Не от мира сего-4

Бруссуев Александр Михайлович

Не от Мира Сего 4.

Бруссуев Александр - Не от Мира Сего 4 -

Все пройдет, придет и мой черед.

И взлечу я тенью золотистой.

На коленях перед Жизнью мне придется дать отчет

И, как к матери, припасть к Земле росистой.

А. Барыкин - Все пройдет -

Сначала они тебя не замечают, потом смеются над

тобой, затем борются с тобой. А потом ты

побеждаешь.

- Махатма Ганди -

Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что

сверх этого, то от лукавого.

От Матфея гл 5, стих 37.

Вступление.

Все люди смертны. Если кто-то по какой-то причине - не возрастной - этого не знает, что же, пусть так оно и остается для него маленькой человеческой тайной. Вот подивится человече: жил-жил, бац - и помер! А деньги куда? А положение? А власть? А планы подмять всякие народишки, справляя для себя, любимого, Государство?

Остается память: на могильной плите, в названиях площадей и вагоностроительных депо, в учебниках истории. Какая-то нелепая память, вычурная и извращенная, искажаемая очередным болванчиком. Вот уже и не память вовсе, а пустой набор звуков.

Что же тогда - ничего от человека, был, да весь вышел? Почти, да не совсем. Людская память, особенно усугубленная державными думами уровня "кухарки" - вещь неоднозначная, а, зачастую, и вредная для окружающих. Память избирательна, особенно, если за нее выдается чья-то чужая, корыстная. Поэтому память не может быть достоянием Истории, она сугубо индивидуальна. В этой личностной памяти, пожалуй, и есть прелесть. Только вот никто и никогда не будет спешить делиться ею с окружающими.

На островах в Тихом океане современники компьютерных технологий с удивлением находят точнейшие вычислительные агрегаты, базирующиеся на пресловутом двоичном коде, но не могут их постичь, ибо натуральны они самым подлым образом, нет в них ни диодов, ни матричных плат, да и электричества тоже нету. Есть кварцевый песок и вода, а также "единицы" и "нули". Примитивные арифмометры для вычисления пропорций мегалитических глыб? Но точность подгонки многотонных камней идеальна, стало быть, и агрегаты эти - идеальны. Память об этом не сохранилась, разве что в устных преданиях "Калевалы", выложенных на бумагу собирателем Лёнротом.

"Вначале было Слово" - скажет цитату любой поп, а любой непоп подтвердит: знакомая фраза. Ну и что? Да ничего, вообще-то. Если, конечно, не считаться с тем, что только Слово может быть истинным даже в насквозь лживых устах. Слово - это кладезь информации, это путь к истине, это память наших не самых отсталых и неразумных предков. На каких бы членораздельных языках оно ни было произнесено, всегда можно добраться до сути: какой же смысл Слово несет, что Господь разумел, вкладывая его в уста наших прародителей.

Не случайно, что захлестнувшая Мир подмена понятий коверкает и искажает именно языковые ценности, под благовидным предлогом сдаются в утиль старые словари, а новые не печатаются, отданные на откуп поганенькой толерантности и псевдорыночному стадному хозяйствованию древние языки вымирают вместе с их носителями, объявленными академиками от истории дикарями "по жизни".

Ну, да что же поделать - надо жить, надо оставаться самим собой, быть не от Мира сего, верить, что все - не напрасно, да просто - Верить.

Были люди, прошедшие сквозь камень, их нетленные тела (окаменевшие, как говаривал народ) разыскиваются и оберегаются парнями в черных одеяниях, разрезаются на кусочки и развозятся с благородной "лечебной" целью для сбора средств по городкам и весям. Средства для этих парней, в общем-то, а точнее - способы их добычи - не имеют значения. Чем больше, тем лучше, чем чаще, тем прелестнее. Эффективность и оптимизация.

Камень - это застывшее время, которое, как известно некоторым людям, подвластно одному лишь Господу. Камень - это ворота, кои не каждому позволительно открыть. Вполне вероятно, что такая избранность осуществлялась сама по себе, без ведущего и руководящего перста, положим, государственного учреждения "церкви". Не случайно все святые места этот перст прикрыл собой и сделал "для служебного пользования". Или просто вычеркнул из памяти народной, былинной и исторической. Что поделать - люди смертны, и чаще всего - внезапно смертны. А вместе с ними и Истина смертна.

