Не от мира сего-4

- С лука будем бить, - решил Саша. - А если у тебя денег нет, укради, но верни.

- Если проиграю, - согласился пряжанец. - Если выиграю, то с вас причитается.

Вечером того же дня Добрыша был одет, обут по местной моде, да еще и мыслями про Иринея поделился вслух: "Безрассудны также эбиониты, которые не принимают в свою душу веру в соединение Бога и человека, но пребывают в старой закваске рождения (плотского)". Проповедовал, так сказать.

Днем позднее княжичи опять пришли, на их лицах читалась мрачная решительность.

- Что за Иринеи, Эвионы, Тертуллианы? - спросил княжич Дима и метко высморкался на стену конюшни.

- Не что, - ответил Добрыша, отступая назад, - а кто?

- Ну, и кто?

- Парни, жившие давным-давно. Они проповеди Павла не принимали, искали истоки евангелий. Пытались разобраться в церковных пристрастиях.

- А тебе-то это зачем? - спросил Саша и почесал свой кулак о подбородок.

- Так интересно, - пожал плечами Добрыша. - Пока запоминается, может, потом, когда подрасту, пойму что-нибудь. Чем больше читаешь, тем больше знаешь. Знание - сила.

- Да ты отступник! - обрадовался Вова. - Ересь распространяешь, потому что сам еретик!

- Братья! - тонким голосом прокричал Александр. - Постоим за Веру нашу святорусскую! Бей гаденыша!

"Ого!" - удивился пряжанец. - "Так они в русов играют. А драться собираются всерьез".

За время вчерашнего общения он выяснил, кто из княжичей во что горазд, кто на что способен.

- Мочи козлов! - ответил он и ударом ноги под живот Вовы вывел того, самого юркого и прыткого княжича, из состояния равновесия.

Драться в подростковом возрасте не страшно - страшно это дело начать и ударить человека. У Добрыши все получилось как-то само по себе, без участия разума. Может быть, к лучшему, потому что дальше думать и анализировать сделалось некогда. Началась беспорядочная свалка, кто-то кого-то совал кулаком, кто-то кусал чей-то подвернувшийся зад, кто-то пытался отползти в сторону.

Свидетелей потасовки не было, но через некоторое время по городу пошли рассказы, что "ноги-ти и у их веть он повыставил", "руки-ти у их из плець повыхватил". Добрыша о досужих слухах ничего уже не знал, на следующее утро, простившись с Олафом через его соратников, с первой же попутной лошадью уехал из города прочь.

Не прошло и недели, как он вновь оказался в знакомых и родных местах, представ перед глазами обеспокоенной матери с трофеями в виде богатых одежд, уже желтеющих синяков на лице и ссадин на кулаках. Не утаивая ничего, он поведал, как дело было. Мать только руками всплеснула, а Добрыша лег спать, потому что ни на йоту не сомневался в праведности своих поступков.

Дома, да еще и со спокойной совестью, сладость сна воспринимается с радостью. Молодой Никитич не просыпался двое суток, пока его не разбудил примчавшийся в Пряжу гонец. То ли Олаф его отправил, то ли Ярицслэйв, а то ли они вместе.

А умывался тут Добрыня клюцевой водой;

А он шитым полотенцём да утираицьсе,

А во козловы-ти сапошки да обуваицьсе,

А ишше кунью-ту шубу одеваицьсе,

А ишше сам он говорит да таковы слова:

"А поедем мы с тобой, гонець, доброй молодець,

А ише мать моя, старуха, нонь пешком прыдёт" (Былина, примечание автора).

Выставило народное творчество Добрышу полным болваном. Но на самом-то деле всеми переговорами с посланцем занималась мать. Сын ее только глазами хлопал спросонок, да одевал на себя, что под руку попадалось, то есть, конечно же, трофейный гардероб.

- Во, красавец! - всплеснула руками мать, когда он вышел из своей опочивальни.

Гонец засмеялся:

- "Он востро ищэ читат, не запинаитце, научилса он писать пером орлинскиим" - это понятно, но чтоб с такой кротостью во взгляде - и всех княжичей искалечить - это непонятно.

