Маскарад, или Искуситель

– Никогда не хромал в своей жизни.

– Действительно? Мне казалось, что я чувствовал не хромоту, а помеху, небольшую помеху; при небольшом опыте в этих вещах я отгадал некую скрытую причину помехи: засевшая пуля, может быть, – от неких драгун во время Мексиканской войны, разрядивших заряд, знаете ли. Тяжёлая судьба! – Он вздохнул. – Мало сочувствующих этому, разве это кто-то видит? Вы уронили что-нибудь?

Почему-то, ничего не сказав, незнакомец склонился, казалось, с целью подобрать что-то, как в тот же момент, застыв в неудобном положении, он так и остался, отклонившись от вертикали, как грот-мачта, уступающая буре, или как Адам – грому.

Маленький ребёнок потянул его. Почти рывком тот выпрямился, на мгновение глянул на травяного доктора, но, либо от эмоции или отвращения, либо от того и другого вместе, спрятал взгляд, ничего не сказав. Затем, всё ещё наклоняясь, он сел, прижав ребёнка между своих колен массивными дрожащими руками и всё ещё пряча своё лицо, в то время как ребёнок, повернувшись, посмотрел на сострадательного травяного доктора неподвижным, печальным взглядом.

Травяной доктор стоял, выбирая момент, затем сказал:

– Конечно, вы страдаете от боли, сильной боли где-то внутри себя; у сильных созданий боль самая сильная. Попробуйте теперь моё специальное средство, – удерживая его. – Но посмотрите на выражение лица этого друга человечества. Доверьтесь мне, нашедшему лечение любой боли в мире. Разве вы не будете смотреть?

– Нет, – выдохнул тот.

– Очень хорошо. Весёлого вам времяпрепровождения, маленькая майская королева.

И так, как будто бы он опробовал своё лечение на ком-то, любезно ушедшем прочь, снова прокричал о своём средстве, но теперь уже совсем без результата. A вновь прибывший – но не с берега, а с другой части корабля – болезненный молодой человек после некоторых вопросов купил бутылку. От этого другие из компании начали понемногу просыпаться; оковы безразличия или предубеждения спадали с их глаз; теперь, наконец, у них, казалось, появилось подозрение, что здесь было что-то желательное в качестве приобретения.

Но в то время, пока с более чем десятикратно ожившей вежливостью травяной доктор вёл свою благожелательную торговлю, сопровождая каждую продажу дополнительными похвалами, сумрачный гигант, усевшийся на некотором расстоянии от доктора, внезапно возвысил свой голос:

– Чем было то, о чём вы в последний раз говорили? Вопрос был задан отчётливо, даже с неким эхом, как будто громкий звон часов ошеломляюще тревожно ударил в тишине; и удар, хоть и единственный, стал прологом для боя с колокольни.

Весь процесс замер. Руки, протянутые к препарату, были убраны, в то время как глаза каждого присутствующего повернулись в том направлении, откуда раздался вопрос. Но, совсем не смутившись, травяной доктор, возвысив свой голос ещё громче, чем в момент обычного самообладания, ответил:

– Я говорил об этом, но если вы желаете, то смело повторю, что Самаритянский Болеутолитель, который я держу здесь в руке, или вылечит, или ослабит любую боль, какую хотите, в течение десяти минут после его применения.

– Благодаря созданию нечувствительности?

– Ни в коем случае. Но наименьшее из его достоинств состоит в том, что это не опиат. Он облегчает боль, не устраняя чувствительности.

– Вы лжёте! Некоторые боли нельзя ослабить, не создав нечувствительность, и они могут быть излечены не иначе как смертью.

После этого сумрачный гигант ничего не сказал; для того чтобы подорвать рынок другого, воистину, большего нельзя было сделать. После грубой оценки говорящего с выражением смеси восхищения и испуга, компания тихо обменялась взглядами взаимного сочувствия под воздействием отвращающих слов. Те, кто успел купить препарат, выглядели робкими или стыдящимися; и цинично выглядывал маленький человек с тонкой, похожей на тростник бородкой, с выражением лица, носящим остатки усмешки, одиноко сидя в углу с хорошим видом на сцену, закрывая рыжей шляпой своё лицо.

