На грани смерти

— Подожди, Петрик, подожди, — уговаривала Пашуня с надеждой в голосе. — Кто-то едет. Слышишь, колокольчик?

Из серой дымки, которой был затянут, словно паутиной, весь этот пасмурный день, появились неясные очертания упряжки. Гнедые, закусив удила, бодро бежали в облачке пара, выбивавшегося из раздутых ноздрей. Став посреди дороги так, что объехать ее было невозможно, Пашуня замахала обеими руками.

— Тпру-у-у! — ездовой натянул вожжи, и лошади остановились. — Чего тебе надо? Что случилось? — прохрипел старик недовольно.

— Дяденька, подвезите нас в Леоновку! Мы сегодня целый день в дороге. Так устали, что дальше уже идти не можем. Подвезите нас… — умоляющим голосом просила Пашуня.

— В Леоновку? Мне не совсем по пути…

— Мы вам заплатим. Помогите, прошу вас. Брата домой провожаю. Он совсем из сил выбился, не может идти.

— Откуда это он, такой немощный? — уже более добродушно поинтересовался старик.

— Из плена… Почти три года был в Германии, — рискнула Пашуня.

— Ох, беда-то какая. Ладно уж, садитесь, раз так, подвезу… В Леоновку? Чьи же вы будете? Я ведь всех знаю в здешней округе, — добавил он с гордостью.

— Марии Мамонец дети, — выпалила Пашуня, боясь, чтоб не отказал старик. — Может, слышали?

— Ну как же, как же… Там у лесочка хутор под дубняком? Два взрослых сына? Верно? Как же не слыхать? Слыхал… Хозяйственная женщина… Вйо-о! Ан-но! Быстрей пошли! Вйо-о! — прикрикнул он на лошадей, которые, почувствовав тяжесть, замедлили бег.

— Остаться вдовой и воспитать четверых — это дело нелегкое, совсем нелегкое. Да еще все хозяйство на плечах, и всю мужицкую работу тянуть надо одной. А ты кто будешь? — обратился он к Пашуне. — Не та, случайно, что замуж вышла в каком-то большом городе за того… фершала…

— Да, это я, Прасковья.

— Прасковья… Ну, это совсем другое дело, Прасковья, — повеселел старик. — Как же не подвезти, ведь свои же. Так, значит, гостя дорогого везешь? Брат из плена вернулся… Вот уж радость для матери будет! Вйо-о! Не ленись, лошадушки! Живей! Еще! Еще! — крикнул старик, и кнут удальски засвистел в морозном воздухе.

Скрипели по снегу полозья, фыркали кони, Пашуня о чем-то задушевно беседовала со стариком… Но все это проносилось мимо Петра. Истосковавшись по родине, он жадно всматривался в знакомые места. Здесь ему дороги каждый хуторок, каждый колодец с длинным, уткнувшимся в небо журавлем. Он вспомнил лето, когда мать поднимала его и Николая рано утром, до восхода солнца, и брала их с собой на сенокос. Земля была холодная и сырая, вся в утренней росе. Свежая стерня больно колола ноги, хотелось спать. Над лугом стоял плотный неподвижный туман с запахом трав и цветов. Солнце, краешек которого появился на горизонте, заливало розовым светом нежную зелень неба, и, наконец перевалив через горизонт, тяжело поползло к зениту. Затухала последняя звезда, тускнел и исчезал месяц…

Зимний лес, стоявший на горизонте узкой полосой, постепенно приближался, все больше врастал в небо и вскоре превратился в большую темную стену, на фоне которой в вечерних сумерках белел маленький хуторок.

Сердце дрогнуло и забилось, тяжелые удары подкатывали к самому горлу. Два года плена, казалось, стерли из памяти черты родных. Мать, наверное, постарела, отчим Виктор Акимович, шутник, тоже постарел, Николай еще более возмужал, а Ядзя… А вот Ядзю он не помнил, не мог представить себе ее — лицо, голос, походка совершенно забылись за два года.

С хутора доносился вой собак. Он пронзал вечернюю тишину, ударялся об обледеневшие деревья.

— Собаки воют на мороз, — сказал протяжно старик.