- Да и нам в диковинку, - вздохнула мать. - Только я его одного не пущу. Меня не возьмете - пешком дойду. Уж Олаф сироту в обиду не даст, так и знай.

- Да, ладно, ладно, - успокоил ее вестник. - Не на суд его призывают, а для пользы. Грех такому парню в Пряже сидеть. Может, это и есть защитник всей земли нашей?

- Или нападающий, - подал голос Добрыша.

Гонец, он же Василий Казимирович, брат названный княжича Владимира Мстислэйвовича, снова рассмеялся. Сам Ярицслэйв наказал ему доставить парнишку к их двору, чтоб не набрался тот лихого искусства у викингов. Чтоб волкодав не порвал тебе зад, нужно быть хозяином этого волкодава. А в Добрыше князь заинтересовался.

На этот раз мать сопровождала сына до самой столицы, оставив хозяйство на старших дочерей. И только убедившись, что Добрышу пристроили с повышением от конюхов к приворотникам, отправилась обратно.

Беспокоило ее внимание к своему отпрыску, как со стороны людей Олафа, так и слэйвинов. Ну, да на все воля Господа.

"Добром это дело не кончится", - подумала она, тяжко вздыхая, въезжая в родное село. - "Бедный Добрыша!"

- За-бей! - сказала ей веселая птица пеночка. - За-бей! За-бей!

"Делать нечего", - еще раз вздохнула мать. - "Забью".

2. Нравы.

Учился Добрыша, конечно же, весьма охотно. Ушел в учебу, так сказать с головой. Однажды в учебных целях, с группой отобранных им самим дружинников по молчаливому согласию и одобрению Олафа добрался до самой Сигтуны, бывшей в то время столицей Свеи.

Окопавшиеся в Сигтуне знатные купчины слэйвинского происхождения, перебравшиеся туда из Любека, замутили свою продовольственную программу, в результате которой их тайный соратник Ярицслэйв получал в Ливонии полный контроль над зерном и иными продуктами, а, самое главное - солью, назрел бы кризис по причине голода, и народ бы зароптал.

Пока в самой Ливонии возмущенный такими перспективами Микула Селянинович, увлеченный ливонским ловкачом Вольгой Сеславичем, рушил на Орешке продовольственные склады (об этом в моей книге "Не от мира сего 1", примечание автора), Добрыша сотоварищи добрался до Свеи. Парни у него были отчаянные, взять хотя бы Ваську Буслаева (об этом в моей книге "Не от мира сего 3", примечание автора), но числом их было, конечно же, недостаточно, чтобы взять целый город.

Однако Добрыша придумал хитрый план, вспомнив о прочитанных им книгах про "Дикую Охоту" с фрау Хольдой и про кольцо Нибелунгов. Каждую ночь они повадились скакать вдоль стен города, не произнося ни единого звука, только лошади храпели и фыркали. В руках Добрышино воинство держали зажженные факелы.

Лазутчики на следующий день слушали россказни на торговых площадях, что "явилась из ужаса огненная змея", послабее народишко в штаны валит - стирать не успевают, а самый слабый народ - вовсе помирает от разрыва сердца. Отцы города должны собраться и принять решение, как это дело прекратить.

Когда же те удосужились-таки собраться в ратуше, то Добрыша и его команда были тут, как тут, просочившись внутрь городских стен. Сигтуна сделалась обезглавленной, по крайней мере, на некоторое время. Отловленные все разом городские отцы очень здорово поскучнели, ибо они прекрасно понимали, что свято место пусто не бывает.

"Что нужно киръяле?" - вопросили они, невольным образом вызывая восхищение действиями ливонских дружинников (kirja - книга, в переводе с финского, дань начитанности захватчикам, примечание автора).

Им тотчас же предоставили список барыг, причастных к продовольственной афере.

"Всего-то!" - обрадовались папы. - "Забирайте!"

Но без кровопролития, понятное дело, не обошлось. Любекские тороватые слэйвины уже начали самым поспешным образом собирать свои личные армии, чтобы взять власть в городе в свои потные руки. Каждый из них успел заключить союз друг с другом против всех остальных. Это они называли "дипломатией", на деле же - обычное шкурничество и подлость. Все по ССП (общечеловеческих) - Своду Сволочных Правил. Этот устав почему-то генетически передается из поколения в поколение слэйвинов, особенно тех, кто мнит себя радетелем народных масс. Массы же бывают только самые неприятные, видимо, каковы и радетели.