Так, да не так. Истина - она сама по себе, никуда она не девается. Вероятно, поэтому в некоторых древних языках и слова-то такого нет. За ненадобностью - не иначе. Зато развелось людей, кои преднамеренно ее пытаются скрыть, извратить и подменить. И самое неприятное, что они всеми силами заставляют верить себе, себе подобным и даже платят за это деньги. А кто не согласен, тот подлейший человек и даже враг.

Но Илейко Нурманин, как и Добрыша Никитич, не говоря уже про Алешу Поповича, тем запомнились народу, что любой власти могли противопоставить свою силу богатырскую, свою удаль молодецкую, свое дело правое. Вот и оказались в Былинах. Независимость - это их достоинство. Ну, а недостатки...

Все они умерли, умерли по-разному, и, казалось бы, обессмертили имя свое, вроде бы сами того не желая. Но к сегодняшнему дню мало кто вспомнит нетленное "тело с кукишем" в Киевско-Печорской лавре и тленные тела, опустившиеся в свое время на дно Чудского озера. Так ли важно, по какой причине они ушли на тот свет, гораздо патетичней вышибать слезу умиления "за святую Русь". А духовенство и державное "управленство" в этом деле помогут, им это, в общем-то - раз плюнуть. Лубочные богатыри - самые безопасные богатыри в мире.

А то, что я написал - вероятнее всего, лишь фантазии, вольное толкование народных преданий. Однако каждому придет свой черед, когда станет ясно: насколько далеки мы от Истины, или же, как близко к ней мы подобрались. Лишь бы было желание узнать, а все остальное уже в божьей воле, либо в воле Господа. Кто не верит, сможет убедиться сам, надо только жизнь пережить.

1. Добром это дело не кончится.

Добрыша Никитич не всегда был главным среди главных. В Пряже, где считалось вполне уместным наряжаться не только по праздникам, но и во вполне рядовые дни, а, точнее - вечера, манерность ничуть не являлась поводом для насмешек. Так у них было принято. Так у них завелось. Даже несмотря на то, что не была Пряжа огорожена крепостной стеной, как, положим Олонец, либо Кемь, но местных жителей это нисколько не смущало. Пусть их, городских, а их и в селе неплохо кормят.

Люди, конечно, были тут самые разные: и злые, и не очень злые, и даже вполне добрые - но каким-то образом они выделялись среди подобных им: тех, что из других населенных пунктов. Вероятно, под влиянием окружающей среды. Природа была вокруг та же самая, что и везде: лес, кристально чистые озера, звери, опять же, бегают, птички всяко-разно перекликаются, рыба молча плавает по своим делам.

Но самые мудрые пряжинцы, которые не обязательно - самые старые, разъясняли случившимся пришельцам: "Степень ощущения счастья у нас - один из самых высоких в районе". Они имели в виду, конечно, район Земного шара, прозванный "Ливонией". Пришельцы с важным видом кивали головами, то ли в согласии, то ли в восхищении, про себя оценивая: стоит ли вербально сомневаться, получится ли драка, будет ли ущерб. И молчали, как правило.

Да и что можно возразить, если местные краеведы подкрепляли свои слова простыми выдержками из санскрита. Пряжа - это pra, что в переводе придает усиление значению последующего слова, и ja - жизнь, ни больше, ни меньше. "Супержизнь" - вот и весь сказ.

Слэйвины, конечно, морды кривили, но тайно - не хотелось им по этим самым мордам получить. Людики и ливвики с некоторым количеством вепсов, впрочем, как и все коренные жители Ливонии, характеризовались буйством нравов. Проще от них убежать, чем их усмирить. А еще проще - убить. Но до этого пока не доходило. Князьев из слэйвинов сюда не набилось, стало быть, подобных распоряжений никто отдавать не торопился.

Мест вокруг Пряжи, где человек мог, вдруг, почувствовать себя частью Мира, ощутить свое единение с Природой и возрадоваться от этого, имелось довольно много. Некоторые из них были известны людям, некоторые обнаруживались самым случайным образом.