Кони остановились у тропинки, которая вела от дороги вдоль леса прямо к хутору.

— Ну вот вы и дома, — заулыбался старик.

Пашуня, не зная как отблагодарить, старалась сунуть ему в руку несколько марок. Он неловко отнекивался, повторяя, что свои же, а если бы чужие, то ни за какие деньги не повез бы, самому домой надо спешить.

Петр медленно шел по знакомой тропинке, которая вела к хутору, и старался увидеть на ней следы: матери, Николая, Виктора или Ядзи?

— Еле-еле уговорила взять, — догнала брата запыхавшаяся Пашуня.

Когда они подошли к дому, собаки, спущенные на ночь с цепи, яростно набросились на плетень. Но, почуяв своих, недоуменно затихли, а затем, принюхавшись, опустили к земле морды, завиляли хвостами и радостно заскулили.

— Мурза! Разбой! Хорошие мои! Узнали. А я и забыл про вас, — приговаривал Петр. Собаки ползали у его ног, он трепал их за вислые уши, они с разбегу набрасывались на парня, стараясь лизнуть руки, лицо.

Пашуня тихо постучала в дверь. Никто не ответил. Она постучала еще раз, уже сильнее. Подбежала к окну и постучала, вернулась к двери. Никто по-прежнему не отвечал. В доме было темно и тихо.

— Боже мой, что-то случилось, — проговорила она через силу. — Ведь собаки выли. Чего они выли? Старик сказал — на мороз…

— Может, они уже спят давно? — спросил Петр и начал бить кулаком в дверь изо всех сил. Дом ответил молчанием. — Вот те на! Где же они могут быть? Мурза, где хозяева? — спросил Петр у собаки, глядевшей на него печальными глазами.

Он не чувствовал тревоги, Пашуня же начала заметно нервничать. Мертвая тишина стояла за плотно закрытыми дверями, вокруг. Пашуня подбегала к плетню, вглядывалась в темную даль, не едет ли кто-нибудь, возвращалась к Петру, который уселся на крыльце и с удовольствием вытянул натруженные за день ноги.

Он был умиротворен тишиной, покоем, и ни одна тревожная мысль не волновала его. А Пашуня не находила себе места: то всматривалась в темные окна, стараясь разглядеть, что там за ними, то выбегала на дорогу…

— Почему выли собаки? Старик сказал на мороз, — упорно повторяла она.

Сумерки еще больше сгустились, почти до ночной темноты. Небо серое, с розовым отливом, опустилось еще ниже, почти накрыло гриву могучего леса. Луна не появлялась. Вокруг было тихо и мертво.

Они сидели на крыльце и молча ждали, прислушиваясь в печальной тишине к каждому звуку. И вдруг послышалось поскрипывание полозьев. Пашуня встрепенулась и выбежала за ворота. К хутору, понуро свесив головы, тащились лошади. Виктор Акимович — она узнала отчима сразу — вел их под уздцы.

— Петрик, это они! — воскликнула радостно Пашуня и бросилась навстречу саням. Ей казалось, что она бежит слишком медленно, с трудом вытаскивая ботинки из сугробов, переваливаясь с боку на бок.

— А мы вас уже заждались! Здравствуйте, Виктор Акимович! — воскликнула она, переводя дыхание и поправляя сбившийся платок.

— Хорошо, что ты приехала, Пашуня, — сказал отчим сдержанно, не глядя на нее.

На санях сидели мать и Ядзя.

— Да я не одна! Петр вернулся! Представляете, какая радость! Петрик из плена бежал!

— Николая убили… Похоронили мы его сейчас… — глухим, каким-то чужим голосом вымолвила мать.

Они сидели на кухне. Ядзя рассказывала о трагических событиях позапрошлой ночи. На столе горела керосиновая лампа, свет выводил длинные тени на стенах и потолке. За окном, в лесу, поскрипывали раскачиваемые ветром деревья. В соседнем хуторе залаяла собака.

Мария Степановна смотрела на Петра и разрывалась между горем и радостью. Невыносимо трудная участь выпала ей: одного сына похоронить, а другого снова обрести.

