Сейчас я повторяю, что медицина и есть природа.

Больной снова не смог, согласно своему мышлению, добросовестно опровергнуть то, что было сказано. Никогда прежде не казался он таким встревоженным; при его чувствительности ему по меньшей мере казалось, что едва ли можно поверить в возможность обойтись без заведомого недоверия, но в своём сердце он был недоволен тем, что дух противоречия уже давно проник во все обнадёживающие слова травяного доктора, а поэтому для оптимизма у него, больного, не имелось никакой медицинской гарантии, за исключением доктрины.

– Тогда вы действительно полагаете, – с беспокойством, – что если я приму это лекарство, – механически приближаясь к нему, – то верну своё здоровье?

– Я не буду поощрять ложные надежды, – оставляя ему коробку, – я буду откровенен с вами. Хотя откровенность – это не всегда свойство минеральных практиков, всё же травяной доктор должен быть откровенным, и никак иначе. Поэтому, сэр, в вашем случае радикальное лечение – это та кое лечение, которое, как вы понимаете, должно сделать вас здоровым, – таким лечением, сэр, я не занимаюсь и не могу его обещать.

– О, вам этого не нужно! Только восстановите мои силы так, чтобы не обременять других людей и самому себе не быть гудящим горем. Только излечите меня от страданий и слабости; только сделайте так, чтобы я мог выйти на солнце и не привлекать к себе мух, как соблазнительная пища из-за разложения. Сделайте только это – но сделайте.

– Вы просите немного. Вы мудры, ваши страдания не напрасны. То малое, что вы испрашиваете, я полагаю, будет вам предоставлено. Но помните, что не через день, не через неделю, не, возможно, через месяц, но рано или поздно; я не говорю точно когда, поскольку я не пророк, не шарлатан. Однако, если согласно предписанию, находящемуся в вашей коробке, вы будете принимать моё лекарство постоянно, без заведомой установки определённого дня, близкого или далёкого, чтобы прекратить приём, тогда вы, возможно, сможете спокойно обнаружить некий положительный результат. Но я снова повторю, что вы должны верить.

Он лихорадочно ответил, что теперь верит в то, что у него есть, и ежечасно должен будет молиться за его увеличение. Внезапно впав вновь в один из странных капризов, свойственных некоторым инвалидам, он добавил:

– Но такому, как я, это так трудно, так трудно. Самые многообещающие надежды часто подводили меня, и потому я часто клялся самому себе никогда, нет, никогда не доверять им снова. О, – слабо воздевая свои руки, – вы не знаете, вы не знаете.

– Я знаю, что никогда истинная вера не ведёт к нулю. Но время коротко; вы держите своё лекарство для того, чтобы оставить его или отказаться?

– Я оставляю, – сжимая, – и сколько платить?

– Столько, сколько вы можете оторвать от сердца и небес.

– Сколько? Какова цена этого лекарства?

– Я думал, что она равна вере, которую вы имели в виду; столько, сколько веры у вас есть. Цена медикамента – пол-доллара за пузырёк. В вашей коробке их шесть.

Деньги были уплачены.

– Теперь, сэр, – сказал травяной доктор, – мои деловые встречи зовут меня идти дальше, и может случиться так, что я никогда не увижу вас снова; если только…

Он сделал паузу, поскольку самообладание больного исчезло.

