Не от мира сего-4

Пожар разыгрался, Свен попался, народ покинул город.

Магнус обрел авторитет, как покоритель Йомсборга и повелитель йомсвиков. На этой волне он вернулся в Данию и тут же в союзе со своим шурином герцогом Саксонии Ордульфом наголову разгромил войско сбившихся в коллектив слэйвинов - вендов. Венды возомнили себя "русами" (rus - убивать, ранить, в переводе с рунического санскрита, примечание автора), почти все обозвались "князьями" и славили языческий обычай распинать пленников на крестах. Битва произошла на Люрском Хеде, куда также был доставлен плененный в Йомсборге Свен. Вероятно, в воспитательных целях.

"Ну, и много там собралось этих venäjä?" - лениво поинтересовался пленник, но его вопрос оказался понятным не сразу: видимо, Свен объединил в названии оба слова - рус и венд. Магнус не стал отвечать, он заботился о резерве, который должен был вступить в битву. Но этого не понадобилось - удалой наскок Ордульфа располовинил слэйвинов, причем правящая их когорта оказалась под угрозой удара с тыла. Они торопливо слезли с холма и потеряли контроль над битвой.

Авангард воинов Магнуса устремился по устроенному саксами проходу, не давая противникам опомниться. Когда-то в детстве сын Олафа читал о походе Ксенофонта сквозь врага, но не очень в это писание поверил. И сейчас он помянул грека недобрым словом, сам бросившись в схватку. Отрезанная от руководства, часть вендов дрогнула и обратилась в бегство, бросая заготовленные для казней кресты.

Резервные части воинства опомнились и, словно боясь оказаться вне битвы, навалились на руководство вендов с его окружением. Те отчего-то сдаваться не решились, бежать им было некуда по вине свалившегося к ним на голову резерва, поэтому принялись биться со всем остервенением обреченных на смерть. Свен взволновался и кинулся в самую гущу битвы, размахивая своим смешным оружием - оставленном при нем скрамасаксе.

За этот поступок после окончательной победы Магнус сотоварищи решили простить былого ярла и отпустить его на все четыре стороны. Но тот выбрал только одну из них: позднее Свен трижды бился с конунгом на море, никак не мирясь со своим положением изгнанника. Но и у острова Рэ, и у Ароса, и у мыса Хельганес удача была не на его стороне. Се ля ви.

После очередного поражения Свен скрылся в Свее, но на этот раз Магнус не стал его преследовать. Многие были удивлены, но скальд Сигват объяснил всем через свое рунопевчество: великий конунг сначала был жестоким и грозным, потому что мстил за изгнание своего отца, а в особенности норвежской знати. А потом он порвал на части вторгшихся в Ютландию слэйвинов-вендов, сжег их кресты и призадумался. Враг-Свен сражался против вендов бок о бок с ним, то есть, цели у них с отступником - одинаковые, просто способы решения - разные. Стоит ли зверствовать?

Магнус умер неожиданно для всех в самом рассвете своих сил и карьеры. Кто-то говорил, что его укусила незнакомая лошадь, кто-то - что она его лягнула копытом в самую болевую точку, а кто-то - что он с нее неудачно упал. Ну, во-первых, это был конь, а во-вторых, если случается непонятная монаршая смерть, то причины ее следует искать в Батиханстве.

Магнус действительно упал с коня, полученного им в подарок от изгнанного в очередной раз из Новгорода слэйвинского князя Александра, животное успело и лягнуть, и хватануть зубами, но от этого конунг умирать не собрался. Он почувствовал себя плохо от сопровождавшего строптивого жеребца конюха, удачно совмещавшего эту работу с другой - рус под прикрытием. Рус был обученным и искусным убийцей, поэтому никаких следов на теле конунга не нашли, разве что от лошадиного копыта и зубов.