Оказавшись поблизости, человека неминуемо полнило чувство, что он - всего лишь песчинка мироздания. Так бывает и среди океана, когда вокруг, куда ни кинь взгляд, одни лишь гигантские водяные горы, а до ближайшей земли - полдня пути и все время вглубь. Но в воде никчемность человеческого существа вызывает страх, перерастая в панику и сумасшествие. На суше же - совсем наоборот. Душа испытывает трепет, граничащий с восторгом, и хочется отчего-то петь. А некоторым и вовсе - плясать. Но больше всего хочется Верить.

Верить, что как бы ни был мал человек, как бы ни было слабо его тело, но душа его сильна той мощью, кою вложил в нее единый Господь. Вложить-то, конечно, вложил, вот учиться пользовать душу каждый должен был самостоятельно.

И тут-то подоспела поповская братия. Без лишних слов и пропаганды они принялись занимать чудесные места. Выстроенные храмы располагались не абы где, а там, где "трепет душевный", где волнуется человек и пытается вопрошать участия Создателя. Здесь-то как раз и появилась возможность направить людей на путь верный и, несомненно, правый. Ну, а те из соотечественников, что заимели пагубную привычку в лесах задумчиво бродить, прикосновением к деревьям касательство к Миру ощущать, мысли выстраивать так, как самому хочется - они все "левые", да и неверные в придачу. В лесах часовен не настроишь, запустеют они быстро и раскатятся по бревнышку.

В Пряже церквей было немного. По крайней мере, в сравнении с Олонцом, либо Ладогой, либо вовсе Новгородом. Глухим краем была Пряжа, обзываемая, порой, как Para-ja (para - "далекий в пространстве", "другой", на руническом санскрите, ja - известное уже слово, примечание автора). Вот здесь и родился Добрыша, прозванный Никитичем.

Близ чудесных мест рождаются чудесные личности, да и вообще, творятся, порой, форменные чудеса.

Крестили Добрышу по старинке, как завелось, то есть в живой воде, которая, как известно, бывает только в реках и ручьях. Редко, когда ручьи имеют свои названия, они журчат себе и в ус не дуют, добираясь до реки, либо озера. Вот к такому-то почти безымянному источнику принесли малого Добрышу. Тот пучил глаза и хватался ручонками за все, что ни попадя. Радостно ему было. Да и как же иначе, если место это было заповедным, сердце человеческое заставляло стучаться в унисон с пульсом Земли.

Ручей бурлил до небольшого бочажка, где вода, успокоившись, образовала малую купель. Взрослому в нее забраться было как-то несподручно - невелика слишком, а вот ребенка в нее запихать - в самый раз. Не насовсем, конечно, а для крещения. В канун праздника Juhannus (Ивана Купала, как принято теперь считать, примечание автора) это было самым правильным и естественным занятием. Потом уже, когда ребенок подрастет, придет его черед креститься огнем: прыгать через Juhannuskokko (костер на Иванов день, примечание автора), пролетая сквозь пламя в один краткий миг. Ну, а позднее кое для кого и третий этап крещения придет - так сказать, мечом. Это уже не для всех, это уже для ограниченного круга. Женщинам припадать к кресту, образованному рукоятью меча, вовсе необязательно. Miekko (меч, в переводе, примечание автора) только для мужчин, но не для всех, пожалуй. Ritari (рыцарь, в переводе, примечание автора) и умереть без своего "креста" побаивается. А у женщин имеется свой puukko (финский нож, в переводе, примечание автора), они ими управляются гораздо искусней, нежели с мечами. Такая вот диалектика.

Место, облюбованное людьми для своих духовных надобностей, было мило и всякому зверью, надобности у которого были вполне приземленные: полакать водицы. Так и считалось, что, коль собрался кто к Pöhöttää (от слова "пучить", примечание автора), сначала нужно было оглядеться. Не то вывалишься к купели, а там место занято: сидит какой-нибудь медведь и напивается в свое удовольствие. Чего дальше делать? Кто быстрее медвежью болезнь схватит?