Но снова травяной доктор, не замечая возражения, изо всех сил возобновил свои панегирики и более уверенным, чем прежде, тоном пошёл ещё дальше, сказав, что его средство иногда бывало почти столь же эффективно при случаях умственного страдания, как и в случаях физического; или, скорее, чтобы быть более точным, в случаях, когда при страдании два вида боли объединялись в кульминационный момент воедино, – в таких случаях, он сказал, средство давало очень хороший результат. Он привёл пример: только три бутылки, применённые с верой, вылечили вдову из Луизианы (в течение трёх недель, бессонных и проведённых в тёмной палате) от невралгического горя из-за утраты мужа и ребёнка, жизни которых были сметены в одну ночь во время последней эпидемии, для подтверждения чего был произведён этот печатный ваучер, должным образом подписанный.

В то время пока он громко всё это произносил, внезапный удар сбоку почти свалил его.

Это был гигант, который с мертвенно-бледным лицом эпилептика, страдающего ипохондрией, воскликнул:

– Нечестивый осквернитель глубочайших чувств! Змея!

Он бы добавил ещё кое-что, но, забившись в конвульсиях, не смог этого сделать; поэтому, ничего не сказав, приподнял ребёнка, который последовал за ним, и враскачку пошёл прочь из каюты.

– Свободный от приличий и потеря для человечества! – воскликнул травяной доктор, опомнившись от большой суматохи.

Затем после паузы он исследовал свой ушиб, не упуская возможности воззвать немного к своему средству, и с некоторым успехом, поскольку ему самому это показалось красивым:

– Нет, нет, я не буду требовать сатисфакции; моя невиновность – моё удовлетворение. Но, – оборачиваясь ко всем, – если гневный удар этого человека не вызывает во мне никакого гнева, то должна ли его злоба порождать в вас неверие? Я действительно искренне надеюсь, – гордо возвысив голос и воздев руки, – ради чести человечества надеюсь, что, несмотря на эту трусливую атаку, вера в Самаритянский Болеутолитель останется непоколебимой у всех, кто меня слышит!

Будучи обиженным, а также терпеливо снёсшим обиду, он, так или иначе, вызвал некоторое сострадание, а потому его красноречие сразу же породило энтузиазм. Однако, вызывая жалость до последнего, он продолжал свои обращения, несмотря на прохладное отношение компании, пока, как будто бы в ответ на быстрый вызов извне, внезапно не прервал самого себя, торопливо сказав:

– Я ухожу, я ухожу.

И, изображая поспешность, травяной доктор вышел из каюты.

Глава XVIII

Исследование истинной сути травяного доктора

– Снова пропал из виду этот вечно спешащий приятель, – заметил джентльмен с тёмно-рыжими волосами, обращаясь к своему соседу с ястребиным носом. – Никогда не видел мошенника полностью разоблачённым.

– Но вы думаете, это справедливо, что он разоблачил мошенника на его пути?

– Справедливо? Пожалуй.

Если при сильном волнении на Парижской фондовой бирже Асмодей должен высказаться и, раздав листовки, открыть истинные мысли и проекты всех присутствующих мошенников, – будет ли это нормальным для Асмодея? Или, как сказал Гамлет, «рассматривать вещь тоже любопытно»?

– Мы не будем углубляться в эту тему. Но так как вы допускаете, что этот приятель мошенник…

– Я не допускаю этого. Или если и допускал, то беру слова обратно. Стоит ли удивляться, если скажем, в конце концов, что он вообще не мошенник или совсем чуть-чуть. Что вы можете сказать против него?

– Я могу сказать, что он облапошивает людей.

– Многие посчитали бы за честь делать то же самое; и многие, совсем не мошенники, поступают так же.