Начали любекские торговцы исподволь уничтожать друг друга. Конечно, это дело нельзя было пускать на самотек.

И Добрыша с коллективом устроили образцово показательные рубки с применением холодного колюще-режущего оружия. Горожане в панике прятались по домам, перешептываясь друг с другом: "Новгородцы пришли, власть взяли". "Хана всем нам" (ghana - яма в переводе с рунического санскрита, примечание автора).

Парни из городской стражи повсеместно примыкали к барыгам по причине известной коррупционной зависимости, пытая себе выгоду. Но их Буслай резал в первую очередь - у него всегда были свои счеты с державными псами. Ну, а те, в свою очередь, резаться кем-то не хотели, поэтому дрались смертным боем. Некоторые, конечно, скрылись в неизвестных направлениях, но таких было не очень много.

Если бы слэйвины объединились, то воинству Добрыши пришлось бы очень туго. Но в силу понятных причин этого не произошло, поэтому новгородцам было просто туго. Местные жители очень резво оценили сложившуюся обстановку и на помощь к избиваемым любекским купчинам не спешили. Как раз наоборот. Под шумок они помяли бока жидам-ростовщикам и уже начинали решать свои личные проблемы. Как правило, все эти проблемы упирались в городскую стражу.

Двое суток Добрыша с дружинниками отчаянно сражался, потом, наконец, понял, что победил. Потери их были невелики в сравнении с вырезанными поголовно спекулянтами и аферистами: два человека погибли и двадцать два получили ранения. Городские головы торжественно объявили примирение с ливонцами, лично проконтролировали восстановление продовольственного товарооборота с Ладогой и Новгородом и даже выделили какие-то отступные деньги.

Когда к Сигтуне начали стягиваться войска, не получившие вовремя никаких приказов и распоряжений, воинство Добрыши ускакало по направлению к ожидавшим их в порту ладьям. С лошадьми далеко плыть они не решались, но перебраться на ту сторону Ботнического залива было вполне реально. А там - до крепости Саво рукой подать.

Однако не все воины, воодушевленные успехом, решили вернуться на родину. Василий Буслаев дал себя уговорить каким-то молодчикам и отправился пытать удачу на чужбину, на Британские острова. Добрыше это не очень понравилось. Точнее, очень не понравилось.

Вообще, взрослея, характер у Никитича менялся: он все реже улыбался, все строже становилось выражение его лица. От некой былой женственности не осталось ни намека. Брутальность, побочное явление мужественности, чувствовалось в нем везде - и в манере слушать собеседника, и в способе общения с народным хуралом. Лишних слов он не тратил, но, если считал это необходимым, говорил очень убедительно и складно. Его уверенность в своих решениях зачастую пугала, но правильность их, выявленная позднее, настораживала: а не пророк ли он? Женщины, особенно одинокие, краснели и смущались при встрече с ним, мужчины кашляли в кулак и старались, сохраняя лицо, уйти куда-нибудь в сторонку.

Сто раз была права матушка, добра из того, что он выучился при дворе, точнее - при двух дворах, не вышло. Все прочитанные в детстве книги не забылись, полученные знания всплывали, вдруг, помогая видеть картину в ее естественных красках. И, черт побери, палитра обнаруживалась самая мрачная.

Погиб заступник новгородский Олаф, после успешного похода Добрыши получивший в свою жизнь заряд отравленной ностальгии. Свея предложила ему помощь и содействие в возвращении на родину в качестве владетеля престола. Сигтунцы не обманули, но мир изменился. Изменился настолько, что места среди викингов опальному монарху, отстаивающему старые идеалы, не нашлось. Конечно, Олаф все это чувствовал, но не видел он другого пути.

Новая вера находила объяснения совсем неприемлемым ранее понятиям. Исчезали древнейшие праздники, на их месте взрастали другие, непонятные и кажущиеся бессмысленными и лживыми. То же самое, в принципе, исподволь происходило и в Ливонии, но степень мутирования массового людского сознания Олафом оценена не была.