Добрышу принесли со всеми предосторожностями. Пошумели деликатно, подождали чуть-чуть, да и спустились к воде - пусто, зверь весь вышел. Ручей, как ему положено, журчал, пучился пузыриками в бочажке, и в центре купели отражалось небо.

Крестный отец уложил младенца у воды и проговорил причитающиеся по такому случаю фразы, суть которых в произвольной форме была одна: вот, Господь, новый человек, ему жить и развиваться, не отврати лика своего от него, и пусть будет все, как должно быть.

- Omena (яблоко, в переводе с финского, примечание автора), - сказали папа и мама, а Добрыша промолчал, потому что еще не научился разговаривать. Но руками и ногами он владел, будь здоров.

Когда-то давным-давно Змей-искуситель пожалел несчастных болванов Адама и Еву, уговорил последнюю куснуть яблочка, отчего та сразу поняла, что она нага, помимо несчастья обрела краткие миги счастья, и вообще, выбрались они с мужем своим из Эдемского сада, как не оправдавшие доверия. Гад, либо God открыл им глаза путем нехитрой манипуляции с плодом, который всякий уважающий себя человече поминает в особо торжественных случаях.

Может быть, вследствие этого слова, либо по старой генетической памяти, но без змей и тут не обошлось. Правда, узнали об этом взрослые не сразу.

Крестный отец подхватил малого Добрышу в рубашонке и, торжественно оглянувшись на его родителей, ловко и непринужденно макнул ребенка в купель.

- Ой, - сказал папа.

- Авой-вой, - добавила побелевшая мама (почему-то ее в народных пересказах именуют Омельфой Тимофеевной, но это не так, ибо Омельфа Тимофеевна - мать Буслаева, примечание автора).

Если бы младенца окунали без одежды, то ситуация бы стала ясной и очевидной сразу же. Но в святую ручейную воду без одеяний опускаться нельзя, поэтому никто сразу и не заметил, что поверх рубашки Добрыши извивалась змея. Когда же взрослые пригляделись, то отметили про себя, что змей - две, и все они - гадюки. Они извивались кольцами, но как-то все более вяло.

И не мудрено такое дело, потому что ребенок каждой ручонкой сжимал головы у возникших из ниоткуда гадов. Вскоре гадюки вывалили языки и бросили шевелиться - кончился запас воздуха, они и впали в спячку.

Все это время крестный отец держал младенца на вытянутых руках, не зная, что и делать: прерывать крещение - нельзя, но гадюки имеют обыкновение ядовито кусаться. Когда же змеи повисли безжизненными шнурками, он скоренько макнул Добрышу еще два раза.

- Во имя Отца, и Сына, и святаго Духа, - сказал креститель и повернулся к отцу.

Тот двумя резкими рывками вырвал обвисших гадов из рук своего сына и швырнул их далеко в лес. Но далеко те не улетели, зацепились за березовый сук, завязались узлами и поникли.

Только после этого мокрый Добрыша заплакал. Мать осмотрела свое чадо, но следов укусов не заметила.

- Прямо, как Herra Koleus в молодости, - прошептал крестный.

Да, был такой подвиг у Господина Холода (таков перевод с финского упомянутого имени, примечание автора) в младенчестве. Геркулес, северный богатырь, известный позднее, как Санта Клаус, Дед Мороз, начал свою одиссею (напомню, что это означает - путь Одина, примечание автора), задушив змей в своей колыбели.

- Отправится, того гляди, к Рипейским горам, когда подрастет, - вздохнул отец, а мать на него шикнула с негодованием.

- Чего блажишь! Незачем ему туда идти: сам ведь знаешь, никто уже на горе не висит! Некого освобождать.

Действительно, минуло уже то время, когда висел на скале прикованный Праметар (pra - усиление слова "metar" - созидатель, на руническом санскрите, примечание автора), от этого-то и пошло название у всех гор (ripustaa - подвесить, в переводе с финского, riputan - в переводе с ливвиковского, примечание автора). Расплачивался он за свой проступок печенью (maksa - в переводе с ливвиковского, примечание автора), которую клевал орел, каждый день прилетающий, как верили в Пряже, с недалекого от них Коткозера (kotka - орел, в переводе с ливвиковского, примечание автора). С той поры-то и повелось поминать всуе печенку, когда выяснялось людьми, сколько же придется заплатить (maksaa - заплатить, в переводе с финского, примечание автора).