Сразу же подняли завещание, которое молодой, но прозорливый монарх оставил в виде созданных им записок о жизни, как таковой. Записки сразу же, конечно, утерялись, но последняя воля была исполнена: в Данию был приглашен опальный Свен, а вся Норвегия доставалась дяде Харальду. Последний в память о рано ушедших родственниках назвал сыновей своих Магнусом и Олафом.

Александр далеко в Ливонии порадовался, потому что правителями сильных северных стран сделались люди, не имевшие тесных связей с Ливонией. Стало быть, можно было начинать дробление непокорной Батиханству страны, можно было готовиться к предательскому Ледовому побоищу.

3. Вира.

Добрыша, вернувшись с Сигтуны, наслышался рассказов о пахаре из Сельги Мике Селяниновиче. Деревня, где жил силач, находилась не совсем далеко от родной Пряжи, поэтому он решил после посещения материнского дома на обратном пути съездить в нее. С неофициальным визитом, так сказать.

В некогда родном поселении Добрыше было неуютно - на него смотрели, как на икону, забывая при этом закрывать рты. Хорошо было только в лесу, особенно возле источника, где его когда-то крестили, и он задавил руками двух случившихся змеенышей. Думалось ладно, но мысли одолевали, подчас, самые разные. Настроение от этого делалось не самое правильное.

- Жениться тебе надо, сынок, - сказала мама.

Добрыша в ответ только тяжко вздохнул: где же ее найти-то - ту, на которой можно жениться, да при том согласной на такой поступок? Он даже позавидовал отчаянной лихости и беззаботности Васьки Буслаева, удравшего в Англию на вольные хлеба. Ни забот, ни хлопот, только жизнь пытайся уберечь, да при этом не покалечиться сильно.

Когда он внезапно объявился у двора Миколы Селяниновича, то удивленными сделались все: и хозяева, и он сам. Мика поразился визиту известного новгородского воеводы, а Добрыша - дочке пахаря, Настеньке. Никак не удавалось ему подобрать сравнение, на кого она похожа. В голову лезла лишь словесная форма taruni (девушка, молодая женщина, в переводе с рунического санскрита, примечание автора).

- Ты, как suotar (болотная дева, в переводе с ливвиковского, примечание автора), - внезапно сказал Добрыша.

- Кикимора? - засмеялась Настенька.

- Волосы у тебя синие, - смутился он.

Мика деликатно закашлял и предложил гостю войти в дом.

Они беседовали долго, ибо не столь уж часто единомышленники находят друг друга в этом суетном мире. Мрачность Добрыши сама по себе уходила куда-то, уступая место его природной веселости и остроумию. Не хватало ему в этой жизни очень многого, но одним из самых главных недостатков, как оказалось, было отеческое внимание. С кем можно поговорить, отбросив предубеждения о неискренности, корысти и зависти? Только родители, а еще вернее - только отец в отношении сына не позволит себе ему соврать, своим советом не выкажет тайную выгоду, лишь только возрадуется сыновьему успеху. Если, это, конечно, любящий сына отец, родной человек, а не проходимец.

Давно у Добрыши не было подобного разговора по душам. Хоть он и не раскрыл перед Микой своих чувств и терзаний, не упал к нему на грудь, содрогаясь от рыданий и пуская розовые сопли, но мог сказать самому себе: мне такая встреча была крайне необходима. С того самого времени, как он выучился читать. И с того самого времени, как погиб отец.

Селянинович не пытался учить более молодого Добрышу уму-разуму, не давал оценки его поступкам, слушал, не перебивая, порой переводил серьезные вещи в шутки. Его взгляд на события, отвлеченный и не искаженный влиянием псевдо-этикета, давал возможность Никитичу самому смотреть на разные вещи под другим углом. Оказалось, что некоторые проблемы, мучающие его - просто шелуха, пустое место. Выбросил из головы и забыл за ненадобностью.