– Простите меня, – закричал он, – простите за неразумную фразу «никогда не увидите снова». Хоть я и адресовал её исключительно себе, но забыл, насколько вы чувствительны. Я повторяю теперь, что может случиться так, что у нас не скоро будет повторная беседа, поэтому если после всего курса ещё одна моя коробка будет необходима, то вы не будете в состоянии заменить её, кроме как купить в магазине; и, таким образом, вы можете управлять большим или меньшим риском принятия некоторых негодных смесей. Из-за такой популярности Омнибальзамического Силовосстановителя – развившейся не из-за доверчивости простодушных, но из-за веры мудрых – не будет, бесспорно, праздным торопливо подтвердить многое из того, что известно о печальных последствиях для общества. Убийцы и бандиты, часть которых называет себя изобретателями; но я не об этом; убийства (если такое преступление будет возможно) идут от сердца, а эти людские побуждения исходят от кошелька. Не были бы они в бедности, мне думается, они едва ли поступили бы так, как они поступают. Однако, хотя общественные интересы и запрещают это, я вынужден позволить их злому умыслу преуспевать ради выживания. Короче говоря, я принял меры предосторожности. Возьмите обёртку от любого из моих пузырьков и поднесите её к свету, и вы увидите водяные знаки в заглавных буквах на слове «…вера…», которая является скрепой медицины, поскольку я желаю, чтобы её обрёл весь мир. Обёртки, на которых нарисованы медведи или иные медикаменты, – подделка. Но если всё же тайное сомнение остаётся, умоляю, приложите к этому адресу обёртку, – вручая карточку, – и обратной почтой я отвечу.

Сначала больной слушал с видимым интересом, но постепенно, в то время как другой продолжал говорить, новый странный каприз овладел им, и он предстал в самом пагубном унынии.

– Что теперь? – сказал травяной доктор.

– Вы призвали меня верить, сказали, что вера здесь обязательна, а здесь вы проповедуете неверие. Ах, тайное становится явным!

– Я сказал вам, что вы должны верить, верить, не сомневаясь; я имел в виду веру в истинную медицину и в мою истинность.

– Но в ваше отсутствие покупать пузырьки, якобы ваши, – это, как кажется, не задаваться вопросами…

– Проверяйте все пузырьки; доверяйте тем, которые подлинны.

– Но сомневаться, подозревать, доказывать – продолжать всё это утомительно – это как настрой против веры. Это зло!

– Из-за зла появляется добро. Неверие – шаг к вере. Разве это не доказано в нашей беседе? Но ваш голос охрип: я позволил вам говорить слишком много. Вы держите своё лекарство, я оставлю вас. Но – внимание! – когда я услышу, каково ваше здоровье, я не буду, как некоторые из тех, кого я знаю, тщеславно похваляться, но воздам славу, которая целиком должна принадлежать набожному травяному доктору Жапю из Верджила, когда при невидимом, но эффективном присутствии Венеры он запросто излечил рану Энея:

Тут нет труда врачей, тут нет леченья, —Лишь результат искусства, созданный богами.

Глава XVII,

к концу которой травяной доктор прощает нанесённую ему обиду

В одной из кают корабля находится множество почтенных людей, мужчин и женщин, пассажиров, недавно попавших на борт, вяло сидящих в тишине, вызванной взаимной застенчивостью.

Держа маленькую квадратную бутылку, маркированную овальной гравюрой, с самообладанием, исполненным мягкой жалости, как на картине с католической Мадонной, травяной доктор медленно проходит среди них, с мягкой учтивостью поворачиваясь на своём пути, и говорит следующее:

– Дамы и господа, я держу здесь в своей руке Самаритянский Болеутолитель – трижды благословенное открытие бескорыстного друга человечества, портрет которого вы видите. Чистый овощной экстракт. Гарантированно снимает острую боль менее чем за десять минут. Пятьсот долларов будут возвращены в случае неудачного применения. Особенно эффективен при сердечной болезни и невралгии тройничного нерва. Оцените появление дара друга человечества. Цена – всего лишь пятьдесят центов.

Но напрасно. После первого пристального взгляда его аудитория – пребывавшая в весьма добром здравии, как оказалось, – вместо того чтобы поощрить его вежливость, проявила если не что-то иное, но раздражение; и, возможно, только застенчивость или некоторое снисхождение к его чувствам препятствовали тому, чтобы они сказали ему об этом. Но, будучи нечувствительным к их неприятию или милосердно пропуская его, он с большей любезностью, чем ранее, продолжал:

– Я могу решиться на небольшую гипотезу? У меня есть ваше любезное разрешение, дамы и господа?

Ни у кого не нашлось добрых слов в ответ на это скромное обращение.