Разыгранная в самый канун праздника Juhannus (Ивана Купалы) битва при Стикластадире против наместника Кнуда 1 - Свена - окончилась крахом. Свен со стороны отца Кнуда 1, был, безусловно, знать, но по материнской линии - наложницы Альвивы - смерд. Кровь его, конечно, бурлила, но все как-то вяло - для того, чтобы выжить любой ценой, да еще и остаться при этом наместником, этого оказалось достаточно. Варианты развития событий Свеном были продуманы тщательнее, и каждый из них содержал один сценарий: сначала завалить Олафа, а потом договариваться со свеями.

Если имеется настроение убить человека, обладая при этом достаточно большими возможностями, то это рано или поздно произойдет. За Олафом была устроена настоящая охота с того самого момента, как он ступил с дракара на норвежскую землю.

Покушения следовали одно за другим, и это не могло не удручать. Опальный конунг не ожидал, что на родной земле эта самая земля будет буквально гореть под его ногами. Поэтому в самом начале битвы совсем неслучайная стрела нашла брешь в его защите, и было непонятно, откуда она прилетела. Олаф ухватился за меч, но тот сделался неподъемным для поединка. Он усмехнулся, непослушными пальцами перехватил клинок, как делали все его предки в момент кончины, и вытянулся на земле. Знаменосец, случившийся рядом с Олафом, услышал последнее слово своего полководца, но не смог его понять. Он-то надеялся, вероятно, разобрать что-то типа "вся власть - советам", поэтому единственное слово ушло мимо его понимания. "Ингегерда", - прошептали губы конунга (об Ингегерде см также мою книгу "Не от мира сего 3", примечание автора).

Для порядка противники немного побились, но уже без всякого рвения. Весь боевой задор куда-то делся. Вести о кончине Олафа и вовсе заставили опустить оружие. Бонды и норвежская родовая знать помычали немного свеям, те поблеяли что-то в ответ, но смертельную обиду не ощутили ни те, ни другие. Свен не решился предпринимать что-то сверх нынешнего противостояния, развернул свою бригаду и ушел. Бонды засеменили за ними вослед.

"Торстейн Корабельный Мастер нанес Олафу удар секирой. Удар пришелся по левой ноге выше колена. Финн сын Арни тотчас сразил Торстейна. Получив эту рану, конунг оперся о камень, выпустил меч и обратился к Богу с мольбой о помощи. Тогда Торир Собака нанес ему удар копьем, удар пришелся ниже кольчуги, и копье вонзилось в живот. Тут Кальв нанес конунгу удар мечом, удар пришелся с левой стороны шеи. От этих трех ран конунг умер. После его гибели пали почти все, кто сражался рядом с ним", - так записал священник Ари Мудрый в своих свидетельских показаниях. Для кого он старался? Перед кем отчитывался? Во всяком случае, ни сын Олафа Магнус, ни дочь Ульфильда так никогда с этим Ари и не встретились. Вероятно, не просто так слыл он мудрым, раз избегал любых контактов с родственниками павшего героя, чтобы не запутаться в ответах на вопросы. Неужели каждый из воинов Свена имел на спине полоску ткани с указанием фамилии? Или, быть может, он ориентировался в номерах, присвоенных всем ратоборцам перед сражением?

Для Ярицслэйва это было неважно, для него смерть Олафа, какая бы она ни была, отражала перспективу увеличения княжеского влияния в Ливонии. А было ли солнечное затмение перед смертью героя, либо вовсе нет - это уже детали (считается, что затмение на самом деле имело место быть, примечание автора). В самом деле, не Иисус же Навин этот Олаф!

Ярицслэйв был тоже Мудрым, но не мог он сравниться в этом деле с Ари. Тело поверженного героя - это тоже ценность, да еще какая! Обученный одобренными Батиханством евангелиями, имеющий понятия о неодобренных - апокрифах - поп придумал чудо.

