Человек— гармония— природа

Вряд ли правильно, исходя из того, что взаимоотношения человека с природой носят характер противоречивого единства, говорить о невозможности гармонии с природой. Относительная гармония возможна, и к ней надо стремиться. Можно говорить о несоответствии биогеологических, биосферных, с одной стороны, и антропосоциальных ритмов времени — с другой и т. п., однако это не препятствует стремлению к тому, чтобы, скажем, эти ритмы были сгармонизированы. В противном случае обострение противоречий приведет к катастрофе. Путь к гармонии, таким образом, определяется желанием жить благополучно и достойно.

Абсолютной гармонии человека с природой препятствует фундаментальный характер диалектического противоречия между этими двумя частями единой системы. Человек обречен на борьбу с природной средой и одновременно с самим собой. Тем не менее в процессе борьбы, понимаемой в качестве способа саморазвития природы и человека, возможно установление на каждом этапе взаимоотношений общества и природы более или менее гармоничного соответствия социальных и экологических целей и потребностей.

Иногда в целях обоснования ориентации на уничтожение природы ссылаются на мысль Маркса о том, что человек должен бороться с природой при всех общественных способах производства. Но борьба человека с природой исторически всегда находилась в рамках определенного единства и сочеталась с гармонией. Критикуя одностороннее понимание теории Дарвина, Энгельс писал: «Взаимодействие живых существ включает сознательное и бессознательное сотрудничество, а также сознательную и бессознательную борьбу. Следовательно, уже в области природы нельзя провозглашать только одностороннюю «борьбу»{26}. Тем более это относится к сфере взаимоотношений человека и природы.

Гармония представляет собой такой способ взаимодействия в пределах определенной системы (целого), при котором отдельные подсистемы (части) сохраняют свою специфику и автономность и не определяются полностью или даже преимущественно целым. Напротив, само целое является определенным результатом гармонического взаимодействия, а именно, таким, при котором оно получает возможность оптимального развития. В отличие же от механической системы этот результат является свободным взаимодействием («диалогом») и не может быть дедуктивно выведен из описания частей целого и порядка их взаимодействия в системе. Целостность выступает здесь не как основа частей, а как продукт их взаимодействия. Назовем такие системы вслед за Г. С. Батищевым гармоническими.

Человек достигает гармонии с природой не ценой отказа от своих целей и ценностей. Это, по существу, не было бы гармонизацией в точном смысле слова, поскольку специфика одного из партнеров сошла бы на нет. В рамках диалектической концепции единства человека и природы гармонизацией будет не сведение человека к природе и не низведение его к состоянию первобытного человека, пребывающего в непосредственном единстве с природой, не максимально возможное увеличение функциональных связей между человеком и природой и не чистое созерцание им природы, а достижение согласия между развитием природной среды и сущностных, природных потенций человека. Гармонизация взаимоотношений человека и природы не может идти ни за счет человека, ни за счет природы, а предполагает соответственно и социальную и природную гармонию.

Гармонизация взаимоотношений человека с природной средой не предполагает и копирования той стратегии, которой следуют отдельные живые существа в их эволюции. Как писал И. И. Шмальгаузен, «в индивидуальной жизни организмы, питаются» отрицательной энтропией окружающей среды, т. е. поддерживают свою упорядоченность активным воздействием на эту среду — ее дезорганизацией, разрушением… В эволюции организмы снижают энтропию, т. е. увеличивают свою упорядоченность естественным отбором особей, наиболее успешно разрушающих внешнюю среду, т. е. повышающих ее энтропию»{27}. Эта цитата лишний раз показывает, что человек не может взять на вооружение стратегию природных существ, которая при имеющем ныне место гигантском увеличении масштабов человеческой деятельности грозит гибелью и человечеству и биосфере. Его подход должен быть специфически человеческим.

Добавим к этому, что, исходя из вышеизложенных предпосылок гармонизации, перед человеком возникает и проблема поддержания гармонии в самой природе в условиях все увеличивающегося вовлечения природных систем в процессы человеческой деятельности. Такую задачу поставили в своих работах ведущие советские ученые С. С. Шварц, В. П. Казначеев и др.{28}Именно человек сейчас становится ответственным за гармонию во внешней природе, так же, как он ответствен за гармоническую жизнедеятельность собственного организма, своей внутренней среды.

Угроза экологической катастрофы напоминает человеку, что он должен жить в согласии с внешней природой. Это положение не противоречит тому, что он должен следовать своей внутренней природе. Более того, именно соответствие человека своей внутренней природе ведет к его согласию с внешним миром. Внутренняя гармония в самом человеке — существенная предпосылка гармонии внешней. В этом смысле положение «Жить в согласии с природой», сформулированное в античной философии, остается верным в самом широком смысле.

Представляется, что следование своей внутренней природе, предполагающее отказ от односторонне потребительской жизненной ориентации, которая во многом свойственна современному человеку и так называемому потребительскому обществу, ориентация на развитие всех сущностных сил человека привели бы к изменению его отношения к внешней природе, которое стало бы более совершенным в нравственном и эстетическом плане.

Глобальный характер взаимоотношений человека со средой его обитания привел к выделению в XX в. понятия ноосферы, характеризующего сферу взаимодействия человека и природы. Развивая концепцию ноосферы, В. И. Вернадский рассмотрел то, как на основе единства предшествующей стадии взаимодействия живой и косной материи на следующей стадии взаимодействия живого и неживого, представленной взаимодействием человека с окружающей его природной средой, будет достигнута гармония. Она оказывается нё позади, как у сторонников концепции «возврата к природе», и не уже достигнутой, как у сторонников феноменологического, функционального единства, а впереди, в некоем вполне обозримом будущем, которое ныне становится. В процессе своего развития (в частности, в трудах Н. Н. Моисеева и его представлениях о коэволюции) концепция ноосферы в настоящее время близко подходит к представлениям о гармонизации взаимоотношений человека и природы и обретает явно выраженные диалектические черты.

Когда говорят об улучшении системы «человек — природная среда», часто используют термины «рационализация» и «оптимизация». Как соотносятся эти понятия с понятием гармонизация в применении к отношению человека к природе?