Например, так называемая "дань". Слэйвинские князья всегда были обеспокоены ею. Надо платить Батиханству. Зачем? А пес его знает. Утвердившись в Ливонии, они приволокли с собою эту мифическую "дань". И теперь каждый ливонец подспудно этой данью облагался. За исключением, правда, попов. Церковь от всяких оброков волшебным образом освобождалась. У них - льгота.

Если это vero ("дань" в переводе на финский, примечание автора), или, как называли ее слэйвины "вира", то это был всего лишь налог. Неприятная вещь, но достаточно откровенная. Служили ливонцы на страну "верой и правдой". То есть, выплачивали какую-то подать для поддержания неких устоев, регулирующихся отнюдь не частным образом. Чтоб доктор (а не врач), чтоб книга (а не идейный ее трактователь), чтоб ополчение (а не стража). Вот поэтому vero всегда сопутствовал правде. Налог неизменно был прозрачен, да и оставался он здесь же, на родной земле.

Но слэйвинские князья во все времена платили "дань" непонятную, будучи среди ливонцев, эту самую дань разделяя и на них. Да не просто собирали, а еще и куда-то тайно ее вывозили. Странное дело, но вполне объяснимое (dana - уплата, подкуп, в переводе с рунического санскрита, примечание автора). Давали взятки кому-то, чтоб самим оставаться князьями и фельдмаршалами. А если никому дань не вывозили, то распределяли ее между собой: князь Вова отдал дань князю Саше, тот - Диме и так далее. Будто без этого жить уже и невозможно.

И все они отдавали дань церкви. Так, наверно, дистанция к их Богу сокращалась: больше дань - ближе в очереди.

Князь Владимир, это который Мстислэйвович, все упрашивал Добрышу, чтобы тот помог ему подати собрать, путая его изо всех сил своими разговорами. Никитич никак не мог взять в толк, что тому надо: виру, либо дань.

- Так, а ты вызовись эту самую дань отвезти, - предложил ему Мика.

- Куда отвезти? - удивился Добрыша.

- Вот сам и увидишь, - пожал плечами пахарь. - Может, на Кудыкину гору.

Действительно, чтобы понять дело, надо в нем поучаствовать. Хотя бы разок. Как это раньше пряжинцу в голову не приходило!

Были они в тот вечер в замечательной Микулиной бане, где Добрыша совсем расслабился. Не в плане желудка и прочего организма, конечно, а душевно.

Уезжал он из Сельги совсем другим человеком.

- Если не против, то заеду к вам еще раз, - сказал Никитич на прощанье.

- Ты не против? - спросил Мика у Настеньки.

- Нет, - ответила та и покраснела.

- Ну, тогда и мы все - за! - усмехнулся Селянинович.

Добрыша вернулся в Новгород, словно сияя изнутри. Просветление словил в кратком отпуске. Князь Вова тут, как тут:

- Так, как насчет дани?

- Ладно, отвезу ее, куда тебе надобно, - ответил Добрыша.

- Куда? - несколько растерялся князь.

- Хочешь - на Кудыкину гору, - улыбнулся Никитич. - А хочешь, в Батиханство.

Владимир в удивлении поднял брови.

- А потом подумаю, стоит ли тебе помогать ее собирать, либо - нет.

Князь почесал заросший редким волосом подбородок, прикинул что-то свое и махнул рукой:

- А и ладно! Вместе с Василием Казимировичем отправитесь.

Добрыша помнил улыбчивого гонца из своего детства, поэтому возражать не стал. Василий, конечно, изрядно заматерел, заважничал, но казался не самым плохим попутчиком: ножиком ткнуть в спину он был, вроде бы, не способный.

Как и предполагал Никитич, ехать нужно было в Батиханство, к самому Бате-хану с поклоном, чтоб передать с подвод на руки все богатство, скопленное Володей и некоторыми иными князьями за целый год. А скопили они изрядно: и "сорок тысяч чиста серебра", и "сорок тысяч красна золота", и "сорок тысяч скатна жемчуга", и "сорок сороков черных соболей", и даже "сорок сивых жеребцов".