Некто Торгильс сын Хальмы и его сын Грим позаботились о похоронах: они обмыли тело, завернули его в льняную плащаницу и почему-то припрятали в заброшенной хижине. Видимо, победитель Свен вспомнил, что по обычаям викингов надо над покойником поизгаляться. Если таких обычаев не было, то он их легко изобрел - искал с соратниками тело, но не нашел. Опросил Кальва и второго парня, Торира Собакина, но те ничего не помнили. Даже место, где они завалили бойца под номером 12 (шутка, просто 12 - священная цифра, в том числе и у иудеев, примечание автора) толком указать не могли. Уже пьяные были.

Но один слепой прохожий чудом эту заброшенную хижину нашел, забрался в нее и измазал себя влагой с головы до ног, а влага та - с тела Олафа. Надо думать вода после обмывания. Или кровь без обмывания. Слепой измазался нечаянно, он все спать хотел пристроиться, но ощутил определенный дискомфорт. Вылез обратно и увидел свои руки, ноги, а потом в зеркало и лицо. Когда его вывели из обморока, он долго умолял о пластическом хирурге, но потом признался, как дело было. Свен с Собакиным и Кальвой бросились в хижину, но от тела и след простыл, а влага высохла.

Торгильс и Грим уже об этом позаботились. Они создали два гроба, и давай эти гробы таскать по окрестностям. Потом один утопили, потому что там лежали камни весом в сто восемнадцать килограммов, а другой закопали в тайном месте. Тайное место называлось тоже тайно - Грязный склон. Там, на песчаном холме, они и похоронили тело Олафа. Землю старательно заровняли и сели ждать, что будет.

Из холма забил родник с чистой колодезной водой, народ стал омываться и лечить свои застарелые болячки, а склон переименовали в Чистый, то есть, в Склон Олафа. Самого героя через год выкопали, чтобы похоронить в церкви Клеменса под надзор местному епископу. Покойник за двенадцать месяцев и пять дней ничуть не изменился, только ногти выросли, как когти, да еще и борода до колен и волосы до зада. Кнут, король, и жена его, наложница Альвива, попросили привести тело в надлежащий вид. Иначе говоря, волосы - остричь, ногти - отрезать. И в огонь! Не тело, конечно, а отрезанные части. Так они и не сгорели! Ладан обуглился, а волосам - хоть бы хны.

Так и завелось потом у друзей епископа: ходить с тела Олафа лишнее остригать, потому что росло оно все, как не на покойнике.

Вот такое вот чудо придумал Ари, даром, что был Мудрым. Чтобы извлечь для себя определенную прибыль, надо постараться возглавить дело, пускай оно даже не совсем соответствует намеченной партией программе. Олафа спешно объявили христианским святым, канонизировали, а поверенным сделался епископ церкви Клеменса. Народ, конечно, в церковь повалил валом. А им попы: "Не желаете, часом, в католицизм или в православие перекинуться?" "А Олаф там?" - спросил народ. "Спрашиваете!" - возмутились попы. - "Он у нас - святой, и мы с него мощи делать будем". "Ну, тогда ладно", - соглашался народ. - "Записывайте нас в свое Батиханство".

Слухи летают быстрее стрел и ранят, пожалуй, точнее. И Магнус, сын Олафа, и Ярицслэйв, ставший его опекуном, не стали проводить расследование, как обстояло дело с гибелью отца и коллеги по новгородской верхушке. Парню было не до того, а князю было до другого: месть, власть и влияние. Надо было как-нибудь в удобный момент отправить наследника конунга на родину, чтоб он там всем отомстил, забрал власть, и одновременно попал под влияние. И в Новгороде руки развяжутся.

Магнус, впитавший в себя все слухи, подкрепленные литературным произведением "О гибели святого Олафа" от Ари Мудрого, не стал ждать долго, едва почувствовал в себе силу, так сразу же и свалил на далекую Родину.

Конунг Кнут к тому времени преставился, а Свеном все бонды и небонды сделались ужасно недовольны. Ярицслэйв тут, как тут. "А не сделать ли королем одного молодого человека, а то ему силы некуда приложить?" - спросил он через почтовых голубей. "Кто таков?" - вопросили голуби, прилетев обратно. "Да это же сын святого Олафа, Магнус Олафович!" - сразу же догадался мудрый Ари Мудрый. Тут и Хардекунд, датский монарх, приказал долго жить, причем резко, даже наследники сориентироваться не успели.