Но от освобожденного Праметара, иногда прозываемого Прометеем, осталась лишь гигантская тень, раскинувшая руки на самой северной скале возле бездонного озера, куда люди и приближаться-то побаиваются (см также мою книгу "Не от мира сего 1" про ковчег и Ловозеро, примечание автора).

Так и начали Добрышу звать в Пряже "Геркулесом" но потом это прозвище само по себе от него отклеилось. Уж больно небогатырская внешность у него оказалась в детстве, ни намека на мужественность:

...не провелик детинушка, оцень крепко толст,

А ише оци-то у Добрыни да как у сокола,

А ише брови-то у Добрыни да как у соболя,

А ресници у Добрыни да два цисти бобра,

А ягодници бутто ёго макоф цвет,

А лицо бело у Добрыни да ровно белой снек (из онежской былины, примечание автора).

Воспитанием Добрыши занималась мать, потому что отец, Никита, по прозвищу Ромахдус (romahdus - гром, треск, в переводе с финского, примечание автора), погиб при невыясненных обстоятельствах, едва сын начал ходить. Кто-то говорил, что отравили его в Новгороде, куда он наведывался к Олафу по каким-то своим делам. Знатный был человек Ромахдус, заметный, а его принадлежность к династии Инглингов, может быть, являлась вовсе не пустым звуком. Стало быть, и недоброжелатели не сидели, сложа руки. Тот же слэйвинский князь Ярицслэйв никогда не упускал случая расширить свое влияние в Ливонии всеми позволительными ему методами. А яд - самый позволительный для людей, не очень обремененных моральными устоями.

Но это были всего лишь досужие разговоры, которые очень быстро прекратились. Нет человека - и нет проблем. Осталась память и истина. Память - голос мертвых, истина - голос Господа.

Добрыша сызмальства читал и писал, умиляя мать и вызывая раздражение случившихся в Пряже богатых слэйвинов - им самим отчего-то это дело не очень, чтобы давалась. Лень, наверно, мешала, либо строение черепа (шутка). Читал он почему-то Септугианту (перевод иудейской Библии на греческий язык, примечание автора), а писать любил некоторые интересные фразы, типа "Или, Или, лама савахфани!" ("Боже мой, Боже мой, для чего ты меня оставил" - последняя фраза Иисуса на кресте на арамейском языке, примечание автора). Впрочем, и канонический Ветхий и Новые Заветы тоже были ему интересны вполне. А, если их сравнивать с взявшейся неизвестно откуда "Антитезой" Маркиона (Маркион редактировал Евангелия и послания Апостолов всего через три сотни лет после казни Христа, пытаясь убрать из них политические вставки и заурядные враки, за что был бит, изгнан и потом, умер, примечание автора), то забывал об обедах и ужинах.

Но никогда Добрыша не забывал об увлечении: игре в тавлеи, как ее называли слэйвины. Сами они с парнями обзывали ее иначе, по старинке - "tavoitella" (пытаться, стараться, в переводе с финского, примечание автора). Шесть квадратов - поле, мечут по ним белые и черные камушки, пытаясь получить нужный счет, вот и вся игра. Но руку нужно было иметь верную, а глаз - острый. Если добавить варианты, когда следует "заморозиться", когда даже "сдать кон", то пустоголовому игроку не хватит везения, чтобы уповать на счастье. Мозги в игре следовало включать на полную нагрузку, если, конечно, мозгов хватало.

Еще резались в грюхи (такая ливонская предыстория "городков", примечание автора) и даже в "попа". Это не значило, что брали биты и метали их во всех случившихся поблизости попов - к церковнослужителям эта игра не имела никакого касательства.

Выражение "ставить на попа" означало всего лишь подъем какого-то предмета из состояния устойчивого лежания в состояние неустойчивого стояния. Даже сами попы, что помоложе, подобрав рясы, играли в "попа".