Что касается понятия рационализации взаимоотношений человека и природы, то оно, на наш взгляд, не может рассматриваться в качестве самодостаточного тем более, что, как очевидно, все современные технологические схемы, основываясь на научных разработках, конечно, же по-своему рациональны. Человек и сейчас воздействует на природу «рационально», и именно отвлеченная от истинного понимания значения природы рациональность оборачивается экологическими трудностями. Рационализация — процесс, который и сейчас имеет место и который, собственно, в какой-то мере (хотя бы из-за того, что дает повод ко многим иллюзиям) и ответствен за экологические трудности. Разговоры о рационализации таят в себе опасность того, что можно назвать панрационализмом — санкционированное рассудком стремление все проблемы отношения человека к природе втиснуть в заранее установленные рациональные схемы, исходя из единственно утилитарных соображений.

Порой такое преобразование природы по образу и подобию рациональных (и не только рациональных) схем, которыми руководствуется человек, и имеют в виду под «очеловечением» природы. Однако природа должна сохранять свое качественное своеобразие, помимо всего прочего еще и потому, что она не просто среда для человека, а порождающее начало, без которого он не может существовать. Впрочем, концепция «очеловечения» как таковая не предполагает перестройку природы в соответствии с интересами и рациональными схемами именно современного человека, хотя ее можно понимать и таким образом.

Задача «очеловечения» природы должна ставиться не так, что природу надо превратить в некое подобие человека, заставить ее жить по чуждым ей законам, нивелировать ее в соответствии с особенностями современного человека, а в том смысле, что человек должен относиться к природе гуманно, по-человечески, в соответствии со своей внутренней природой. Нельзя говорить об «очеловечении» природы, если сам человек обесчеловечивается, теряет чувство природы и желание быть в ней.

Правильнее и точнее говорить об отношении к природе по-человечески, что сразу же вводит сущностную, моральную оценку. Однако и это еще не все, что надо, поскольку, когда мы говорим только о человечном отношении, созидательный аспект деятельности отходит как бы на второй план. Более приемлемым представляется понятие одухотворения природы как рационализации взаимоотношений человека и природы, понимаемой в единстве со стремлением к целостному постижению всей системы этих отношений.

Против понятия оптимизации, очевидно, существенных возражений быть не может, хотя бы потому, что происходит оно от латинского «оптимум» — наилучший. Все согласны с тем, что следует руководствоваться наилучшей стратегией отношения человека к природе; осталось только выяснить, какую стратегию считать наилучшей.

Термин «оптимизация» имеет позитивное значение в том смысле, что ориентирует на применение математического аппарата к решению экологической проблемы. Относительно этого тоже не может быть особых расхождений во взглядах, по крайней мере формально. Дискуссии о применимости математики к анализу сложных фрагментов реальности отошли в прошлое, хотя можно спорить о том, как ее применять, чтобы за математическими символами не просмотреть содержательные моменты взаимоотношения человека и природы. В то же время идея оптимизации, перенесенная из математики в философию, сама по себе еще не дотягивает до философского уровня, поскольку философское рассмотрение как раз и начинается с того, что же именно считать наилучшим для развития взаимоотношений человека и природы, т. е. с рассмотрения вопроса о целостном критерии оптимизации.

Экологические цели вступают в противоречие с социальными тогда, когда ставятся частные задачи воздействия на природную среду в соответствии с частными интересами человека. Такой частной задачей выступает даже задача преобразования всей природной среды в соответствии с утилитарно-потребительскими целями. В рамках же целостных действий целостной личности расхождения между социальными и экологическими идеалами преодолеваются.

Современная экологическая ситуация (экологическое бытие) детерминирует определенные изменения в социальной, гносеологической и нравственно-эстетической сферах. В конце этой главы остановимся на моментах социальных.

Поскольку экологическая проблема — проблема глобальная и решить ее можно только совместными усилиями всех стран и народов, необходимым условием гармонизации взаимоотношений человека и природы является преодоление межнациональной розни, единение человечества во всемирном масштабе, т. е. установление социальной справедливости и гармонии на глобальном уровне.

Анализ экологической проблемы позволяет сделать вывод, что сейчас имеет место критическая точка разрыва между человеком и природой, обусловленная прежде всего последствиями капиталистического способа ведения хозяйства. Американский биолог Б. Коммонер пришел к заключению, что наиболее «грязные» современные технологии приносят в то же время наибольшие прибыли монополиям.

Если же говорить об экономических и социальных причинах обострения противоречий между человеком и природой в нашей стране, то следует отметить ставший уже притчей во языцех ведомственный подход, а также противоречия внутри товарно-денежной системы хозяйства.

Иногда планирование и общественную собственность на средства производства понимают как некую палочку-выручалочку, которая автоматически обеспечивает решение экологической и прочих проблем. Это не так. Любой общественной системой управляют в конечном счете люди, они в ней работают, и от направленности, количества и качества их работы, от сбалансированности и научной обоснованности планов, от чувства бережного, хозяйского отношения к природным и техническим ресурсам зависит конечный результат. Конечно, настоящим хозяином своей земли может быть только самостоятельный, свободный, действительно владеющий средствами производства, человек.

При осуществлении любого проекта следует думать, что он принесет людям. Это не всегда легко осуществить, особенно когда, как это имеет место в нашей промышленности, существуют отдельно два плана: один для производственной деятельности, другой — для охраны природной среды от этой деятельности. Оба плана, за выполнение которых отвечают разные люди, как бы противостоят друг другу, находятся в конфликте, и разрешается он зачастую в пользу признаваемого основным производственного плана. Для гармонизации взаимоотношений человека и природы лучше, по-видимому, иметь единый план, охватывающий все стороны деятельности предприятия, включая его воздействие на окружающую среду, так чтобы сам производственный план был в то же время экологичным. При наличии же двух планов оба они должны находиться в гармонии друг с другом, а не противопоставляться, что сделать бывает нелегко.

Классики марксизма ставили вопрос о гармоничном развитии производительных сил в обществе, что, по мнению Энгельса, было возможно уже в его время. Внутренняя гармонизация производительных сил является существенным условием гармонизации взаимоотношений человека и природы, поскольку материальное производство выступает как важнейший фактор антропогенного изменения среды.

Рост производительных сил требует соответствующего изменения производственных отношений в направлении воплощения в жизнь коммунистических идеалов и формирования целостной личности. Становление социалистического природопользования связано с преодолением классово-обусловленного разделения труда, частной собственности на средства производства и отчуждения от природы, а также с доведением до конца процесса реального (фактического) обобществления труда и производства, ликвидации товарно-денежных отношений, отмирания политической организации общества.