Спешно собравшись, Магнус примчался на попутных лошадях в Данию, но по пути встретился с племянником Кнуда - Свеном Эстридсеном. Тому в Норвегии ничего не светило, потому что тезка себя зарекомендовал не самым лучшим образом, и против него вовсю зрел заговор, зато на Данию кое-какие виды имелись.

Магнус был настроен решительно, но у Свена - дубль два - людей оказалось в несколько штыков поболе. Рядились и так и этак, но сошлись на том, что Олафович - конунг, а Эстридсен - ярл и наместник. Хлопнули по рукам, и конунг отправился в Норвегию.

Однако время было упущено, и к разделу норвежского имущества успел прибыть родной дядя Магнуса со стороны отца Харальд Хардрад. Дядя был крут, проведя несколько лет в Византии в качестве специального агента варяжской гвардии. Свен Кнудович, видя такое дело, решил уйти от дел и поселиться в тихом месте, выращивать цветы и ездить на рыбалку. Кто он? Всего лишь наместник, а с наместников и взятки гладки. Его, конечно же, убили прямо на клумбах, где он копал червей для рыбалки.

Дядя и племянник спорили долго, почти год, поэтому как-то незаметно сделались соправителями. Но тут же Свен, тот, что в Дании, самопровозгласился конунгом и выбросил к чертям собачьим ярлык ярла. Харальд показал своему юному родственнику все приемы рукопашной борьбы и отправил его наводить неконституционный порядок через проливы Каттегат и Скагеррак. Наверно, он надеялся, что эта задача будет тому не по плечу.

Но ошибся - Магнус с войском молниеносным блицкригом оккупировал Данию, а Свен бежал. Юный конунг бросился вдогонку и напоролся на легендарную "мекку викингов" - крепость Йомсборг, у закладки фундамента которой в недалеком прошлом стояли всего два человека.

Жил-был такой Пална-токи, рыжий, ражий и одержимый идеей, что можно собрать вместе крутых бородатых парней, обучиться слаженности в действиях, выявить и развить индивидуальность каждого и сделаться от этого непобедимыми. На заповедном острове в устье реки Двины он наметил место для будущей крепости (тогда рек с таким названием было много, примечание автора). Наметил - мало сказано: он ограничил свой город идеальным кругом, окопав внешние стены рвом и укрепив их валом, устроил четыре входа по сторонам света, соединив их крест-накрест дорогами из мощенных в накат бревен.

Соратников у него на тот момент было не так уж и много, но никто из них не пожалел средств, дабы принять участие в созидании города викингской мечты. Лес охотно поставляли обитавшие по берегам реки и соседствующих озер суоми - им соседство с викингами сулило помимо некоторого беспокойства вполне реальную прибыль.

К тому же Пална-токи был почти что сродственник, земляк, да еще и не лишенный способности к чуду. Только настоящий кудесник мог создать крепость в идеальных геометрических пропорциях, предполагая, что именно такое устройство и должно быть у Валгаллы. Руки, что и говорить, у Пална-токи были золотые, таким в праздник "рук" - Вербное воскресенье (об этом в моей книге "Не от мира сего 3", примечание автора) - всеобщий почет и уважение (paju - верба, в переводе с финского, toki - все же, примечание автора).

Внутри крепости они поставили в каждом образованном диагональными дорогами секторе по три дома, отчего все двенадцать строений отражали полную симметрию и тоже формировали крест.

Говорили, что ремеслу строителя викинг обучился в Уэльсе, где он провел достаточно много времени, однажды даже присутствуя на кельтской церемонии, которая проходит раз в девятнадцать лет. В Стоунхендже тогда он почерпнул для себя столько опыта, что на некоторое время подзапустил свое ремесло, как воина, а освоил новое - строителя и архитектора.

Друг и кореш Бьерн по прозванию "Валлиец" воодушевился идеей товарища и согласился участвовать в проекте. Он же и предложил Нейтский (Валлийский) крест, как образец, по которому следует устраивать городище.