Кто раньше сбивал битой кусок жерди, великим трудами установленной на попа, тот и побеждал. Если, конечно, удавалось отбиться от прочих игроков, намеренных эту жердь любыми способами присвоить себе. Методы допускались всякие, однако в случае касания потенциального победителя претендентом по туловищу, либо по зубам своей битой, тот выходил в аут. Сражались до победного конца, не считаясь с выбитыми молочными зубами и разбитыми руками-ногами.

После таких упражнений вопрос, как парни так ловко осваивают стрельбу из лука, владение мечом, палицей - становился неуместным.

Добрыша, несмотря на свою внешность и комплекцию, достиг во всех своих подростковых играх уверенного мастерства. Вскорости обязательно кто-нибудь должен был, вспомнив былую его кличку "Геркулес", додуматься до нового прозвища "Гермес" (Herra Mies - господин человек, мужчина, в переводе с финского, примечание автора), да пришлось парню покинуть родимые пенаты.

Мать понимала, что сын ее должен развиваться, чтобы стать таким же, как и его покойный отец. В тихой и умиротворенной Пряже, медвежьем углу, как бы ни жилось в довольстве и сытости, но ничего нового не постичь. Получать знания можно только в столицах.

Добрыша отправился в Новгород, не приобретя даже минимального опыта адаптации к большому количеству незнакомых людей вокруг. У него просто не было таких возможностей. В Олонце подаваться было не к кому, в Ладоге - тоже. А в одном из самых крупных городов Ливонии - Олаф и сын его Магнус - всегда готовы были принять потомка замечательного Никиты Ромахдуса, туда его и выслали.

Добрыша уехал не очень охотно, но, зато, чуть погодя, гораздо охотнее вернулся обратно. В возрасте двенадцать лет всегда трудно начать самостоятельную жизнь, будь ты хоть семи пядей во лбу.

У Никитича семь пядей было, может быть, даже чуточку больше. Но в Новгороде они выставлялись на всеобщее обозрение достаточно редко - в крупных городах самыми видными достоинствами являлись наглость и наличие денег в кошеле. Деньги у Пряжанского парня были, вот только распоряжаться ими он не умел. То есть, скорее, не хотел - тратить их на пустяки было жалко. Поэтому он не стал переводить ни одного артига, чтобы обряжаться в модное платье, нацеплять на шею побрякушки и облачаться ногами в сафьянные сапожки.

Олаф определил его при своей дружине в подученики, так что на еду можно было не тратиться - все питание за казенный счет. Только выпивка - за свой, но Добрыша не пил алкоголь, даже бражку и пыво. Не было еще в его жизни стрессов, чтоб тонизировать их пьянкой. Какие стрессы в двенадцать мальчишеских лет? Только тоска по дому.

Добрыша в первый же день пересекся с сыном Ярицслэйва Сашей и прочими юными слэйвинскими княжичами. Их отчего-то было много, и все они походили друг на друга: разодетые павлинами, кривоногие и горбоносые с непонятного цвета глазами. У них в Пряже таких называли "чернью", ибо среди очей местных жителей только оттенки синего цвета были куда как распространены. Черные же наблюдались только у пришлых, они и слыли "чернью". Ничего обидного, только определение.

Княжич Саша верховодил и был самым важным. Прочие тоже важничали, но с оглядкой на лидера. Они заметили новичка, осторожно прохаживающегося возле конюшни, и, не сговариваясь, всей стайкой двинулись к нему. Говорят, что в океане так же может поступать косяк селедки - плыл себе прямо, вдруг резко взял и развернулся в обратную сторону. Причем никто не налетел на соседа. Вот, что значит коллектив.

Добрыша не питал ложных иллюзий, что парни идут к нему, чтобы предложить дружбу и взаимовыручку. Скорее, наоборот: предложат вражду и скопом нападут.

- Как, насчет, чтобы сразиться? - спросил он, обращаясь к Александру.

- Мы с конюхами не сражаемся, - ответил тот машинально, тем самым, исключая возможность поспешной драчки. Слово вылетело, не воротишь.

Добрыша чуть усмехнулся, добившись своей цели.

- Не, я предлагаю в грюхи, либо в попа, или тавлеи.

- А нам с того - что? - поинтересовался княжич Вова Мстислэйвович.

- На щелбаны, - пожал плечами Добрыша.

- Только на деньгу, - возразил Вова.