- Это как мы с таким табуном, интересно знать, поедем по Европам? - в задумчивости пробормотал Добрыша.

- По Латинскому тракту, - сказал подошедший Василий. - Галопом по Европам.

Они поздоровались, оценивая перемены, произошедшие друг в друге. Былой гонец сделался очень кряжистым, а от этого казался малоподвижным. Мощная, как ствол дуба шея вливалась в широченные покатые плечищи, каждая рука его была толщиной с Добрышину ногу, а ноги, в свою очередь, были, как руки. Это не значило, что Василий Казимирович теперь мог, уподобившись обезьяне, хватать бананы и руками, и ногами, и даже хвостом, просто на фоне верхней половины туловища нижняя выглядела как-то хило. Да и бананы в Ливонии не были очень доступны.

- Эк, тебя, братец, раздуло, - не смог скрыть то ли восхищения, то ли недоумения Добрыша.

- Так я потомственный кожемяка, да еще камешками люблю побаловаться, - пожал плечами Василий, оборотившись к нему всем своим телом.

Шея, вероятно, не могла поворачиваться отдельно от туловища. Прямо, как волк. Только волков таких не бывает, их, как известно, ноги кормят. Ну а с такими ногами много не побегаешь. Камни выковыривать и пуляться ими на дальность - это, пожалуйста, богатырская стать. А вот пробежать десять верст, или пять, да, хоть полверсты - это уже не то, не по понятиям. Вон, кони имеются - пусть они и бегают. И прыгают, да хоть летают.

Вот только, случись безобразие какое: война там, грабители, таможенные заморочки - сумеет ли он не стать большой мишенью?

Василий Казимирович даже расстроился:

- А ты думаешь, что везти эту чертову взятку Бате-хану меня тоже за взятку определили? Эх, если бы ты не был ветераном похода к Сигтуне, то моя сноровка, сила и экипировка...

- Что? - не дождавшись продолжения речи, осторожно поинтересовался Добрыша.

- Что - что? - строго переспросил Василий, а потом, вдруг, рассмеялся, снова став похожим на того молодого и стройного гонца, прискакавшего однажды в Пряжу. - Да не боись, дружище! Все у меня в наличии: и сила, и сноровка, и даже экипировка. С вами бы пошел в Свею, коль вовремя узнал. Чертова тайна.

- Ну, так если бы не держали в секрете, не взяли бы Сигтуну.

- Верно, - согласился Вася. - И теперь - тайна. Князи сведения об этом обозе даже друг от друга скрывают. Так что надо придумать, когда нам выдвинуться, чтоб ни одна собака не пронюхала.

- Ага, - согласился Добрыша. - Особенно с лошадями нам это удастся соблюсти.

- Ты вот про всяких там Иринеев, Эвионов, Тертуллианов распространяться любил, а того не знаешь, что ничего в денежных делах делать сразу нельзя - риск огромнейший. Надо потихоньку, частями - тогда, глядишь, и получится. А в случае форс-мажора лишишься не всего, а только части. В общем, собирайся, выезжаем через шесть дней.

Но выехали они тем же вечером. Вася появился из ниоткуда перед возвращающимся на ночлег Добрышей, потряс перед ним удочками и скрылся к реке. Тот пожал плечами, но, в свою очередь, тоже взял снасти и отправился вслед.

Ловить рыбу они, конечно, не стали - укрыли удочки в лодочном сарае, а сами на маленькой лодке поплыли по Волхову в сторону Ладоги.

- А я думал, что нам на Ярицслэйвово дворище нужно, - в полголоса сказал Добрыша. Он догадался, что столь загадочная "рыбалка" имеет связь с пресловутым обозом.

- Поживем - увидим, - ответил Вася и подмигнул.

Они причалили к ничем непримечательному берегу, разве что какая-то грузовая лодка, на которой обычно камни перевозят, покачивалась возле него, привязанная к пригнанному откуда-то плоту.

