Маскарад, или Искуситель

– Зачем это делать, если я уже готов поверить, что она – то, что нужно?

– Но вы-то хорошо это знаете. Это предполагает сомнения.

– Сомнения, может быть, их можно предположить, но не знание; поскольку, исследуя книгу, я должен буду думать, что знаю уже больше, чем прежде; и если это подлинная книга, то я уже готов так думать; а если это не так, то я никогда не видел истинную и не знаю, на что она должна быть похожа.

– Вашу логику я не буду критиковать, но вашей уверенностью восхищаюсь, и искренностью тоже; шутливый метод я использовал, чтобы вытянуть истину. Достаточно того, что мы подойдём к вон тому столу, и если имеется дело, в котором при моём частном или должностном положении я могу помочь вам, то прошу командовать мною.

Глава XI

Всего лишь страница или около того

Сделка завершилась, оба всё ещё оставались сидеть, погрузившись в известный разговор в той степени доверия, что находится на грани полного сочувствующего молчания и утончённых изящества и роскоши, не затрагивающих добрые чувства. Своего рода общепринятый стереотип предполагает, что во время истинного дружелюбия стоит всё время побольше произносить дружеские слова, нежели всё это время делать дружеские дела. Истинное дружелюбие, как и истинная вера, пребывает в виде, не зависящем от дел.

Далее добрый торговец, взгляды которого задумчиво упирались в оживлённые столы, стоящие вдали, рассеял чары, сказав, что от зрелища перед ним вряд ли можно будет определить, что являют собой другие части корабля. Он сослался на прецедент, с которым случайно столкнулся час или два назад, где сморщенный старый скупец, одетый в старый севший молескин, улёгся, как инвалид, на голой доске в эмигрантском отсеке, нетерпеливо цепляясь за жизнь и прибыль, хотя и задыхаясь от удушья, а иначе он мучился бы от мысли, что смерть или некий другой беспринципный вор-карманник стали бы средствами его потерь; во время этого недолгого времени, спасая лёгкие и кошелёк, он не желал знать и желать ничего, кроме них; его рассудок, никогда не поднимавшийся выше формы, был теперь почти полностью расстроен. До такой степени, воистину, он не имел веры во что-либо, что даже свои пергаментные бонды для лучшей сохранности от зубов времени он уплотнил и запечатал, как бренди, в оловянном хранилище для алкоголя. Достойный человек довольно долго пересказывал удручающие его подробности. И при этом его радостный компаньон полностью не отрицал, что тут может присутствовать точка зрения, при которой такая крайность ищет уединения, и представленная человеческим разумом особенность в целом не приветствуется, как вино и маслины после обеда. Однако он не остался без вознаграждающего соображения, что в целом привлёк своего компаньона к показу того, как добродушным, окольным способом можно намекнуть на несколько желчную сентиментальность. Природа, он добавил, по словам Шекспира, имеет еду и отруби, и грамотно отобранные отруби, по-своему, не стоит осуждать.

Другой не был расположен судить о мыслях Шекспира, но едва ли допустил бы уместность применения в этом случае намного меньшего комментария. Потому после некоторого дальнейшего сдержанного обсуждения жалкого скупца оба сошлись на том, что книги Шекспира не совсем гармоничны, и торговец сослался на другой прецедент, который случился из-за негра-калеки. Но его компаньон предположил, что, так или иначе, предполагаемые трудности этого предполагаемого неудачника могли бы существовать скорее в жалостливых глазах наблюдателя, чем в реальности наблюдаемого. Он ничего не знал о калеке, не видел его, но рискнул предположить, что, если бы он мог постичь реальное состояние его сердца, он нашёл бы его почти столь же счастливым, как и большинство людей, пусть даже не наполненным таким же счастьем, как, фактически, сам рассказчик. Он добавил, что негры по своей природе особенно весёлая раса; никто никогда не слышал о доморощенных африканских Циммермане или Торквемаде; и ещё то, что даже из религии они удалили всю мрачность; в своих весёлых ритуалах они танцевали и, как говорится, на самом деле подрезали крылья голубям. Это было невероятно, но именно поэтому этот негр, низведённый до своего состояния, когда-то мог быть подвергнут усечению ног согласно законам забавной местной философии.

Поставленный снова в тупик, добрый торговец мог бы и воздержаться, но решился всё же упомянуть третий случай, того же человека с пером, чья история, как упоминалось отдельно, подтверждалась и дополнялась свидетельством известного человека в сером пальто, которого впоследствии встретил торговец; и сделал он это теперь, не пряча подробностей, раскрытых вторым осведомителем, чья деликатность уберегла самого неудачника от касательств его личности.

Но именно так добрый торговец, возможно, смог воздать большую благодарность человеку с пером, чем та история, которую мы рискнём пересказать другими словами, не преследуя этим какой-либо иной цели.

Глава XII

История Неудачника, в которой, возможно, собраны все обстоятельства того, справедливо или нет он был наделён своими правами

Оказалось, что у Неудачника была жена, и такой аномально порочной природы, что ею почти овладел метафизический любитель породы нашей, дабы усомниться, является ли человеческий облик во всех случаях неопровержимым отражением человеческого характера, или что иногда этот облик не оказывается разновидностью не связанного обещанием равнодушного сосуда, или же, раз и навсегда опровергая высказывание Тразия (необъяснимо полагая, что он сам был столь же хорошим человеком), что «она из тех, кто, ненавидя недостатки, ненавидит человечество», которое не должно при самозащите использовать ради разумного принципа, что ничего, кроме добродетели, не является исключительно человеческим свойством.