Взаимодействие человека и природы осуществляется в процессе трудовой деятельности. И здесь нелишне вспомнить о выделенном Марксом широком значении труда, синонимичном с предметной деятельностью вообще, и узком, применимом только к экономическому, собственно материальному производству. Говоря об универсальном труде, Маркс имеет в виду первый смысл и, противопоставляя универсальность собственно труду в узком смысле, говорит о ней как о присущей целостной «богатой индивидуальности» и как выступающей поэтому уже не как труд, а как полное развитие самой деятельности, когда сам непосредственный процесс производства выступает здесь только как момент. В процессе такой универсальной деятельности человек не только преобразует мир, но и себя, производит себя во всей своей целостности, оказываясь достойным преобразуемого мира и гармоничным с ним. Очевидно, что именно такое понимание труда экологически позитивно.

Условием становления универсальной деятельности целостной личности является подчинение общественного производства целям развития человека, когда предел материального производства начинает определяться его отношением к целостному развитию индивида. Социальное и личностное значение подобной универсальности очевидно. Велико также и ее экологическое значение. Воздействуя на отдельные части природы частным образом, человек может достичь в лучшем случае лишь относительного равновесия с данным фрагментом среды, но не гармонизации отношений с природной средой как целым. Только непосредственно всеобщий, универсальный труд как труд целостный по отношению к целостной природе кладет конец отчуждению и самоотчуждению человека, создает гармоничные связи человека с природой.

Практика как критерий истинности человеческих деяний показывает, что эксплуатация природы ведет к экологическому кризису. Попытки преодолеть его путем дальнейшей еще большей эксплуатации порывают со здравым смыслом и ведут к катастрофе. Разрешение противоречий не происходит автоматически в результате, скажем, отказа от труда как такового, оно требует соответствующей активности, использования всех возможностей обретения целостности и гармоничности труда, человека и его отношений с природой.

Для решения экологической проблемы необходим не отказ от труда, а превращение его из единичного во всеобщий, и тогда опредмечивание (овеществление) труда перестает быть неразрывно связано с его отчуждением от живого труда. Тем самым создаются условия для гармоничного развития индивида. В качестве идеала выступает труд как творческая самодеятельность человека по его самопроизводству себя в качестве целостной личности, целостно относящейся к окружающей действительности, в том числе природной.

Для гармонизации взаимоотношений человека и природы необходима также гармония между материальным и духовным освоением природы, что предполагает, как указывал К. Маркс, наличие определенного свободного от материально-производственной деятельности времени, причем оно должно расти по мере общественного прогресса.

Ф. Энгельс назвал первым крупным разделением труда отделение города от деревни. Поэтому, исходя из экологической критики классово-обусловленного разделения труда, можно сделать вывод, что преодоление противоположности между городом и деревней и соединение преимуществ городской и деревенской жизни явятся не только социальным, но и экологическим достижением человечества. Иначе не может и быть, поскольку кризис во взаимоотношениях человека с природой есть во многом отражение кризиса в отношениях человека с человеком и экологическое отчуждение есть проекция социального отчуждения.

Современную западную цивилизацию с полным основанием называют городской. Влияние городского образа жизни распространяется и на сельский мир даже в том случае, когда не все население вовлечено в сферу урбанизации. Каково экологическое значение этого феномена? Известно, что именно в крупных городах экологическая ситуация наименее благополучна. Б. Коммонер справедливо отмечает, что современный рост городов приводит к разрыву естественных циклов круговорота веществ в природе. Современный мегаполис задыхается от отходов и загрязняет ими пространство вокруг себя. В то же время многое из того, что в городе считается отходами, могло бы стать полезным в деревне. Б. Коммонер пишет и о том, какие именно технологические изменения необходимы для того, чтобы избежать нарушения естественных циклов круговорота веществ, и предлагает даже прокладывать трубопроводы, по которым городские отходы подавались бы в сельскую местность, где с пользой употреблялись бы.

Дело, однако, не только в этом. Отделяя себя от природы, привыкая к искусственной окружающей среде, человек начинает терять чувство природы и, отдаляясь от внешней природы, отчуждается тем самым и от своей внутренней природы, которая теснейшим образом с внешней связана. Ограничивая себя искусственной городской средой от мира, человек нарушает свою целостность со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Бурно протекающий ныне процесс миграции сельского населения в города даже в чисто человеческом плане нельзя считать вполне благоприятным. Внешняя удовлетворенность сельского жителя, когда он из деревни подается в город, может сочетаться с внутренним, порой неосознанным недовольством, вызванным отрывом от родной почвы. И, конечно, человек склонен лучше относиться именно к той земле, на которой он вырос.

Урбанизация давно преодолела тот предел концентрации промышленности, о котором Энгельс в «Анти-Дюринге» говорил как о предпосылке изменения старого способа разделения труда. В современных условиях его мысль о необходимости подобного изменения звучит особенно актуально, потому что положение не должно оставаться таковым и дальше ни с социальной, ни с экологической точки зрения. К сожалению, процесс урбанизации остается преобладающим.

Выход из тупиков урбанизации обещает концепция экополиса. За новой формой скрывается старая утопическая идея о городах-садах, гармонично вписывающихся в сельское окружение. Вспомним, что в романе Чернышевского «Что делать?», где представлена картина светлого будущего, запомнившиеся всем со школьной скамьи дворцы из стекла и алюминия стоят, не тесно прижавшись друг к другу, как современные здания, а на расстоянии 3–4 верст, разделенные нивами и лугами, садами и рощами. Ничего удивительного нет в том, что эти идеи возрождаются в наше время безудержной урбанизации. Но насколько они реальны? Можно сказать, что интересные попытки устройства крупных поселений городского типа в лесу имеют место в Финляндии. В нашей стране исследования по программе экополиса ведутся в подмосковном городе Пущино? Правда, многообещающее начало натолкнулось на трудности, в том числе экологического порядка. Отрицательное воздействие города, даже такого небольшого, на окружающую среду, сказывающееся в нарушении окрестных биоценозов, зафиксировано на площади в 400 раз большей, чем занимает сам город. И это только чистое влияние урбанизации без индустриализации. Будущее покажет, действительно ли программа экополиса жизненна, или мы имеем дело в данном случае с медленно протекающим процессом урбанизации, слабые темпы которого просто-напросто связаны с тем, что город этот — научный центр, в котором отсутствует обычно сопровождающая урбанизацию промышленная активность.