– Хорошо, – сказал он покорно, – тишина, по крайней мере, не опровержение и может являться согласием. Вот моё предположение: возможно, у некой леди, здесь присутствующей, есть дома дорогой друг, страдалец, из-за болезни спины прикованный к постели. Если так, то найдётся ли более подходящий этому страдальцу подарок, чем эта со вкусом сделанная маленькая бутылочка Болеутолителя?

Он снова поглядел вокруг, но встретил почти такой же приём, как и прежде. Эти лица, чуждые даже подобию сочувствия или удивления, казалось, терпеливо говорили: «Мы путешественники и потому должны быть готовы к встречам и спокойно примем множество старых дураков и ещё более старых шарлатанов.

– Дамы и господа, – почтительно уставившись глазами на их самодовольные лица, – дамы и господа, могу ли я с вашего разрешения решиться на другое небольшое предположение? Вот оно: то, что есть некий страдалец, в этот полдень корчащийся на своей кровати, но в свой час он сидел весьма здоровый и счастливый; то, что Самаритянский Болеутолитель – единственный бальзам для этого продолжающего жить существа – кто знает? – может быть, спасение жертвы, реально существующей или возможной. Короче: о счастливцы справа от меня и спасённые слева от меня, можете ли вы разумом преклониться перед провидением и не думать о том, что оно мудро предусмотрело? Предусмотрело! – приподнимая бутылку.

Непосредственный эффект от этого обращения если и был, то оказался сомнителен, поскольку именно в этот момент корабль зашёл в безлюдное место, словно оползнем пробитое во мрачном лесу; единственным выходом из него была дорога, которая из-за её узости и оттого, что она была окружена смесью из сумрака и спутанной листвы, казалась просекой среди неких пещероподобных старых нагромождений в городе, как часто посещаемый Кок-Лейн со своими привидениями в Лондоне. Вошедший с пристани у этой дороги человек склонил свою косматую фигуру перед дверным проёмом и вошёл в каюту шагом настолько тяжёлым, что, казалось, в его карманах лежала дробь; своего рода сломленный Титан в домотканом одеянии; его борода выделялась чернотой, как мох Каролины, и была сырой, как росистый кипарис; цвет его лица был желтовато-коричневым и тёмным, как страна железной руды в пасмурный день. Одной рукой он нёс тяжёлую трость из морёного дуба, а другой вёл маленькую девочку, шедшую в мокасинах, весьма вероятно, что своего ребёнка, но очевидно, что от иноплеменной матери, возможно креолки или даже команчи. Её глаза были больше женских и были черны, как впадины среди горных сосен. Индейское одеяло оранжевого цвета, окаймлённое висящими кисточками, тем утром, казалось, ограждало ребёнка от тяжких зрелищ. Её конечности дрожали, она выглядела как нервная маленькая Кассандра.

Едва эту пару заметил травяной доктор, как он с радостью, как хозяин, простёр обе руки и, взяв неохотно поданную руку ребёнка, довольно развязно сказал:

– Я ведь на вашем пути, ах, моя маленькая майская королева! Рад видеть вас. Какие красивые мокасины! Как раз для танца.

Затем с середины куплета запел:

Эй, дурачьтесь, дурачьтесь, скрипка и кошка;Корова перепрыгнула луну.Продолжай щебетать, моя малиновка-крошка!

Это игривое приветствие не вызвало отзывчивой игривости у ребёнка, не порадовало и не смирило отца, а, скорее всего, разбавило тяжесть печали на его лице улыбкой ипохондрического презрения.

Уже отрезвлённый, травяной доктор обратился к незнакомцу со смелым, деловым видом – переход, который хоть и казался немногим резким, но не вынужденным, и, действительно, показал, что его недавняя лёгкость была менее свойственна фривольной натуре, нежели шаловливая снисходительность для доброго сердца.

– Извините меня, – сказал он, – но если я не ошибаюсь, то разговаривал с вами в другие дни – на корабле в Кентукки, не так ли?

– Никогда со мной такого не было, – прозвучал ответ; голос был глубокий и вызывающий тоску, словно вышедший со дна заброшенной угольной шахты.

– Ах! Но или я снова ошибся, – его взгляд упал на палку из болотного дуба, – или разве вы не были немного хромым, сэр?