Гонерилья была молодой, гибкой и стройной, слишком стройной, воистину, для женщины с естественным розовым цветом лица, которое было очаровательно, но лишь из-за особой твёрдости и белизны, как у застывших цветов на керамических изделиях. Её волосы имели тёмно-каштановый цвет, но она открывала лишь короткие завитки повсюду вокруг своей головы. Её индейская фигура не оказывала расслабляющего эффекта на её бюст, в то время как её рот можно было бы считать симпатичным, не имей он следа усиков. В целом, при помощи ресурсов туалета, её появление ещё издали было таким, что некоторые, возможно, считали её, во всяком случае, довольно красивой, хотя красота была весьма специфической и подобной кактусу.

Счастье Гонерильи состояло в том, что её весьма поразительные особенности были ограничены личностью, а именно характером и вкусом. Мало кто едва мог обнаружить, что, имея естественную антипатию к таким вещам, как грудка цыплёнка, или заварной крем, или персик, или виноград, Гонерилья всё же могла тайно приготовить сносный обед из твёрдых крекеров и ломтиков ветчины. Ей нравились лимоны, и единственным видом леденцов, которые она любила, были небольшие высушенные палочки из голубой глины, которые она тайно носила в своём кармане. Кроме того, у неё был крепкий, стойкий организм, как у скво, и такой же стойкий дух и решительность. Некоторые другие её черты были аналогичны тем, что принадлежат женщинам в дикой жизни. Хотя она и была гибкой, она всё же любила полежать, но случаи немощи смогла вынести, как стоик.

Она также была молчалива. С раннего утра приблизительно до трёх часов дня она редко разговаривала – это время смягчало её, по общему мнению, низводя до разговора с человечеством. Во время пауз она мало двигалась, но смотрела и удерживала взгляд своими большими стальными глазами, которые её враги назвали холодными, как у каракатицы, но некоторыми описывались как глаза газели; Гонерилья была не без тщеславия. Те, кто думал, что они лучше всего знали её, часто задавались вопросом, какое же счастье могло взять от жизни это существо, если оно не уделяло внимания иному наслаждению, кроме как очень лёгкому причинению боли тем, кто её окружает. Те, кто пострадал от странного характера Гонерильи, мог бы использовать одну из тех же гипербол, согласно которой обиженный решался назвать её некой жабой; но её злейшие клеветники никогда бы не посмели ни при каком демонстративном осуждении обвинить её в том, что она была подхалимом. По большому счёту, она обладала достоинством, состоявшим в независимом мышлении. Гонерилья считала лестью намёки на похвалу даже отсутствующим, и даже если они того заслуживали, но честностью – дать оценку ошибкам людей прямо им в лицо. Это мышление было преступным, но оно, конечно, не было страстью. Страстью человеческой. Как ледяной кинжал, Гонерилья резко наносила удар и застывала, – так, по крайней мере, говорили; и когда она видела человека откровенного и невинного, которого доводила до слёзного волнения под воздействием своих чар, то, согласно той же самой силе, внутри себя она жевала свою голубую глину, и вы могли бы заметить, что она хихикала. Эти особенности были странными и неприятными, но другие предполагали, что она действительно была непостижима. В компании у неё появлялась странная манера тронуть, как бы случайно, руку миловидного молодого человека, и казалось, что она приходила в тайный восторг от этого человеческого удовлетворения, поскольку, как говорится, передавала ему свою злость; или же что-то ещё было в ней не столь примечательное, но столь же скверное и остававшееся загадкой.