В последнее время в западной печати в связи с анализом сложившейся экологической ситуации выдвигается идея о том, что урбанизация должна уступить место противоположной тенденции — рурализации, возвращению к сельской жизни. Если же посмотреть на данный вопрос, не впадая в крайности, становится понятным, что одно из направлений предотвращения экологической катастрофы заключается в преодолении противоположности между городом и деревней.

Осуществление идеала соединения преимуществ городской и сельской жизни не следует понимать в том смысле, что сельский труд станет простой разновидностью труда индустриального, а все деревенские жители переселятся в многоэтажные дома. Это было бы попыткой сделать из сельского жителя квазигорожанина при игнорировании специфики его труда и быта и скорее имело бы отрицательный социальный и экологический эффект. На наш взгляд, следует идти по пути ограничения роста крупных городов, чрезмерного городского индустриализма (особенно в тех направлениях, которые удовлетворяют уже не естественные, самые необходимые, а искусственно создаваемые потребности), строительства небольших поселков городского типа в сельской местности со всеми удобствами городской жизни и в то же время обеспечивающими свободный творческий труд на земле. Меры против чрезмерной урбанизации и индустриализации в некоторых направлениях производства могут иметь значение в качестве переходных шагов на пути к глубокой ценностной переориентации отношения современного общества к природе.

Аналогично обстоит дело с идеалом преодоления противоположности и существенных различий между физическим и умственным трудом. Гармоническое сочетание физического и умственного труда — одна из существенных предпосылок становления целостной личности и раскрытия творческих способностей каждого индивида, что в конечном итоге оказывается благоприятным как социально, так и экологически.

Разберем это на следующем примере. Известно, что потребление энергии растет огромными темпами, а эффективность ее использования падает. Весь цивилизованный мир обсуждает проблему обеспечения человечества энергией, и данная частная экологическая проблема имеет подчас драматические политические следствия. В то же время бичом человечества и важной медицинской проблемой становится гиподинамия — недостаточная физическая подвижность современного человека. Обратная сторона экологических трудностей — болезни человека.

Некоторые ученые сталкивают экологические и социальные ценности, отдавая предпочтение первым или вторым. Такое столкновение имеет частный характер и полностью проявляется только в определенной (антагонистической) социальной обстановке. За пределами ее развитие сущностных сил человека и раскрытие его творческих способностей, предпосылкой чего служит гармоничное сочетание физического и умственного труда, оказывается выгодным и экологически и социально.

Порой приходится слышать возражение, что решение экологической проблемы окажет сдерживающее влияние на создание материально-технической базы коммунизма. Те, кто высказывают подобные опасения, находятся в плену противопоставления человека и природы. Что касается создания материально-технической базы, то с каждым годом выявляется все больше данных о том, насколько велик убыток в промышленности и сельском хозяйстве, вызванный экологическими трудностями. Здесь и эрозия почвы, и коррозия металла, и т. д., и т. п.

Таким образом, попытки достичь каких-либо долговременных экономических целей при игнорировании возможностей природы и перспектив становления целостной гармонически развитой личности оказываются в конце концов безрезультатными и с чисти экономической точки зрения. Угроза экологической катастрофы является еще одним важнейшим стимулом для воплощения в жизнь высших? социальных устремлений человека, а продвижение по этому пути выступает как социальный критерий гармонизации взаимоотношений человека и природы.

Глава 2

Познание природы

1. «Не слепок, не бездушный лик»

В «Солярисе» С. Лема, ставшем у нас широко известным также благодаря прекрасной экранизации А. Тарковского, представлены два типа познавательной активности и отношения к предмету познания в нестандартной ситуации. Сарториус действует традиционными научными методами, умерщвляя раз за разом возникающих двойников, чтобы определить материю, из которой они состоят, и даже пытается подействовать на подсылающий двойников «океан» жестким излучением. Его действия вполне логичны и последовательны и ущербны разве что с моральной стороны. Но в целом Сарториус терпит поражение, демонстрирующее, что познание, нравственно не ограниченное, не только бесчеловечно, но к тому же бесполезно. Симпатии автора и наши на стороне главного героя — Криса, который в необычной, кризисной ситуации отдает предпочтение нравственным ценностям над научными процедурами и одерживает моральную победу.

Главу о познании взаимоотношений между человеком и природой начнем с рассмотрения современной науки, поскольку именно она выступает сейчас как главный инструмент познания. Одним из первых предварительных условий гармонизации в данной области служит, на наш взгляд, четкое выяснение ценностных аспектов науки, того, насколько они определяют направление ее развития. Необходимо это, во-первых, потому, что изменения в экологически позитивном направлении, которые необходимы ныне, имеют прежде всего ценностную основу, а во-вторых, для того, чтобы четко и в явном виде представить ту новую ценностную установку, которая необходима в науке для гармонизации взаимодействия человека и природы.

Важный вопрос, который возникает в связи с анализом ценностных аспектов науки, заключается в определении того, как последние соотносятся с таким кардинальным свойством науки, как объективность. Вопрос этот, по-видимому, не столь прост, как представляется тем, кто объявляет объективную истину высшей ценностью и, стало быть, самое науку и ее жрецов, коль скоро они заняты поисками объективной истины, адептами высшей ценности. Подобное мнение, подкрепленное успехами науки и ростом ее престижа на протяжении нескольких последних столетий, когда из служанки религии она поднялась как будто бы на роль всевластной госпожи и законодательницы мод (любое претендующее на серьезное отношение к себе утверждение склонно теперь добиваться статуса научного), особенно котировалось в близких к позитивизму кругах, поставивших на высший пьедестал в качестве гаранта истины эмпирический опыт в виде научного эксперимента. Сомнение в правоте этого мнения стало как следствием утраты позитивизмом и неопозитивизмом господствующего положения в духовной сфере общества, так и результатом негативных последствий самой научной деятельности и применения ее результатов, поставивших под угрозу существование биосферы и всего человечества.