— Час поздний, — оборвал наступившую после рассказа Ядзи тишину Виктор Акимович. — Дай, мать, детям перекусить. Тем более, что Петр и Пашуня с дороги. Дверь без меня никому не открывайте. Если будут стучать, будите меня и Петрика. Опасно стало жить, — он посмотрел на Петра. — Хотя посмотрим, кто кого. Сейчас и мы уже знаем, что делать…

Никто, кроме Петра, не уснул в доме в ту ночь.

6

В начале 1943 года партизанская борьба на Ровенщине и Волыни, как и на территории остальных оккупированных гитлеровцами областей Советской Украины, развернулась вширь и вглубь. Народные мстители наносили удары по врагу в самых неожиданных для него местах.

В это время фашисты решили использовать в борьбе против партизан оуновских головорезов. Они потребовали от их главарей Андрея Мельника, Степана Бандеры и Тараса Боровца (Бульбы) выхода из мнимого подполья и открытого вооруженного выступления против советских партизан. Учитывая, что местное население активно поддерживало партизан, каратели провоцировали резню между поляками и украинцами. Главное, наставляли они, умело использовать лозунги свободы и национальной независимости, завуалировать политику «огня и топора» гуманными чаяниями, свободолюбивыми стремлениями. Следует столкнуть один народ с другим — советовали в узком кругу гестаповцы оуновским главарям. Как только будет найден повод, поведите село на село, хутор на хутор. Уничтожать всех — от стариков до грудных детей! Никакой пощады никому! Такие акции проводить прежде всего там, где население оказывает активную помощь большевикам.

Оуновские банды по прямому указанию фашистской администрации приступили к истреблению советских людей на оккупированных гитлеровцами территориях. Дни и ночи пылали хутора и целые села. По земле Ровенщины и Волыни бродили банды убийц. Человек боялся человека. Люди обходили друг друга стороной. С той поры участились и случаи внезапных нападений оуновских банд из засад на советских партизан.

Эти обстоятельства вынудили командование отряда «Победители» принять решение передислоцировать основные силы из-за Случи в Цуманский лес, ближе к городам Ровно и Луцку. Соответственно изменились и маршруты наших связных. Теперь Леоновский и Кудрянский хутора перестали быть нашими маяками. Связь с отрядом держалась через основной, Оржевский маяк, дорога к которому из Ровно шла через село Бронники и Грабовские хутора, а также через второстепенный Суский маяк, к которому добирались тем же маршрутом, только следовали еще дальше, через села Бегень и Волошки.

В связи с этим возникла необходимость обезопасить людей, которые долгое время помогали нам. Убийство Николая Мамонца свидетельствовало о том, что хутор Мамонцов был под подозрением у оуновских бандитов. Оно было первым террористическим актом. И никто не был уверен, что подобное не повторится. Поэтому командир отряда Дмитрий Николаевич Медведев, стараясь предупредить трагическую развязку, приказал Мамонцам всей семьей переехать в Ровно. Всей, кроме Петра. Он оставался здесь до получения особых распоряжений.

Мария Степановна волновалась. Она понимала, что надо ехать, но оставлять все, что связано с ее молодостью, радостным и горестным прошлым, было тяжело. Бросать хату, хозяйство, сниматься с насиженного места, скитаться по чужим углам, прятаться, переживая, что кто-то выдаст… Так не лучше уж здесь?.. «Пусть дети едут, — думала она. — Что потеряно, того не вернуть. Николай убит. Остались Петро и Ядзя. Они должны выжить…»

— Я никуда не поеду! — заупрямилась Ядзя. — В городе мне нечего делать. Пойду в отряд.

— С ума сошла девка! — воскликнул Виктор Акимович.

Ядзя ожидала насмешек отчима. Это еще можно вынести. Лишь бы мать не стала отговаривать. Жаль матери, после смерти Николая она заметно постарела.

— Да тебя там засмеют! — начал отчим. — Партизанка! Коров доить да кашу варить! Вот и все подвиги. Выдумала себе бог знает что!

— Мне все равно, что там делать, лишь бы не прятаться по чужим квартирам! Кто-то должен и это делать! Должен, должен!