– Как только что?

– Он в глубине души не полностью мошенник, и полагаю, что среди этих простофиль он сам по себе. Вы разве не видите, что наш друг шарлатан обращает против себя самого своё собственное шарлатанство? Фанатичный шарлатан; по существу, дурак, хоть и эффективный мошенник.

Наклонившись и посмотрев вниз между своими коленями на полу, джентльмен с тёмно-рыжими волосами задумчиво слегка поскрёб там пол своей тростью, а затем, посмотрев, сказал:

– Я не могу думать, как вы, так или иначе, считая его дураком. Но как он говорил – до чего же бойко, грамотно, красиво!

– Остроумный дурак всегда говорит красиво, для хорошего выступления возьмите остроумного дурака.

В почти таком же напряжении обсуждение и продолжалось – джентльмен с ястребиным носом говорил пространно и ярко, с целью демонстрации того, что умный дурак всегда говорит именно так. Прежде всего он говорит так долго с целью почти убедить.

Вскоре, вернувшись в разговоре назад, джентльмен с тёмно-рыжими волосами предсказал, что травяной доктор вернётся. Будучи замеченным в дверном проёме, доктор задержался там, сказав внятным голосом:

– Есть ли здесь агент вдово-сиротского приюта семинолов?

Никто не ответил.

– Есть ли здесь какой-либо агент или какой-либо член какого-либо благотворительного учреждения вообще?

Никто, казалось, не знал, как ответить, или никакой мысли не приходило в голову.

– Если здесь есть такой человек, то для него в моей руке есть два доллара.

Некий интерес всё же проявился.

– Я был отозван так поспешно, что забыл эту часть своей обязанности. У владельца Самаритянского Болеутолителя существует правило: отчислять от товара для некой благотворительной цели половину доходов от продажи. Восемь бутылок разошлось среди этой компании. Следовательно, четыре полудоллара остаются для благотворительности. Кто как распорядитель сможет взять деньги?

Одна или две пары ног зудяще зашаркали по полу, но никто не поднялся.

– Застенчивость превалирует над обязанностью? Если, как я сказал, есть какой-либо джентльмен или какая-либо леди, также здесь присутствующая, кто находится в какой-либо связи с каким-либо благотворительным учреждением вообще, то позвольте ему или ей сделать шаг вперёд. Если у него или неё не окажется под рукой никакого свидетельства о такой связи, не важно. У меня не подозрительный характер, слава Богу, и я поверю любому, кто бы ни предложил забрать эти деньги.

Скромная на вид женщина в довольно безвкусном и помятом платье тут же потянула вниз свою вуаль и привстала, но, заметив взгляды всех присутствующих, устремлённые на неё, решила, что в целом желательно сесть снова.

– О, что-то не верится, что в этой христианской компании нет ни одного благотворителя. Я имею в виду, что никто не связан с благотворительностью. Ну, тогда нет ли здесь какого-либо объекта для благотворительности?

При этих словах несчастного вида женщина, в своего рода траурном платье, опрятном, но прискорбно изношенном, спрятала своё лицо за скудным узелком, и все услышали её рыдания. Тем временем, как будто не видя или не слыша её, травяной доктор снова заговорил, и на сей раз весьма трогательно:

– Есть ли здесь хоть кто-то, кто чувствует себя нуждающимся в помощи и кто, приняв такую помощь, почувствовал бы, что он в своё время дал бы или сделал бы больше, чем смогли когда-то дать или сделать для него? Мужчина или женщина, есть ли здесь хоть кто-нибудь?

Рыдания женщины были уже более слышимыми, хотя она стремилась подавить их. В то время как внимание почти всех присутствующих было обращено к ней, появился подёнщик с белой повязкой через всё лицо, скрывавшей одну сторону носа, и кто ради прохлады был одет в свою фланелевую рубашку с красными рукавами с переброшенным через плечо пальто, заштопанные манжеты которого свисали сзади, – этот человек перемещался, шаркая ногами, и шагами, отдалённо похожими на шаги осуждённого преступника, вполне мог сойти за годного претендента.

– Бедный раненый хазар! – вздохнул травяной доктор и опустил деньги в превратившуюся в раковину ладонь и отошёл.

Получатель милостыни отошёл в сторону, когда джентльмен с тёмно-рыжими волосами остановил его:

– Вы не пугайтесь, но я хочу увидеть эти монеты. Да, да, хорошее серебро, славное серебро. Теперь возьмите их снова и в то время, пока вы думаете о них, носите повязку с лёгкостью. Вы слышали? Уделите внимание шраму на носу и отключитесь от себя самого.

Будучи просителем по природе или же из-за эмоций, не позволяющих доверять его голосу, человек тихо, но не без некоторой стремительности ушёл.

– Странно, – сказал джентльмен с тёмно-рыжими волосами, возвращаясь к своему другу, – деньги были хорошие.

– Да, и где же теперь ваше прекрасное мошенничество? Мошенничество, отдающее половину прибыли на милосердие? Он – дурак, о чём я и твержу.

– Другие могли бы назвать его оригинальным гением.

– Да, оригинальным в своём безумии. Гений? Его гений – ненормальный ум, и, когда его время пройдёт, в нём окажется немного новизны.

– Разве он не может быть мошенником, дураком и гением одновременно?

– Я прошу прощения, – сказал тут третий господин с выражением лица слушающего сплетника, – но вы несколько озадачены этим человеком, и вам это может быть полезно.

– Вы знаете что-нибудь о нём? – спросил джентльмен с крючковатым носом.

– Нет, но я его кое в чём подозреваю.

– Подозреваете? Мы хотим знать, в чём.

– Ну, начните подозревать сначала, и дальше узнаете. Истинное знание приходит, но как подозрение или открытие. Это – мой принцип.

– И всё же, – сказал джентльмен с тёмно-рыжими волосами, – поскольку мудрец будет держать при себе даже некоторые несомненные факты о себе самом, останется, по крайней мере, намного больше других подозрений до того момента, пока они не дозреют до знаний.

– Вы что-нибудь слышали о мудреце? – сказал джентльмен с ястребиным носом, обращаясь к новому собеседнику. – Тогда в чём вы подозреваете этого приятеля?

– Я сильно подозреваю, – прозвучал нетерпеливый ответ, – что он один из иезуитских эмиссаров, бродящих по всей территории нашей страны. Лучше постичь их секретные проекты, которые они предпринимают время от времени; я бы сказал, что это совершенный театр масок, иногда внешне абсурдных. Сказанное действительно по некоторым причинам породило забавную улыбку на лице джентльмена с ястребиным носом, добавив третью сторону обсуждения, которое теперь стало своего рода тройным поединком, но закончившееся в конце концов с тройным результатом.

Глава XIX

Солдат удачи

– Мексика? Молино-дель-Рей? Ресака-де-ла-Пальма?

– Ресака-де-ла-Томба!

Защищая свою репутацию, заботясь в первую очередь о себе, как нередко случается, и ничего не зная о том, что происходило в описанных выше дебатах, травяной доктор, дойдя до передней части корабля, заметил там одинокого человека в старой грязной полковой шинели с лицом одновременно и мрачным, и сухим, на заплетающихся парализованных ногах, твёрдых, как сосульки, стоящих между грубыми костылями, в то время как всё остальное тело, словно длинный судовой барометр на карданном подвесе, раскачиваемое туда и сюда, механически вторило движению корабля. Взгляд его был опущен, и во время качки калека, казалось, пребывал в глубоком раздумье.

Как только тот попал в поле зрения травяного доктора, тот, решив, что здесь стоит некий раненый герой с мексиканских полей брани, с сочувствием обратился к нему, как упоминалось выше, и получил вышеупомянутый весьма невнятный ответ. Угрюмо и неприветливо произнеся его, калека от произвольного нервного толчка закачался сильнее (признак того, что его охватили эмоции), и можно было подумать, будто некий шквал внезапно сдвинул корабль, а вместе с ним и этот своеобразный барометр.

– Могилы? Мой друг! – воскликнул травяной доктор, слегка удивившись. – Вы же не пали мёртвым, не так ли? Я решил, что вы раненый участник кампании, один из благородных детей войны, великий страдалец за вашу дорогую страну. Но вы – Лазарь, не так ли?

– Да, тот, у кого были раны.

– Ах, это другой Лазарь. Но я никогда не знал, что кто-то из них был в армии, – глядя на поношенное обмундирование.

– Теперь будет. Это лишь шутка.

– Дружище, – сказал другой укоризненно. – Вы рассуждаете неправильно. В принципе, я встречаю неудачников приветливо, чтобы скорей отогнать их мысли от их проблем. Врач, который бывает одновременно мудрым и гуманным, редко всецело сочувствует своему пациенту. Но придите ко мне, я – травяной доктор, а также природный костоправ. Я могу быть оптимистом и думаю, что могу сделать что-нибудь для вас. Приподнимите взгляд. Поведайте мне свою историю. Прежде чем я предпринимаю лечение, я требую полного описания случившегося.

– Вы не сможете мне помочь, – грубо возразил калека. – Уйдите.

– Вы выглядите сильно нуждающимся…

– Нет, я не нуждаюсь; сегодня, по крайней мере, я могу оплатить свой проезд.

– Природный костоправ воистину счастлив услышать такое. Но вы поспешили. Я сожалею о вашей нищете, не о наличных деньгах, а о вере. Вы думаете, что природный костоправ не может помочь вам. Ну, предположите, что он не может, сможете ли вы тогда кому-то другому рассказать вашу историю? Вы, мой друг, подаёте сигнал, что находитесь в беде. Скажите мне, ради моей личной выгоды, как без помощи благородного калеки Эпиктета вы достигли своего героического хладнокровия в неудачное время.

При этих словах калека уставился на говорящего твёрдым ироническим взглядом, состоящим из ожесточения и открытой дерзости из-за переносимых страданий, и в конце концов усмехнулся своим небритым лицом, словно каннибал.

– Ну-ну, быть общительным означает быть человеком, друг мой. Не делайте такое лицо, оно беспокоит меня.

– Я предполагаю, – с усмешкой, – что вы – человек, о котором я много слышал, – Счастливый Человек.

– Счастливый? Друг мой. Да, по крайней мере, я должен быть им. Моя совесть чиста. Я верю в каждого. Я уверен, что своей скромной профессией я приношу миру некую небольшую пользу. Да, я думаю, что без предубеждения смогу рискнуть согласиться с суждением, что я – Счастливый Человек – Счастливый Костоправ.

– Тогда вы должны услышать мою историю. Много месяцев я стремился схватить Счастливого Человека, пробуравить его, засыпать порох и оставить его так, чтобы взорвать его на досуге.

– Какой бесноватый неудачник! – воскликнул травяной доктор, отступая. – Настоящая адская машина!

– Вы посмотрите, – закричал другой, ступая за ним и своей цепкой рукой ловя за роговую пуговицу, – моё имя – Томас Фрай. До моего…

– Вы имеете отношение к госпоже Фрай? – прервал другой. – Я всё ещё переписываюсь с этой превосходной леди на предмет тюрем. Скажите мне, вы так или иначе связаны с моей госпожой Фрай?

– Надутая госпожа Фрай! Что эти сентиментальные души знают о тюрьмах или любых других тёмных вещах? Я расскажу вам историю о тюрьмах. Ха-ха!

Травяной доктор сжался из-за смеха, странным образом сотрясающего его.

– Положительно, мой друг, – сказал он, – вы должны остановиться; я не могу так стоять; больше ничего не надо. Я надеюсь, что у меня ещё осталось молоко доброты, но ваш грохочущий смех скоро прогонит его.