Что вопрос этот непростой, показывает пример с ДДТ, за изобретение которого в свое время была присуждена Нобелевская премия, и лишь потом стало выясняться, что использование этого препарата губительно для всего живого, а не только для так называемых вредителей сельского хозяйства. Лежит ли на ученых определенная доля ответственности за эти экологически негативные последствия? Если познание приводит к подобным результатам, то достойна ли научная истина ранга высшей ценности? Ссылки на то, что виноваты не ученые, познающие мир, а те, кто применяют их открытия, может быть и обеляют ученых, но не науку в целом, потому что применять можно только то, что уже создано. Кстати сказать, чем крупнее ученый, тем менее он склонен снимать с себя ответственность за результаты своей работы, и именно степенью понимания своей ответственности определяется гражданская зрелость ученого.

Крылатые слова Некрасова «гражданином быть обязан» относятся, конечно же, и к ученым; они столь же актуальны в области науки, как и в области искусства, поскольку и в науке бытует (и, пожалуй, даже в большей степени) нечто идентичное концепции «искусства для искусства». Сейчас не меньше ученых, стремящихся остаться в «башне из слоновой кости», чем аналогично мыслящих деятелей искусства во времена, когда Г. Флобер высказал такое пожелание.

Позиция научного самооправдания довольно сильна, и с ней часто приходится сталкиваться. Стремясь избавить НТР от критики, готовы во всем обвинить людей, неправильно якобы использующих ее достижения, как будто люди представляют собой некую тормозящую силу, на которую ничто (и НТР в том числе) не оказывает никакого влияния. Потребитель научной истины, однако, всегда может сказать, что действовал на основе научных рекомендаций и о возможных последствиях ему ничего не было известно. Получается, что ответственного вообще нет и истина предстает как коварный Франкенштейн — фантастический образ искусственного существа, который вышел из-под власти своего создателя и способен выкинуть любой фокус.

Мнение, что научная истина и есть высшая ценность, наталкивается на следующие возражения. Во-первых, истина эта относительна. Во-вторых, у человека немало других ценностей и помимо науки, и непонятно почему именно научную истину следует считать высшей. В-третьих, открытая истина может быть впоследствии и «закрыта» (если, скажем, результатом изучения динамики миграции какого-либо вида рыб будет ее поголовный вылов). Может быть ценность не в самой добытой наукой истине, а в том, насколько она нужна человеку?

Тех, кто говорит о ценностях в науке, можно обвинить в том, что они отрицают возможность достижения объективного знания. Но разве человек и личностноценное не является столь же объективным, как и истина вне нас? Ученый, считающий высшей ценностью объективность (т. е. в его понимании непривнесение в изучаемую действительность ничего личного), о подобном желании должен забыть и постараться абстрагироваться от всего человеческого (с его точки зрения, субъективного), что в нем есть? Но ведь его самость — столь же объективное образование, как и изучаемая реальность. Стремление к непривнесенности в знание ничего личного делает научное творчество бездушным, и, когда такое знание воплощается технически, оно может стать античеловеческим (феномен Франкенштейна), принося ему экологические и прочие беды. Ученый должен поэтому стремиться к гармоническому сочетанию объективности и ценности. Чтобы знание могло поистине служить людям, оно само в себе должно быть заинтересованно-человеческим.

Ценности имеют объективный характер и не только потому, что отражают объективные условия. Все человеческое имеет не только субъективный, но и объективный характер. Тем, кто отрицает фундаментальную роль ценностей, можно переадресовать их же обвинение в искажении объективной картины мира.

Попытки исключить ценности из познания неосуществимы в принципе. Вообще, жить, по справедливому замечанию М. М. Бахтина, значит занимать ценностную позицию в каждом моменте жизни, ценностно устанавливаться. Всякая человеческая деятельность, в том числе научная, содержит данность и ценность. Отделить личностно-ценностное от объективно-научного никогда не удастся. Можно только переформулировать эту проблему, уходящую корнями в природу человеческого познания, соотношения объективного и субъективного. Все знание очеловечено, и, следовательно, одновременно и объективно, и субъективно. Внечеловеческая объективность знания — позитивистский миф, так же, как внеобъектная ценность — миф неокантианцев. Знание — неопределенная форма взаимодействия между человеческими ценностями и тем вне-человеческим, к познанию которого стремится человек.

Ценности, с которыми имеет дело наука, не только внутринаучны. Наука как формирует ценности, так и приобретает их, по-своему переосмысливая. На этот факт некоторые ученые хотели бы закрыть глаза, и именно подобное желание подкрепляет живучесть концепции внечеловеческой объективной истины как высшей ценности.

Конечно, наука сама является ценностью, и поэтому, когда пытаются разделить науку и ценности, то речь идет, по существу, о том, насколько наука определяется иными, вненаучными ценностями и насколько наука важна для последних. Иначе говоря, это вопрос об автономии науки, исторически обусловленный.

Сложность проблемы «наука и ценности» связана и с новыми данными методологии науки. Углубившись в структуру научного исследования, методологи обнаружили, что результаты научного эксперимента в большой мере определяются теоретическими предпосылками. В методологической литературе установлено, что каждый «факт» науки, как его видит ученый, определяется в какой-то мере теорией, которой он придерживается. Но последние, что не составляло секрета и ранее, существенно зависят от общих методологических подходов, а также философских взглядов ученого, его личных ценностей.

Внутренняя гармония, заключающаяся в красоте физических и математических теорий, имеет для их принятия большое значение наряду с эмпирическим опытом. Научная теория — творческое произведение, в котором сплавлены субъективные и объективные моменты, ценности и эмпирический опыт. Именно через встречу, соединение внутренней гармонии познания с гармонией предмета познания становится возможной гармонизация в гносеологической сфере как результат «диалога» с природой. Гармонизация познания предстает при этом как важный ценностный и методологический регулятив.

Возможно, что и без опосредования теорией способ видения мира ценностно и психически обусловлен. Интересна в связи с этим параллель с музыкой: людям одной культуры музыка другой культуры кажется порой скучной, монотонной, неинтересной, и не только потому, что они не знакомы с данной культурой, но и вследствие специфики строения их воспринимающего аппарата.

Одним из мощных каналов воздействия ценностей на науку является сама методология. Если метод подобен циркулю, по Ф. Бэкону, то использование его во многом предопределяет результаты деятельности ученого, ведет его в определенном направлении, задавая некое ценностное поле, которое он может и не осознавать, но осознать должен, если хочет быть и гражданином. Высшая ценность, которой ученый считал свою научную эмпирию, теперь ускользает от него, и, если он достаточно честен и дальновиден, ему приходится отправляться на поиски ее в область идеологии. Именно там обнаруживает он истоки открываемых им высших ценностей. Разработку вопросов связи научной истины с идеологией и всем строем общества он может найти у Маркса.