Само собой разумеется, каким же бедствием было для Неудачника, когда, занятый беседой в компании, он внезапно видел свою Гонерилью, дарующую свои таинственные прикосновения, особенно в таких случаях, где их странность воздействовала на задеваемого человека и из-за приличия запрещала ему подразумевать интригу, как пятно, способное стать предметом обсуждения в обществе. Также в этих случаях Неудачник впоследствии никогда не мог долго выносить вида задетого молодого джентльмена, боясь потери самообладания при встрече от более или менее многозначительного взгляда. Он до дрожи избегал молодого джентльмена. Поэтому для мужа прикосновения Гонерильи возымели действие страшного языческого табу. Вместе с тем Гонерилья не терпела никакого упрёка. Так, в благие времена он в осторожной манере и весьма деликатно рискнул затеять мягкий задушевный разговор с целью прозрачно намекнуть на эту сомнительную привычку. Она предугадала его мысль, но своим холодным, равнодушным голосом сказала, что было бы глупо говорить о фантазиях, тем более глупых, но если Неудачнику нравится по-супружески радовать свою душу такими химерами, то они могут подарить ему много супружеских радостей. Хотя всё это было печально, – коснись этого – всё мог бы, возможно, перенести Неудачник, добросовестно помнящий свою клятву: лучше или хуже – лишь бы только любить и лелеять свою дорогую Гонерилью, пока добрые небеса могут хранить её для него, – но затем в конце концов случилось так, что дьявол ревности вошёл в неё, спокойный, липкий, как пирожное, дьявол, поскольку никто другой не мог завладеть ею и объектом этой безумной ревности, её собственным ребёнком, маленькой девочкой семи лет, утешением и любимицей её отца; когда он увидел Гонерилью, искусно мучающую невинную малышку и затем лицемерно по-матерински играющую с ней, многострадальный Неудачник уступил дорогу пациенту. Зная, что она не призналась бы, не исправилась бы и могла бы, возможно, стать ещё хуже, чем она была, он решил, исполняя отцовский долг, удалить от неё ребёнка; но, любя его так, как он хотел, он не мог сделать этого, не отправив себя самого во внутреннее изгнание, что, хотя это было трудно, он и сделал, после чего все женщины в округе, кто до настоящего времени совсем мало восхищался дамой Гонерильей, с негодованием обрушились на мужа, который, не обозначив причину, смог сознательно удалить жену из семейного лона и одновременно обострить ей жало, лишая её утешительных объятий её отпрыска. Ко всему этому чувство собственного достоинства, совмещённое с христианским милосердием к Гонерилье, долго сохранялось у безмолвного Неудачника. И хорошо, что так продолжалось до того момента, пока он, доведённый до крайности, не намекнул ей о каком-то случае, в душе не веря в него; в это время Гонерилья объявила всё, что он сказал, злонамеренной выдумкой. Задолго до этого по предложению некоторых женщин, отстаивающих свои права, уязвлённая жена возбудила иск и благодаря способному советнику и любезному свидетельству настолько преуспела в этом деле, что не только вернула себе опеку над ребёнком, но и получила такую компенсацию при разводе, что разорила Неудачника (так он утверждал); кроме того, благодаря юридической помощи, которой она воспользовалась, произвела судебное уничтожение его частной репутации, что сделало его ещё более печальным, отчего неудачник придумал перед судом свой самый мудрый план, такой же прекрасный, как самое христианство, который бы, кроме того, не противоречил, как он считал, сути вопроса и должен будет продвинуть дальше заявление об умственном расстройстве Гонерильи и который мог бы с минимальным самоунижением и ненавистью к ней показать при своей защите те обстоятельства, которые привели к его удалению от радостей брака и в конечном итоге появлению желания отвергнуть это обвинение, происходящее из-за психического расстройства от фатального отвращения к нему самому, особенно когда среди прочего он ссылался на её таинственные доктрины. Напрасно старался его адвокат, стремясь устранить психическое расстройство ради того, чтобы в нужный момент убедить его держаться иначе, считая, что такая, как Гонерилья, является нормальной, что иное было бы возведением клеветы на женщину. А это и была клевета. И всё случившееся с Неудачником впоследствии не помешало намерениям Гонерильи поставить на нём несмываемое клеймо сумасшедшего, отчего он сбежал и был теперь невинным изгоем, несчастно блуждающим в Большой долине Миссисипи с пером на своей шляпе из-за утраты его Гонерильи; но поскольку он недавно увидел бумаги, утверждавшие, что она была мертва, то решил, что надлежит надеть предписанный в таких случаях знак траура. За несколько прошедших дней он попытался заставить деньги полностью вернуться к его ребёнку и совсем не сейчас начал заниматься недостающими фондами.

И вот сейчас всё это, с самого начала, добрый торговец не мог не считать довольно тяжким бременем для Неудачника.

Глава XIII

Человек в дорожной кепке проявляет щедрое человеколюбие и попутно, как оказывается, доказывает, что он является одним из самых логичных оптимистов

Несколько лет назад серьёзный американский учёный, будучи в Лондоне, заметил на тамошней вечеринке одного самодовольного щёголя с абсурдной, как ему показалось, лентой в отвороте его костюма, исполненного умных шуток, настолько восхитительных, насколько присутствующие были расположены ими восхищаться. И весьма велик был саван его презрения; но так вышло, что скоро он оказался в углу с этим нахалом, вступил с ним в беседу и, оказавшись весьма плохо подготовленным против остроумия нахала, оказался полностью побеждённым и, впоследствии пошептавшись с другом, выяснил, что нахал оказался почти столь же известной личностью, как и он сам, будучи не менее важным персонажем, чем сам сэр Хамфри Дэви.

Вышеупомянутый анекдот приведён здесь как простое средство, предвосхищающее напоминание читателям о том, что вид весёлого легкомыслия или того, что может сойти за него, до настоящего времени в большей части проявлявшийся у человека в дорожной кепке, возможно, оказался привлекательным из-за более или менее поспешной его оценки; и потому такие читатели при обнаружении того же самого человека теперь будут способны к философским и гуманитарным дискурсам – ни одной простой пары случайных предложений до этого времени не прошло без единогласной поддержки в течение почти всего заседания, – а потому они не смогут, как американский гость, вслед за этим прийти к какому-либо удивительному открытию, несовместимому с их собственным хорошим мнением об их предыдущей проницательности.

Когда повествование торговца закончилось, его слушатель не отрицал ничего в той степени, в какой это затрагивало его самого. Он надеялся, что в рассказике Неудачник надлежащим образом не изучен. Но он попросил рассказать, в каком настроении тот встречал свои предполагаемые бедствия. Он пребывал в унынии или в вере?

Торговец, возможно, не принимал в расчёт последнего вопроса, но ответил, что, если и был Неудачник должным образом подготовлен к своим несчастьям или нет, но был момент, когда он мог сказать за самого себя, что он был повержен, но держался образцово – из-за того только, что, насколько известно, он воздерживался от любых односторонних размышлений о человеческом совершенстве и человеческом правосудии, но в нём была заметна чёткая дисциплина, и временами он бывал в меру жизнерадостным.