Еще несколько человек разделили созидательные взгляды двух энтузиастов, только жены выказали, не сговариваясь, свои отрицательные настроения по этому поводу. Поэтому потом, когда отстроенный город-крепость уже зажил своей жизнью, в него вход женщинам был закрыт, а открылся он только тогда, когда Магнус поставил в истории с Йомсборгом точку.

После открытия островной крепости к ней начали стекаться группы викингов. В первую очередь полюбопытствовать. Многие пожелали остаться, но брали не всех. Бьерн и Пална-токи установили возрастной ценз от 18 до 50 лет, и сформировали Устав, суть которого была предельно проста: полноправное братство на момент нахождения в крепости. Так и назвали устроенное городище Йомсборг (jämi - братский в переводе с финского, примечание автора).

Запрещалось иметь свои личные материальные резервы, добытые в походах - все сдавалось в общую казну, в "котел", как говорили викинги. Запрещалось бояться. "Опасность - реальный факт, страх - всего лишь твой выбор" (цитата Уилла Смита из фильма "Earth after", примечание автора). Ну, и женщины в стенах крепости были под табу.

Готовили пищу йомсвикинги себе сами, а пили родниковую воду. Всю жизнь, конечно, в Йомсборге прожить было сложно, но, если, вдруг, намечался где-то поход, то попасть в крепость перед участием в нем стремились все. Считалось, что только йомсвики (так сократили их название в народе) неуязвимы и могут сражаться даже с берсеркерами.

Парни, прошедшие школу Пална-токи и Бьерна, становились грозным оружием. Они, бывало, сообща выдвигались на дела ратные, своей слаженностью и удачей, принося в общий котел много всякого добра. Без этого было никак нельзя: Йомсборг - дорогое удовольствие, занимавшийся продажей самой ценной вещи в истории - знаний.

Пока народ в островной крепости жил по давнему Уставу, они были непобедимы. Вокруг города, конечно, пристроилось много всяких заведений, где усталым от дисциплины йомсвикам предлагалось расслабиться и телом и душой, но на боевой дух это не влияло.

Вот сюда и прибыл опальный самоназванный конунг Дании Свен. Да выбрал, вероятно, не самый удачный момент. Впрочем, может быть, просто время Йомсборга вышло. Спеклись йомсвики, а Магнус в этом им помог.

Он, конечно, был наслышан о чудном городе, но окрестности крепости его удивили и разочаровали: девки какие-то черноглазые визжат, парни бородатые ходят-бродят, грусть наводят, не выпуская из рук кубков с бражкой. "Это йомсвики?" - спросил он у неба. "Это члены нашей общины", - вместо неба ответил поп новой веры из ближайшей к Йомсборгу церкви. "Они щедры и приходят исповедоваться регулярно", - добавил он, зевнул и перекрестил рот. "Да", - удручился Магнус. - "Действительно, Йуомсборг" (juoma - питье, в переводе с финского, примечание автора).

Когда же он узнал, что в стенах крепости укрылся беглый Свен, да не один, а со всей своей челядью и сродственниками, удручился еще больше. Он изловил и заключил в кандалы всех обнаруженных поблизости пьяных викингов и содрал с них одежду, несмотря на угрозы и проклятья. Потом то же самое проделал с девками-чернавками, только их не вязал, а заставил скрыть срам, облачившись в воинское одеяние. Девкам это мероприятие показалось забавным.

Еще забавнее им стало, когда Магнус отправил их со всех четырех сторон в крепость. Им надлежало молча пройти к воротам, попытаться просочиться внутрь и только там сбросить с себя одежды викингов. Знакомые парни, караульной службой запертые внутри, должны были оценить находчивость былых подруг и слегка размякнуть.

Шок от того, что в святая святых доблести викингов пробралось столько голых девок одновременно, был настолько сильным, что Магнус и его войско без всяких потерь прошествовали через восточные ворота к единственному перекрестку внутри крепости. Главный йомсвик от стыда и в явном помешательстве запалил бревенчатый дом, а сам попытался устроить себе "красного орла", но только порезался сильно и махнул рукой: гори оно все синим пламенем!