Опасения, что аксиологический подход противостоит объективному, по-видимому, неосновательны. Ценности определяют, в каком направлении ведется поиск, какими методами и во имя чего, формируют основы, «центр внимания» развития науки, в то время как в этих рамках сохраняется значение всех объективно-научных процедур. Далее. Подлинное познание, по мнению Б. Г. Кузнецова, то, которое отражает ценностные связи и отношения. Поэтому ценность бытия является объектом познания. Тогда и сам процесс познания есть ценность. Дилемма «ценности или наука» неприемлема и потому, что наука не может развиваться без определенных ценностных принципов, и потому, что в науке нуждаются сами человеческие ценности. Они развиваются и осознаются человеком по мере получения знания о мире и реализации свободы выбора, которую увеличивает наука.

Ценность тождественна истине не так, как понимал Риккерт, сводивший путем отрицания объективной реальности истину к ценности, но и не в том плане, что именно обезличенность истины и является высшей ценностью, а в понимании истины и ценности в их целостном значении для целостной личности. Лишь при игнорировании целостности человека возможно противопоставление ценности и истины, морали и знания.

Конечно, понятие ценности не ограничивается сферой морали, так же, как понятие истины не ограничивается сферой научного знания, и сводить ценностные аспекты только к моральной ответственности ученого за результаты своей научной деятельности нельзя. Но представляется несомненным, что моральные аспекты имеют исключительное значение в исследовании соотношения ценности и знания.

Среди различных понятий, характеризующих объективно-познавательные и субъективно-моральные аспекты, понятие правды, с одной стороны, и понятие справедливости — с другой, ближе всего подходят друг к другу, так что их вполне можно отождествить.

Еще Платон в «Государстве» и «Политике» связал познаваемость и истинность вещей с благом, заявив, что познаваемые вещи могут познаваться лишь благодаря благу, которое представляет сущность становящихся вещей. Авторитетнейший древнекитайский философский трактат «Чжуан-Цзы» утверждал, что, только если существует настоящий человек, существует настоящее знание, а Л. Толстой в работе «Так что же нам делать?» подчеркивал, что не является наукой то, что не имеет целью благо. Именно синтез морали и объективного знания выступал в истории философии как высшая ценность человека.

Ученые остро столкнулись с проблемой моральной ответственности за результаты своей работы в связи с созданием атомной бомбы. Но тогда положение было более ясным, поскольку наука и нацеливалась на разрушительную работу. Что же касается экологических последствий развития науки, то здесь вопрос сложнее, так как цели, казалось бы, благие, а результаты приносят вред. Парадоксальность ситуации, когда технические нововведения, основанные на достижениях науки, ухудшают экологическую обстановку, способствует росту интереса к ценностным установкам, лежащим в основе функционирования науки. Само по себе увеличивающееся количество дискуссий свидетельствует о том, что положение не столь уж благополучно. Чем больший «вклад» вносит наука в разрушение природной среды, тем уязвимее ее моральное реноме.

Удельный вес ценностного аспекта науки должен быть повышен и осознан, и ценность науки должна определяться не только тем, что она дает знания, но и тем, что она вносит вклад в определение ценности бытия для человека. Различая человеческие ценности, вводимые в науку, и ценность самой науки для человека, можно сказать, что наука всегда была ценностно значима для человека, но сейчас, по-видимому, чем больше истинно человеческие ценности будут входить в науку, тем большую ценность будет иметь наука для человека. Речь идет не о навязывании науке ценностных характеристик сверху (например, со стороны философии, основной задачей которой неокантианцы считали выяснение ценности материала науки), а в том, чтобы сама наука вырабатывала ценностное отношение к изучаемым объектам. Раньше да и сейчас наука, часто прикрываясь своей ценностной амбивалентностью, на самом деле была освобождена от самостоятельной оценки своей деятельности, в то же время находясь в плену (часто неосознанно) определенной ценностной ориентации. Избежать влияния на науку вненаучных ценностных аспектов нельзя, но можно плодотворно вырабатывать в самой науке ценностные установки, которые могли бы успешно противодействовать влиянию на науку извне.

В этой работе нас волнуют прежде всего ценности, которые необходимы для преодоления угрозы экологической катастрофы. Если, скажем, не ставится под сомнение, что для социологии и для наук о культуре нужны ценностные установки, то и для современной экологии, сочетающей в себе черты естествознания и обществознания, они несомненно тоже важны. С их помощью закладывается единство методологии экологического познания.

Итак, научная деятельность и научное знание неизбежно придерживаются каких-либо ценностных ориентаций, и по мере усиления связи науки с общественными потребностями и усложнения самой науки, по мере повышения внимания к проблеме человека роль ценностных моментов растет. Игнорирование этого обстоятельства вряд ли принесет пользу науке. Вместо этого необходимо сознательно отдать себе отчет в наличии определенной ценностной ориентации и попытаться выявить основные особенности той системы ценностей, которая господствует сейчас. Противопоставление истины и ценности, по существу, неправильно и опасно в наше время, когда отрицательные последствия НТР не в последнюю очередь объясняются нравственной амбивалентностью науки, ее претензией на чуть ли не божественную объективность (не связано ли это с кризисом теперешней ценностной ориентации-науки?). Один из экологических уроков заключается как раз в том, что наука не может нормально функционировать в соответствии с подлинными запросами человека, если ценностные вопросы будут упущены ею из вида. Наука не может развиваться успешно как без четкого осознания своих философских основ, так и без четкого осознания ценностных ориентаций.

В связи с этим лучше будет вести спор не о том, присутствуют ли ценности в науке (они будут присутствовать даже в том случае, если мы захотим изгнать их), но о своеобразных типах ценностной ориентации. Последняя может быть узкоутилитарной, а может определяться высшими духовно-душевными устремлениями человека.

Наука в ее современном понимании сложилась в новое время, и это не случайно. Освобождающееся от религиозных догм человечество поставило своей задачей овладение силами природы, и здесь-то понадобилась наука как инструмент дознания этих сил (вспомним слова Декарта). Философия нового времени стимулировала развитие классической науки и создала парадигму этого развития. Одним из образцов науки, определившим ее пути в будущее, стала классическая механика Ньютона.