Другой на это заметил, что с тех пор, как Неудачник показал пример, абсолютно не согласующийся с точкой зрения человека, его природа оказалась лучше, чем человеческая натура, и она в основном соответствовала его благоразумию (так же как и благочестие, которое при предполагаемом разубеждении тоже становилось весьма заметно), отчего он от филантропии при кратковременном волнении опускался до уровня мизантропов. Собеседник не сомневался также, что на такого человека с его опытом, в конце концов, полностью и благотворно подействовала бы смена обстановки, ведь до сих пор случавшиеся потрясения его веры подтверждали это и сковывали его. Что, конечно, имело бы место, если б Неудачник, наконец, остался удовлетворённым (поскольку рано или поздно так, вероятно, и случилось бы) и если б отвлечение его внимания от его Гонерильи, при всём к нему уважении, не превратилось бы в игру тщеславия. Во всяком случае, описание леди нельзя было по справедливости не расценить как более или менее преувеличенное и до сих пор несправедливое. Правда, вероятно, состояла в том, что она была женой с некими изъянами, смешанными с некими красотами. Но когда изъяны открылись, её муж, совсем не знаток женской природы, попытался использовать произошедший с нею казус вместо чего-то намного более убедительного. Последовал его отказ от заверений и обручения. Акт удаления от неё казался при данных обстоятельствах весьма резким. Короче говоря, имелись, вероятно, маленькие недостатки с обеих сторон, более чем уравновешенные большими достоинствами, и тут нельзя было спешить с суждением.

Когда торговец, странно сказать, выступил против таких спокойных и беспристрастных взглядов и снова с некоторой теплотой выразил сожаление о случившемся с Неудачником, его компаньон не без серьёзности остановил его, сказав, что он никогда не сделал бы так, разве что в наиболее исключительном случае, при признании существования незаслуженного страдания, более долгого, чем предполагалось, вызванного безраздельными стараниями грешника, и такой допуск был по меньшей мере неблагоразумен, отчего для некоторых это могло бы оказать неблагоприятное воздействие на их самые важные убеждения. Не то чтобы эти убеждения вполне закономерно находились под таким влиянием. Ведь обычные явления жизни в природе вещей никогда не могли твёрдо проходить одним путём и пересказывать одну и ту же историю про флаги при пассате; следовательно, если бы признание Провидения, скажем, в любом случае зависело от таких перемен, как каждодневные события, то степень этого признания в рассудительных головах подверглась бы колебаниям – сродни колебаниям фондовой биржи во время долгой и сомнительной войны. Тут он поглядел в сторону своей трансфертной книги и после краткой паузы продолжал. Это было сутью правильного признания божественной природы, как правильного убеждения человека, как того, что основывалось совсем не на опыте, а на интуиции и что возвышалось над погодными зонами.

Когда затем торговец всем своим сердцем согласился с этим (ведь, будучи как разумным, так и религиозным человеком, он не мог этого не сделать), его компаньон выразил удовлетворение, что в период некоего недоверия к таким вещам он всё же смог встретиться с тем, кто разделил бы с ним – почти полностью – столь здоровую и возвышенную веру.

Однако он был далёк от ограниченности, отрицающей, что философию недопустимо сдерживать. Только он считал её, по крайней мере, желательной, когда такой случай, как с предполагаемым Неудачником, стал предметом философского обсуждения, что должно рассматриваться как неподача руки со светом истины неким несчастным людям. Поскольку недопустимо, чтобы всё, что было столь таинственным в этом случае, могло бы теми же самыми людьми быть использовано ради молчаливого отказа от ответа на задаваемый вопрос. И что из-за очевидного давления, временно допускаемого иногда, плохого на хорошее (как косвенные предположения относительно Гонерильи и Неудачника), она оказалась неразумной потому, что возложила слишком много полемического напряжения на доктрину будущего возмездия, как на защиту существующей безнаказанности. Хотя, действительно, порассуждать, то эта доктрина была верна и довольно утешительна, и всё же извращённое полемическое упоминание о ней могло бы вызвать мелкое, хотя и вредное, тщеславие потому, что такая доктрина была эквивалентна той, которая утверждала, что хотя провидения нет сейчас, но оно было раньше. Короче говоря, со всеми недостатками она была лучшей и для них, и для всех, в ком и был свет истины и кто должен был идти за ней, признавая Малахов курган символом веры, не соблазняясь в дальнейшем случайной опасной перестрелкой на открытом пространстве. Поэтому он считал неблагоразумным для хорошего человека, даже в области своего собственного сознания или в общении с близкими себе по духу людьми, баловаться слишком большой широтой философии или, воистину, содействовать этому, из-за чего могла бы зародиться нескромная привычка размышлять и чувствовать, которая могла бы неожиданно подвести его в неподходящий момент. Действительно, тайно или публично, но не было ничего такого, из-за чего хороший человек более всего обязан был беречь самого себя, в частности, от некоторых тем, а также уводить своё простодушное сердце от эмоциональной несдержанности, от которой открытые сердца в определённые моменты, каковы бы они ни были, предостерегают знающие люди.