- Ну, а теперь мы посмотрим на твою сноровку, проверим твою силушку, - сказал Василий. - Полезли!

К удивлению Добрыши, скрытый от всех глаз камнями, вроде бы беспорядочно наваленными со всех сторон, обнаружился ход, ведущий под землю. Княжий посланник запалил фитиль в масляном светильнике, заботливо припрятанном в специальной нише, и мотнул головой, как лошадь: следуй за мной.

Ход, узкий изначально, оказался далее достаточно просторным - можно было идти, и даже не пригибаясь. Он был древним, укрепленный камнями, уже покрытыми мхами. И, если судить по направлению, шел как раз в сторону Гостиного двора.

- Ну, вот, мы и пришли, - Добрыша чуть не уткнулся в спину остановившегося товарища. - Теперь берем эти кошели и двигаем обратно.

Они погрузили по мешку на каждое плечо, ухватились с двух сторон еще за один и пошли прочь. Каждый кожаный кошель был небольшого размера, но при этом чрезвычайно тяжелый.

"Да, с шеей, как у Васи, таскать такие тяжести - раз плюнуть", - думал Добрыша, потея и пытаясь не выпустить из рук мешок, который тянул за собой Казимирович. - "Интересно, откуда у князя столько богатств? Поди, еще и для себя прихватил что-то из этой "взятки". Да, слэйвины отнюдь не бедствуют".

Когда руки готовы были либо оторваться, либо отпустить становящийся все тяжелее кошель, они вышли, наконец-то на свежий воздух.

- А кто сказал, что будет легко? - утирая пот со лба, произнес Василий. Судя по тому, что он достаточно уверенно прошел в полной темноте обратный путь - светильник остался в подземелье - дорога эта была пройдена им не раз и не два. - Только не спрашивай, куда этот подземный ход ведет.

- Так в Гостиный двор, - пожал отекшими плечами Добрыша. - Да он большой.

- Вот то-то и оно, что большой - искать примешься, за сто лет не сыщешь.

- Была нужда, - хмыкнул пряжанец. Он попытался представить, как погонят через эту нору сорок лошадей.

Они сходили еще раз, причем груз показался легче. То ли привык, то ли другое содержимое.

- Все, - сказал Василий. - Можно ехать.

- А что с лошадями?

- Какими такими лошадями? - удивился тот. - Зачем нам лошади? Нам лошади не нужны.

Добрыша решил не переспрашивать - в конце концов, за груз он не отвечает - только за то, чтобы этот груз по дороге не потерялся.

- А, лошади! - воскликнул Вася и даже ладонью себя по лбу пристукнул. У другого человека, голова бы пренепременно оторвалась. - Приобретем где-нибудь там, ближе в Батиханству. Резервов у нас хватит. Не тащить же, право слово, их с собою через поля, реки и, что характерно - через смоленские грязи. Согласен?

Добрыша согласился условным пожатием плеч.

- Дареному коню куда не заглядывают? - развеселился Василий.

- В зад, - ответил Добрыша.

- Ну, кому, как удобнее, - засмеялся Казимирович. - Возьмем коней каких-нибудь, может, прихватим боевых ишаков и беговых верблюдов. Скажем, "дар от наших попов вашим попам". Неужто не примут? Еще и спасибо скажут. А иначе - международный скандал.

Они плыли на грузовой ладье, широкой, медлительной и почти неуправляемой. По берегам горели костры, ночная птица кричала с берега непристойности, тяжело плескалась сонная рыба, вытянутая течением к поверхности воды.

- There's somethin' wrong with the world today

I don't know what it is

Something's wrong with our eyes

We're seeing things in a different way

And God knows it ain't His

It sure ain't no surprise, - внезапно запел Добрыша, и слова его песни поглощались туманной дымкой, подымающейся от реки.

- We're livin' on the edge