До Ньютона много спорили о том, каким образом (почему) происходит перенос гравитационных сил из одной точки пространства в другую, т. е. что является носителем тяготения. Ньютон отказался идти по этому пути бесплодных споров и вывел математическую формулу закона всемирного тяготения. Правда, совсем отказаться от причинного объяснения в стиле последующего позитивизма он еще не мог, но ему оказалось достаточно предположения, что в каждой точке пространства находится бог, который и осуществляет перенос сил тяготения. Поиск глубинных причин Ньютон заменил количественной феноменологией.

Начиная с создания классической механики Ньютона, мир представлялся в виде некоего часового механизма, действующего по вечным неизменным законам механики. Поиски самодвижения, саморазвития этого мира были излишни, коль скоро есть Высшее Вечное Существо, которое раз и навсегда завело механизм природы. Человек не способен понять побуждения этого Существа, но может узнать строение часового механизма и посредством этого управлять им, что, по-видимому, достижимо, так как человек создан по образу и подобию бога.

Так формировалась определенная научная картина мира, которая продержалась до XX в., и многие современные люди развитие мира себе таким образом и представляют. Все идет по непреложным вечным объективным законам, которые человек может использовать, но которые не в силах отменить. В самом слове «картина мира» выражалось это отстранение, содержалось указание на отъединенность человека от природы. Есть картина в которой есть или нет места человеку, и есть сам человек, познавший законы природы и взирающий на картину. Такое понимание мира вызывало бесконечные дискуссии о свободе воли человека, и до тех пор, пока сама наука не внесла коррективы в эту «картину», решить данные споры было нельзя.

Итак, направленность развития науки находится в тесной связи с социальными процессами, происходящими в обществе. Тезис о том, что наука развивается только под влиянием своей внутренней логики, не что иное, как позитивистский миф, выгодный власть имущим для того, чтобы завуалировать свое управляющее воздействие на науку. Наука и техника представляют собой инструмент, во многом зависящий от человеческих ценностей и потребностей, инструмент далеко не совершенный, хотя без него сейчас и не обойтись.

Наука не только отражает мир идеально, но через технику творит его, раскрывая в то же время духовные потенции человека. Ориентация на их раскрытие и одухотворение природы и должна стать главенствующей в науке.

Наука, если она хочет помочь решать экологические проблемы, должна выйти из русла понимания ее как средства принесения прежде всего материальной пользы. Конечно, в той мере, в которой это необходимо, она должна выполнять и свои функции обеспечения материального благосостояния населения, но не сводиться к ним. Синтез античной ценностной парадигмы науки (знание ради знания) с той утилитарной концепцией науки, которая сформировалась в новое время, должен как бы снять и объективистский и утилитаристский подход в более общей системе ценностей, основой которой является человек и природа в их целостности и взаимосвязи.

Ценностная переориентация требует не разрыва теории с практикой, науки с производством, а большей осторожности науки, как «чистой», так и прикладной, поскольку между идеальным миром науки и реальностью технического воплощения есть, помимо сходства, глубокие различия.

Отказ от инструменталистской и узкоутилитарной ориентации науки требует перенесения центра тяжести с нацеленных на практическое применение фундаментальных наук к наукам, исследующим природную среду. Задачи науки в ее новом ценностном измерении — выявлять законы функционирования и целостного развития биосферы; вести исследования того, как надо изменить биосферу и деятельность людей с тем, чтобы уменьшить экологические трудности; прояснить, что же нужно самому человеку и соответствует его природе.

Гармония с природой и истинное познание предполагают признание самоценности и субъектности природы. Многие сетуют сейчас не то, что современный человек рассматривает природу лишь как объект. Причина не только в том, что человек перешел от мифа к научному знанию, но и в самом характере научного мышления. Если считать, что в природе все подчинено жесткому однозначному детерминизму и все явления иллюстрируют вечные и неизменные законы природы (а примерно на таких основаниях строилось научное познание вплоть до XX в.), то природа не может рассматриваться в качестве субъекта. Она будет лишь материалом для осуществления человеком своих целей Б лучшем случае ее можно считать инобытием Абсолютной Идеи, которой только и свойственна внутренняя свобода. Как только человек ставит себя ценностно на высшую ступеньку, так тут же искажается перспектива. С другой стороны, потерявший себя, свои субъектные признаки человек не может и природу (материю) осознать в качестве «субъекта всех изменений»{29}.

Одной из важнейших вех на пути к новому миропониманию в XIX в. стала эволюционная теория Дарвина, потому и вызвавшая столько споров, что она противоречила устоявшейся научной картине мира, хотя и соответствовала здравому смыслу и практике человеческой деятельности.

В начале XX в. большим достижением в плане нашей темы, не только методологическим, но и содержательным, стало учение о биосфере Вернадского. Вернадский впервые показал неразрывную слитность живых и косных компонентов биосферы, тем самым внеся вклад в преодоление противопоставления мира живого и неживого.

Затем квантовая механика показала, что средства познания не могут быть устранены из исследовательского процесса (так называемая проблема влияния на объекты исследования измерительного прибора) и таким образом сам человек не может быть абстрагирован из изучаемого им мира. Исследование природы стало пониматься как взаимодействие с ней.

В 70-х годах проведены первые работы по глобальному компьютерному моделированию системы «человек — природная среда», показавшие, что результаты целостного исследования глобальной экологической системы не сводятся к сумме исследования частей, проводимого отдельными дисциплинами.

Неравновесная термодинамика в последние десятилетия открыла, что и неживая природа не часовой механизм, идущий по вечным неизменным законам, а в ней наличествуют элементы самоорганизации, самодвижения, которые и ответственны за ее развитие. Как отметил Э. Янч, наука стоит на пороге того, чтобы признать такие принципы жизни, как открытость, первенство процесса над структурой, самоорганизация и самообновление за общие законы природной динамики. Природа предстала как активная материя, «субъект всех изменений», с которым можно и нужно вести «диалог».

Постепенно уходят в прошлое расхожие представления о том, что природа подчиняется жестким, раз навсегда установленным законам, что она механически складывается из суммы частей и можно открыть истину о природе, независящую от человека. Природа, стало быть, не пассивный объект, движущийся по вечным законам, которые можно наперед открыть. Она активна, субъективна, деятельна, целостна и вариативна.

Аналогичные изменения происходят и в области методологии науки. Попытки неопозитивистов сформулировать нерушимые нормы научного познания потерпели сокрушительную неудачу и завершились «эпистемологическим анархизмом» П. Фейерабенда, обосновывавшим отсутствие абсолютных методологических правил развития науки.

Это важнейшие уроки современной науки и ее методологии, имеющие огромное мировоззренческое значение. Вырисовывается новая научная картина мира. Строго говоря, это уже не картина, поскольку она не только создается человеком, но последний сам в ней присутствует и не может посмотреть на нее со стороны. Человек и природа предстают в ней диалектически как два относительно самостоятельных, но взаимно-обусловливающих друг друга субъекта, которые могут вести «диалог». Более того, природа предстает познаваемой именно в связи с самой возможностью такого «диалога».

Классическая наука воплощала в себе, главным образом, первую, основную тему западной философии, ориентированную на господство человека над природой. Сам образ природы был функцией стремления к господству. Определялось это потребностями капиталистического общества. Легче властвовать и морально легче побеждать то, что совершенно не похоже на тебя, частью чего ты не являешься, с чем невозможен диалог, что пассивно подчиняется законам, которые ты можешь узнать и, как кукловод, использовать.

Ориентация на господство над природой определяла картину мира науки нового времени. Ныне формируемая картина мира существенно иная. В некоторых своих чертах она напоминает античную умиротворенную Вселенную, в которой человек сосуществует с природой, а не воспринимает ее как посторонний объект, который можно и нужно использовать.

Лицо самой науки меняется. Оно теряет черты жесткости, холодности, безапелляционности, становится более человечным, соответствующим демократическим устремлениям общества. Ее символ не жесткая холодная решетка кристалла, а постоянно движущаяся и развивающаяся живая структура. Наука в XX столетии, перейдя к изучению сложных систем, которым свойственна объективная неопределенность, отходит от жесткого детерминизма. Это происходит и в физике, и в биологии. Стиль мышления ученых меняется. В вероятностном мире, который «увидели» ученые, все подвижно и не определяется однозначно вечными законами.

Такой мир (красочное описание его дал Н. Винер в книге «Я — математик») можно рассматривать как субъект. Гегель, прозревший в природе самодвижение, предположил, что она является инобытием Абсолютной Идеи. Основываясь на современных научных данных, можно представить себе природу в качестве субъекта без того, чтобы предполагать ее продуктом Абсолютной Идеи. Без признания субъектных характеристик за самой природой (причем не природой вообще, как можно было бы полагать вслед за Гегелем в русле объективного идеализма, а за конкретными существами и процессами природы) было бы непонятно возникновение из природы субъекта — человека.

Наметившийся в науке переход от преимущественного изучения природы, существующей как бы вне человека, и человека вне природы, к изучению системы «человек — природная среда» дополняется поворотом в теории познания от противопоставления субъекта и объекта, человека и природы и от рассмотрения их обособленно друг от друга к рассмотрению системы их взаимоотношений; к обнаружению более глубокого сходства предметов исследования естественных, общественных и технических наук, что, в свою очередь (поскольку предмет имманентен методу), ведет к методологическому сближению этих циклов наук, важному для решения экологической проблемы.

В литературе сейчас усиленно обсуждается вопрос о том, что в науке XX в. (прежде всего в связи с теорией относительности, квантовой механикой и т. п.) очень актуальной становится проблема понимания и ее соотношение с проблемой объяснения. Начинается использование методов, отличающихся от традиционных естественнонаучных и даже противопоставляемых им, например герменевтического. Однако если для гуманитарного знания процесс перенесения смысловой связи и отношения из другого мира в свой собственный может рассматриваться как слияние личностных горизонтов, то о каком слиянии «горизонтов?} может идти речь при осмыслении природы? Необходимым условием герменевтического понимания оказывается, как справедливо полагает Г. Л. Тульчинский, «одушевление», «очеловечение» природы, единство природы и человека. Можно предположить, что процесс «очеловечения» природы действительно имеет место в процессе познания, но часто на невербальном, подсознательном уровне. «Очеловечение» природы предстает предпосылкой понимания и установления внутренней сущностной связи между человеком и природой. При этом допущении пропасть между гуманитарным и естественнонаучным знанием оказывается преодоленной, а герменевтика становится неотъемлемым средством как естественнонаучного, так и гуманитарного знания. Глубокое осмысление проблемы понимания обеспечивает, таким образом, единство научного знания{30}.

Сущность природы познается не простым кумулятивным накоплением, а проникновением в душу природы. Наука, чтобы помочь достижению сущностного единства человека и природы, должна открывать внутренние законы природы, которые выражают ее душу, язык, свободу, любовь, добиваясь единства постижения и переживания, знания и любви (познать любовь можно только любя, а вне любви познается лишь инертное, устоявшееся в функционировании природы). Познание, служащее основой преобразования, должно быть душевно-духовным, а не рационально-бесстрастным.

Наука и техника, необходимые как инструмент преобразования природы, для того, чтобы преобразование было любовным и бережным, должны направляться истинно человеческими целями и желаниями и, прежде всего, стремлением к взаимопониманию и взаимопроникновению человека и природы как форме их гармонии. Понимание природы в ее самодвижении, т. е. как самодовлеющей целостности, не означает знания всей совокупности ее частностей (это и невозможно), но понимание важнейших принципов ее существования.

Человечество в целом идет от познания мира к преобразованию его и, соответственно, самого себя, что меняет в дальнейшем формы познания. Для преодоления экологических трудностей нужна наука, гибко реагирующая на современную ситуацию. Экологическое значение науки не заключается в разработке некоего универсального технического средства (управляемый термоядерный синтез, искусственные живые системы и т. д.), которое будто бы решит все проблемы, оно предполагает широкую методологическую и ценностную переориентацию науки.

В определенном не правовом, а скорее моральном смысле, наука ответственна за современные экологические трудности. В этой связи можно говорить о таких проявившихся в полной мере в наиболее ее развитых отраслях чертах, как чрезмерные аналитизм и абстрактность, не сбалансированная интеграционными процессами дифференциация, недостаточная гибкость науки как социального института и т. д.