Но он решил, что сможет сохранить самообладание. Торговец в своём добродушии мыслил иначе и сказал, что он был бы рад освежать себя такими фруктами весь день. Он сидел под кафедрой зрелого проповедника, где было лучше, чем под зрелым персиковым деревом.

Другой был рад найти то, чего у него не было, поскольку боялся предстать прозаичным; но, не желая быть рассмотренным в свете формул проповедника, он предпочёл всё же быть принятым за равного и приветливого компаньона, в продолжение чего, добавляя ещё больше общительности в своё поведение, он снова обратился к истории Неудачника. Если избрать самый плохой вариант в этом случае и признать, что его Гонерилья действительно была Гонерильей, то как удачно, наконец, быть избавленным от этой Гонерильи и по своему желанию, и по закону? Если бы он познакомился с Неудачником, то вместо выражения сочувствия поздравил бы его. Он был очень счастлив, этот Неудачник. Счастливый сукин сын, посмел бы он сказать, в конце концов.

На что торговец ответил, что он искренне надеялся, что, возможно, так оно и есть, и, во всяком случае, он старался изо всех сил успокоить себя убеждением, что если Неудачник не был счастлив в этом мире, то он будет в столь же малой степени счастлив в ином.

Его компаньон не задавал вопроса о счастье Неудачника в обоих мирах и вскоре, заказав небольшую бутылку шампанского, пригласил торговца принять участие в её распитии, шутя заявив, что, безотносительно к иным понятиям, кроме понятия удачи, он мог бы стать партнёром Неудачника, a маленькая бутылка шампанского без труда пузырилась бы и дальше.

Они медленно осушали бокал за бокалом в тишине и задумчивости. Наконец выразительное лицо торговца покраснело, его глаза стали источать влагу, его губы задрожали с невообразимой женской чувствительностью. Не создав ни облачка в его голове, вино, казалось, выстрелило ему в сердце и начало вещать там.

– Ах, – вскричал он, отодвигая от себя свой стакан. – Ах, вино хорошо, и воистину хорошо; но могут ли вино или вера просочиться вниз через все каменные страты тяжёлых размышлений и опуститься тёплыми и красными в холодную пещеру правды? Правда… не… успокоится. С милосердием, соблазняемым сладкой надеждой, это проявление великого замысла описано слишком фантастично; но напрасно; простые мечты и идеалы, они взрываются в вашей руке, не оставляя в ней ничего, кроме пламени позади!

– Да почему же, почему! – с удивлением, взрываясь. – Благословите меня, если in vino veritas4 окажется правдивой фразой. Тогда, при всей прекрасной вере, которую вы показали мне, тяжкое неверие, глубокое неверие лежит в её основе, и десять тысяч огней, как Ирландское восстание, вспыхивает в вас сейчас. Это вино, хорошее вино должно зажечь его! За мою душу, – наполовину всерьёз, наполовину шутя, сжимая бутылку. – Вам не стоит пить больше половины бутылки. Вино предназначено для сердечной радости, а не для горечи, и для того, чтобы укрепить веру, а не ослабить её. Отрезвлённый, пристыженный, почти запутанный этой шуткой, в данных обстоятельствах по большей части содержащей упрёк, торговец взглянул на него и затем с изменившимся выражением лица чеканным голосом признался, что он был почти удивлён, поняв, что, как и его компаньон, он избегал такого откровения. Другой не понял его, оставаясь в недоумении от такой непрошеной трескучей рапсодии. Тут едва ли могло сказаться действие шампанского; он почувствовал, что его сознание не затронуто; фактически, в целом, вино подействовало на него как яичный белок, брошенный в кофе, растворяя его и делая светлее.

– Делая светлее? Возможно, светлее, но менее, чем яичный белок в кофе, это как блеск огня в печи на фоне её черноты, и, весьма прояснившись, я раскаиваюсь в призыве к шампанскому. Такой личности, как ваша, не стоит рекомендовать шампанское. Простите, мой уважаемый господин, вы снова чувствуете себя самого вполне самостоятельным? Доверие восстановлено?

– Я надеюсь, что это так; я думаю, что могу сказать, что это так. Но у нас был долгий разговор, и полагаю, что теперь я должен удалиться.

Произнеся эти слова, торговец встал и, сказав своё adieus, вышел из-за стола в настроении, уничтожающем его самого тем, что он соблазнился своим собственным божественным совершенством, случайно приведшим к зарождению безумных дискуссий – как для него самого, так и для другого – из-за странных, необъяснимых капризов своей открытой натуры.

Глава XIV,

которая стоит внимания тех, для кого она достойна внимания

Поскольку последняя глава была начата с напоминания о взгляде вперёд, то данная глава должна состоять из одного взгляда назад.