Мать молчала. «А может, Ядзя и права. Интересно, что сказал бы Николай? — После его смерти Мария Степановна часто задумывалась над тем, что бы он сказал, как бы поступил в той или иной ситуации. Вот и сейчас… — Наверное, не стал бы отговаривать».

— Я иду в отряд, — повторила Ядзя решительно.

Отчим посмотрел вопросительно на жену. Та продолжала молчать.

Вскоре после ухода Ядзи в отряд Мария Степановна и Виктор Акимович отправились в Ровно, где при помощи подпольщиков устроились на работу.

Петр, как приказал командир отряда, до особого распоряжения остался жить на хуторе. Вызвал сюда жену и дочку. Два года плена, побег, полная лишений дорога сказались на его здоровье. Тяжелая болезнь приковала к постели. Долго выхаживала его жена, пока он поднялся на ноги.

Угрюмый, он часто стоял у окна: ждал весточки от матери и отчима. Все молчали, словно забыли о нем.

Петр заметил, что за хутором следят: то незнакомая женщина забредет во двор, попрошайничая, то какой-то хлопец словно из-под земли вынырнет — воды попить из колодца, то старик корову ищет вокруг хутора… Он долго думал, что делать, и наконец принял решение: оставил семью и пробрался в Ровно. Там через Казимира Домбровского связался с Георгием Струтинским и Николаем Грачевым. Началась работа в подполье.

Иногда ночью он возвращался на хутор, к семье. Скрываясь от посторонних глаз, жил там по несколько дней.

7

День был ясный, морозный, слепящий свежевыпавшим снегом. Сосны закрыли небо заснеженными кронами, которые нависли над землей. И казалось, вот-вот вся эта снежная тяжесть рухнет на землю.

Ядзя быстро пробежала по тропинке и очутилась у чума помощника командира отряда по разведке Александра Александровича Лукина. В нерешительности остановилась, постояла с минуту и осторожным движением распахнула дверь.

— Вы меня вызывали, товарищ подполковник? — спросила она нарочито громко.

Лукин посмотрел на нее удивленно, оторвав взгляд от бумаг, лежавших перед ним на столе.

— Меня зовут Ядзя… — теперь уже тихо произнесла девушка и тем самым выдала волнение, которое захлестнуло ее горячей волной.

— Ах да, Ядзя Мамонец. Вызывал. Ну как, не жалеешь, что в отряд пришла? Семью я вашу знаю. В Москву о ней докладывал… Привыкла у нас, обжилась?

— Спокойно здесь, в лесу. Бандиты, знаю, боятся партизан, да и немцы не очень-то охотно появляются в этих краях, — она смахнула с пряди волос подтаявший снег.

— Садись, Ядзя. Разговор долгий будет. Боятся нас, говоришь? А что, если мы поближе к ним подойдем?

Ядзя посмотрела на Лукина выжидающе.

— Сможешь нам помочь? — спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: — Хотим в Луцк тебя послать. Не одну, нет. С тетей твоей, Марфой Ильиничной. В Луцке живет твоя сестра, Прасковья, не так ли?

Ядзя молча кивнула головой.

— С мужем и двумя детьми? Ты с ней в каких отношениях?

— Если надо помочь, Пашуня поможет, — уверенно ответила Ядзя.

— Не спеши, Ядзя. Ведь пойдешь ты не просто как сестра-гостья, а как представитель партизанского отряда. А у нее двое детей. В таких случаях отношения меняются, и гарантий давать нельзя. Ты думала над этим?

— Я уверена, что Пашуня с Варфоломеем помогут нам. А если нет, то, во всяком случае, не предадут. За это я ручаюсь…

— Ну что ж, отлично, раз так. Собирайся в дорогу. Задание обсудим позже.

Через некоторое время к Лукину был вызван Ростислав Струтинский. Разговор длился не долго. Александр Александрович описал в общих чертах задание, главной целью которого был сбор разведданных. Выполнить его должна мать Ростислава — Марфа Ильинична и его двоюродная сестра Ядзя. Для сопровождения разведчиц в город направляется оперативная группа. В ее состав решено включить его, Ростислава, так как он когда-то работал в этом городе и знает его хорошо. Помощником командира группы назначается Мария Александровна Фортус. За ее плечами война в Испании и большой военный опыт. Старший группы — Фролов.