Кое-кого она сможет весьма удивить тем, что столь исполненный веры человек, как торговец, всесторонне раскрывший себя к моменту произошедшей с ним внезапной импульсивности, оказался предан столь глубокому недовольству. Его можно считать непоследовательным, и даже в этом случае он такой, какой он есть. Но можно ли за это обвинять автора? Воистину, можно быть убеждённым, что нет ничего более важного, на что автор должен наиболее тщательно обращать внимание, поскольку нет ничего иного, на что разумному читателю также не стоит весьма внимательно смотреть, а поэтому в описании любого характера последовательность повествования должна быть сохранена. Но она, хоть и на первый взгляд представляющаяся достаточно разумной, при более близком рассмотрении может оказаться совсем не такой, поскольку она в паре с другим требованием одинаково настаивает на том, что, возможно, что в то время, как во всей беллетристике позволительна некоторая игра воображения, то беллетристика, основанная на фактах, никогда не должна им противоречить; и разве это не факт, что в действительности последовательный характер является редкостью? И она такова, что отвращение читателя к его противоположности в книге едва ли может являться результатом некоего постулата о невозможности существования антипода. Это скорее происходит от невозможности его понимания. Но если самый остроумный мудрец часто оказывается на вершине своего остроумия, чтобы понять реальный характер, то будут ли те, кого мудрецы не чают избежать и чьи характеры прочитываются в тех простых фантомах, мелькать вдоль страниц, как тени вдоль стены? В беллетристике, где каждый характер из-за его последовательности можно постичь с одного взгляда, любые показанные, неделимые характеры становятся вызывающими для всех, что, иначе говоря, весьма противоречит действительности; в то время как, с другой стороны, автор, который открывает характер, даже с учётом того, что тот, по общему мнению, не соответствует своим составным частям, – подобно белке-летяге, в различные периоды предстающей в разных формах, или бабочке с гусеницей, первая из которых превращается во вторую, – может всё же, таким образом, представлять не ложные, но истинные факты.

Если порассуждать, то ни один писатель не сотворил такое множество непоследовательных характеров, как сама природа. Она должна призывать к немалой проницательности в читателе ради безошибочного определения в романе разногласий между концепциями, как в той же жизни, так и вообще везде. Опыт – единственный провожатый здесь; но поскольку ни один человек не может быть одинаково притянутым ко времени и пространству, то не благоразумней ли будет при каждой слабости опираться на него. Когда бобёр с утиным клювом из Австралии впервые был привезён в Англию, натуралисты, обратившись к своим классификациям, остались при мнении, что такого существа не существует в действительности, сочтя представленный экземпляр составленным неким искусственным путём.

Но позвольте природе, к недоумению натуралистов, производить её бобра с утиным клювом таким, каков он есть, у мелких же авторов может не иметься другого дела, кроме как озадачить читателей персонажами с таким же клювом. Они всегда должны представлять человеческую натуру не во мраке, но в прозрачности, которая, действительно, практикуется большинством романистов и существует, возможно, в определённых случаях, которая, как чувствуют некоторые, является своего рода положительным свойством, прилагаемым ими к её облику. Но, привлекая честность или что-то иное к этому обсуждению, мы получаем, что по этой причине – если эти воды человеческой натуры могут быть столь различимы – они или очень чисты, или очень мелки. Более того, скорее стоит полагать, что тот, кто из-за противоречий говорит о человеческой природе то же самое, что из-за контрастов рассказывается о природе божественной, – чего в прошлом не происходило, – то он таким образом даёт ей лучшую оценку, чем тот, кто всегда представляет всё в ясном свете и заставляет делать вывод, что он имеет ясное представление обо всём.

Но, хотя и есть предубеждение против непоследовательных персонажей в книге, всё же предубеждение приобретает другое направление, когда то, что казалось сначала нелепым, впоследствии, благодаря мастерству писателя, оказывается наилучшей частью содержания. Великие мастера ничем весьма особенным не выделяются. Они бросают вызов неким удивительно путаным персонажем и затем вызывают ещё большее восхищение удовлетворяющим всех его распутыванием; таким образом, путём открытия, а иногда и понимания даже школьных промахов последующие составные части этой души, как подтверждает её Создатель, оказываются пугающе и чудесно воссозданными.

По крайней мере, что-то подобное наверняка требуется психологическим романистам, и это требование не будет здесь оспариваться. Всё же этот пункт кажется наводящим на размышление, поскольку из-за всех этих вспышек изобретательности, закончившихся открытием постоянных принципов человеческой натуры, высокими судьями с презрением были исключены из ряда наук хиромантия, физиогномика, френология, психология. Аналогичен этому тот факт, что во всех эпохах такие противоречивые взгляды имеются у большинства выдающихся умов, выбранных человечеством, как и в других темах, казалось бы, предполагающих весьма общее и весьма полное невежество. И которое может оказаться более вероятным, если считать, что после детального изучения лучших романов, изображающих человеческую натуру, прилежный молодой человек всё ещё рискует слишком часто ошибаться при попадании в реальный мир, тогда как, будучи снабжённым верным планом, он должен, казалось бы, жить по нему, как это случается с незнакомцем, вошедшим с картой в руке в город Бостон; улицы могут быть очень изогнутыми, он может часто останавливаться, но благодаря своей выверенной карте он не сможет безнадёжно заблудиться. Но на это сравнение можно привести соответствующее возражение, что изгибы города – это всегда то же самое, что и те же изгибы человеческой природы, подверженной изменению. Главные признаки человеческой натуры сегодня те же самые, какими они были тысячу лет назад. Единственное изменение в них находится в способе их выражения, но не в особенностях. Но если, несмотря на кажущееся уныние, некоторые математики всё же надеются натолкнуться на точный метод определения долготы, то и более серьёзные психологи всё ещё могут перед лицом предыдущих неудач лелеять ожидание появления некоего способа обнаружения сердца непогрешимого человека.

Но достаточно было сказано в качестве извинения за то, что, возможно, казалось неправильным или неясным в характере торговца; таким образом, ничего не остаётся, кроме как вернуться к нашей комедии или, скорее, перейти от комедии мысли к действию.

Глава XV

Старый скупец при должном подходе пускается в рискованные инвестиции

Торговец ушёл, а его собеседник некоторое время сидел в одиночестве с видом человека, который при разговоре с некоторым превосходством тщательно обдумывал все исходящие слова, отчего тот, кто интеллектуально был более низок, полагал, что ничего при этом не теряет, и чувствовал себя счастливым, будто из некоего услышанного разумного слова он смог извлечь нечто полезное, основанное на его теории добродетели, что могло бы, по аналогии, служить указателем к добрым делам.

Со временем его взгляд прояснился, как будто бы только что он уловил некий намёк. Он встал и, оставив каюту, с книгой в руке пошёл по корабельному коридору, узкому, тускло освещённому и тихому проходу, менее декорированному и менее яркому, чем прежний; короче говоря, по эмигрантской части корабля, которая, вследствие существующего маршрута, идущего вниз по реке, оказалась, несомненно, сравнительно свободной. Вследствие наличия ставней на окнах всё это место было тусклым и тёмным, причём по большей своей части, и всё же ближе к потолку еле-еле освещалось тут и там узким, капризным верхним светом с карнизов. Но тут, как оказалось, не было никакой особой потребности в свете, место было предназначено скорее для того, чтобы провести там ночь, нежели день; короче говоря, это была спальня из сосновых нар, грубых сосновых коек без постельных принадлежностей. Подобно гнёздам в геометрических поселениях колоний пингвинов и пеликанов, эти койки были расположены в филадельфийском порядке, но, подобно колыбели иволги, они были подвесными и, кроме того, были, если можно так выразиться, трёхэтажными; полное описание одной из них будет представлено далее.

Четыре верёвки, ведущие к потолку, проходили вниз через высверленные отверстия в углах трёх грубых досок, которые на равных расстояниях связывались узлами с упомянутыми вертикально висящими верёвками, где нижняя доска отходила от пола всего лишь на дюйм или два, в целом имея сходство со сделанными в большом масштабе верёвочными книжными полками; только вместо того, чтобы висеть неподвижно напротив стены, они раскачивались из стороны в сторону с небольшой амплитудой; но особенно активно они провоцировали свежего эмигранта растянуться в одиночестве и попытаться улечься на них в тот момент, когда качка колыбели оказывалась вдруг такой сильной, что оказывалась почти способной отбросить его назад, туда, откуда он и приехал, вследствие чего, когда кто-то более опытный отдыхал на верхней полке, неопытный, серьёзно волнуясь, должен был выбирать полку пониже. Иногда толпа бедных эмигрантов, прибегавшая ночью в час внезапного дождя, чтобы занять эти иволгины гнёзда, из-за незнания их особенностей поднимала столь сильную борьбу за качающиеся плотницкие произведения, соединённую с таким же шумом восклицаний, что казалось, будто некое судно со всей его командой разбивалось на части среди скал. Это были кровати, созданные неким сардоническим врагом бедных путешественников, лишившим их покоя, который должен был их встречать и сопровождать во время дрёмы. Прокрустово ложе, на тверди которого униженные достоинство и честь корчились, всё ещё призывало к отдыху, в то время как на деле дарило мучения. Ах, если бы такую койку сделал кто-нибудь для себя самого, вместо того чтобы делать её для другого, тогда это было бы справедливо, но как жестоко было предлагать вам лечь на неё!

Но чистилище как географическое место могло и посылать призывы со странными обещаниями из своих глубин, и потому Орфей во время своего сиятельного спуска в Тартар сам для себя с лёгкостью напевал фрагменты из опер.

Внезапно раздался шорох, затем скрип, и из тёмного укромного уголка одной из качающихся колыбелей показалось некое подобие умоляющего истощённого пингвиньего плавника, и одновременно как будто из глубины раздался вопль:

– Воды, воды!

Это был скупец, о котором говорил торговец.

Быстро, словно сестра милосердия, незнакомец навис над ним:

– Мой бедный, бедный сэр, что я могу сделать для вас?

– Ух, ух! Воды!

Тот отбежал, разыскал стакан, вернулся и, поднеся его к губам страдальца, поддержал его голову, пока бедняга пил.

– И они позволяют вам лежать здесь, мой бедный сэр, мучаясь от этой иссушающей жажды?

Скупец был худым стариком, плоть которого казалась солёной треской, сухой, как хворост; с головой, похожей на обструганную безумцем шишку; твёрдым, костлявым ртом, зажатым между орлиным носом и подбородком; с выражением лица то ли скряги, то ли сумасшедшего, – то ли одного, то ли другого, – он не откликался. Его глаза были закрыты, его щека лежала на старом белом пальто из молескина, свёрнутом под его головой, как высохшее яблоко на грязном сугробе.

Восстановив наконец силы, он почувствовал симпатию к своему министранту и голосом, перемежающимся с кашлем, сказал:

– Я стар и несчастен, я бедняк, не стоящий шнурка, – но как я могу отблагодарить вас?

– Вселите в меня вашу веру.

– Вера! – пропищал старик уже с иной интонацией, в то время как поддон закачался. – Это немногое из того, что осталось мне в моём возрасте, но берите несвежее, то, что осталось, милости прошу.

– Такую, какова она есть, и, тем не менее, вы даёте её.

– Очень хорошо. Теперь дайте мне сто долларов.

От этих слов скупец запаниковал. Руками он ощупал свою талию, затем руки внезапно оказались под его подушкой из молескина, куда он с глаз долой положил нечто сжатое в кулаке. Тем временем про себя он бессвязно забормотал:

– Вера? Лицемерие, болтовня! Вера? Гул, пузырь! Вера? Пожертвование, давление! Сотня долларов? Сотня дьяволов!

Наполовину истощённый, он оставался немым некоторое время; затем, слабо приподнявшись, голосом, в момент приобрётшим сильный сарказм, сказал:

– Сто долларов? Довольно высокая цена, чтобы обмануть веру. Но разве вы не видите, что я здесь – бедная, старая крыса, умирающая в панельной обшивке? Вы послужили мне, но плохо то, что я не могу прокашлять вам свою благодарность. Ух, ух, ух!

На сей раз кашель был так силён, что его конвульсии передались доске, которая раскачала старика подобно камню в праще перед тем, как его собирались швырнуть.

– Ух, ух, ух!

– Какой отвратительный кашель! Я пожелал бы, мой друг, чтобы здесь сейчас оказался травяной доктор; его коробка с Омнибальзамическим Силовосстановителем принесла бы вам пользу.

– Ух, ух, ух!

– Думаю, стоит пойти, найти его. Он где-то на борту. Я видел его длинный сюртук табачного цвета. Поверьте мне, его лекарства являются лучшими в мире.

– Ух, ух, ух!

– О, как мне жаль!

– Не сомневаюсь в этом, – пропищал другой снова, – но идите, получите на палубе пожертвования для себя. Выставьте там напоказ тучных павлинов; они не кашляют здесь в одиночестве и темноте, как я, бедный старик. Я выгляжу как чешуйчатый нищий, раскалываемый этим кладбищенским кашлем. Ух, ух, ух!

– Мне снова горько не только слышать ваш кашель, но и лицезреть вашу бедность. Такой редкий шанс становится недоступным. Имей вы всего лишь названную сумму, я бы мог её для вас инвестировать. Тройная прибыль. Но поверьте – я боюсь того, что, даже если вы оставите у себя свои драгоценные наличные деньги, у вас не будет более ценного предложения, о котором я говорю.

– Ух, ух, ух! – неритмично дёргаясь. – Что это? Как, как?

– Значит, вы не хотите денег для себя?

– Мой дорогой, дорогой сэр, как можете вы приписывать мне такое нелепое своекорыстие? Выпрашивать из рук прекрасного незнакомца сто долларов ради моей частной выгоды? Я не безумен, мой уважаемый господин.

– Как так? – ещё более изумлённо. – Тогда вы обходите людей, стремясь бесплатно инвестировать взятые деньги ради самих кредиторов?

– Это моя скромная профессия, сэр. Я живу не для себя; но если мир будет верить в меня, то эта вера принесёт мне большую выгоду.

– Но, но, – с неким головокружением, – что делаете, вы делаете, делаете со взятыми у людей деньгами? Ух, ух! Из чего получается прибыль?

– Сказать об этом – это всё равно что погубить самого себя. Понятно, что тогда бы все пошли в этот бизнес, и это не было бы преувеличением. Всё – тайна, секрет, а всё, что я должен, – так это заполучить ваш кредит; а всё, что вы должны, – так это в назначенное время получить его назад, трижды возросший из-за прибыли.

– Что, что? – глупо повторяя ещё раз. – Но гарантия, гарантия, – снова внезапно напрягаясь.

– Лучшая гарантия честности – честное лицо.

– Тем не менее, я не вижу вашего, – вглядываясь во мрак. Скупец погасил последнюю вспышку рассудка, бормоча свою предыдущую тарабарщину, но теперь она приняла арифметическое направление. Глаза закрылись, он принялся бормотать про себя:

– Сто, сто – двести, двести – триста, триста.

Он открыл глаза, вяло поглядел и ещё более вяло произнёс:

– Немного темновато здесь, не так ли? Ух, ух! Но если верить моим старым бедным глазам, вы выглядите честным.

– Я рад услышать это.

– Если… если сейчас я бы вложил, – пытаясь приподняться, но безуспешно: волнение почти истощило его. – Если, если сейчас я бы вложил, вложил…

– Никаких «если». Полное доверие или ничего. Поэтому, да помогут мне небеса, мне не нужно никакой половинчатой веры.

Он сказал это спокойно и уверенно и, казалось, собирался уйти.

– Не делайте этого, не оставляйте меня, дружище; потерпите меня; возраст не в состоянии преодолеть некоторое недоверие; он не может, дружище, он не может. Ух, ух, ух! О, я так стар и несчастен! У меня должен быть опекун. Скажите мне, если…

– Если? Ничего больше!

– Останьтесь! Как скоро – ух, ух! – мои деньги будут утроены? Как скоро, друг?

– Вы мне не верите. До свидания!

– Останьтесь, останьтесь, – отступая теперь, как младенец, – я верю, я верю; помогите, дружище, одолеть моё недоверие!

Из старого мешочка из оленьей кожи он с дрожью вытащил наружу десять накопленных «орлов», запятнанных до облика десяти старых роговых пуговиц, и протянул их наполовину с нетерпением, наполовину с неохотой.