— Это все, — сказал Лукин в конце разговора. — И если ты согласен, иди к Середенко Саше, завхозу, пусть подберет для тебя какую-нибудь одежонку. Скажи — я приказал.

В ночь перед выходом из партизанского лагеря Марфа Ильинична, Ядзя и Ростислав долго готовились в дальнюю дорогу. Впереди лежал двухсоткилометровый путь, полный неожиданностей и опасности. Полевые и лесные незнакомые тропы, бездорожье, топкие болота, большие и малые реки…

Последнюю остановку группа сделала в районе Киверец, недалеко от села Сокиричи, в глухом лесу. Дальше разведчицы должны были идти одни, без прикрытия.

— Будем ожидать вас здесь, на этом же месте, — сказал Фролов на прощанье. — Не задерживайтесь.

Марфа Ильинична и Ядзя отправились в Луцк сами.

Благополучно миновав бывший райцентр, расположенный на железнодорожной магистрали Ровно — Ковель, они в конце того же дня прибыли в Луцк. В город вошли порознь. Сперва Ядзя, а затем — Марфа Ильинична.

На улицах они не вызывали подозрений. Идут себе две женщины по своим делам. Кому может прийти в голову, что они разведчицы партизанского отряда, прибывшие в Луцк для сбора разведданных?

Марфа Ильинична немного успокоилась. Все будет в порядке. В этом городе их никто не знает. Ну, может, какая-нибудь случайность подведет, да и то вряд ли. От Ровно до Луцка около ста километров. Кто может здесь встретиться? Если и задержат, то никаких изобличающих материалов они при себе не имеют. Зачем в городе? Приехала сестру повидать. Никаких улик ни против нее, ни против Ядзи у гитлеровцев быть не может. Ядзя свернула, не оборачиваясь, в узенькую кривую улочку и направилась к маленькому особнячку, в котором жила ее сестра Пашуня. У самой двери она остановилась, оглядела дворик, сад и, заметив проходившую мимо Марфу Ильиничну, подмигнула ей, что означало: «Я буду здесь, в случае чего, разыскивайте меня в этом доме», — и постучала.

Марфа Ильинична, выбрав несколько ориентиров, запомнила этот переулок и домик. Вскоре она выбралась на улицу Кичкаровскую, к дому № 2, где у дочери Марии Обновленной проживала ее родная сестра Теофилия Ильинична. Марфа Ильинична постучала в дверь и подумала, что второй раз за время войны ее будут принимать в этой семье. А вот как примут Ядзю? Ведь она впервые идет к своей сестре.

Пашуня обрадовалась Ядзе до слез. Варфоломей Иванович по-мужски сдержанно, но искренне и радушно принял гостью. И только один вопрос, заданный Пашуней как бы невзначай, напомнил Ядзе о том, что эти люди прекрасно осознают, какую опасность таит в себе ее визит.

— Надолго ли к нам в город? — спросила Пашуня, хлопоча у плиты. В этом вопросе были и страх за детей, и тревога за мужа, и за нее, Ядзю. Но Ядзя и без того понимала, что все дела необходимо решить как можно скорее, чтобы покинуть этот дом и город.

Пашуня расспрашивала о родных — о матери, Петрике, отчиме. Ядзя отвечала сдержанно и, поймав удивленный взгляд Пашуни, показала глазами на детей, которые примостились возле тети и жадно ловили каждое ее слово.

— Люда, Володя, а ну быстренько одевайтесь и на воздух. Скоро ужин, а вы еще не гуляли. Давайте, давайте, побегайте во дворе. А увидите, что кто-то идет к нам, скажете.

Ядзя рассказывала о тех событиях, которые произошли на хуторе после убийства их брата Николая, о том, как семья перешла на нелегальное положение.

Варфоломей Иванович сидел мрачный, подавленный. Пашуня изредка кончиком платка вытирала слезы. И только когда дети вернулись с прогулки, она встрепенулась и воскликнула: