На грани смерти

— Потерпи, есть предположение, что отряд перейдет на новую базу. И маршрут твой изменится.

— Когда?

— Скоро. Думаю, как только снег сойдет…

— А куда именно? Ближе к Ровно?

— Конечно, ближе. В Цуманские или Клеванские леса. Нам всем здесь трудно, — добавил Грачев, откинувшись на спинку стула.

— Да я не себя имел в виду, — сказал Приходько виновато. — Если немцы обнаружат наш маяк, связь с отрядом прервется неизвестно на сколько времени. К тому же мы не имеем права ставить под удар людей, которые нам помогают.

— Никогда никто из нас не имел такого права и не может его иметь. И если люди решили нам помогать, значит, они поняли, что это необходимо, — сказал Грачев резко. — Но насчет маяка ты прав. Мы сделаем передышку…

— То есть прервем связь с маяком?

— В письме Медведев приказал нашей пятерке прибыть в отряд. Причины этого решения мне неизвестны: то ли опасно оставаться нам в городе, то ли готовится новая операция. Не знаю. Надо решить, когда выедем.

У каждого из нас в городе были неотложные дела, связанные с организацией подполья. Выслушав всех, Грачев сказал твердо:

— Все придется отложить, делам никогда не будет конца. Я думаю, нам следует выехать завтра же, притом сразу после обеда. Это самое спокойное время. Надеюсь, сумеем уйти из города незамеченными.

— Попробуем, — пообещал за всех Шевчук.

— Тогда вот что, Николай, — обратился Грачев к Приходько, — подсыпь побольше овса лошадям, чтобы не подвели. Дорога дальняя.

Когда мы выезжали из города, начался снегопад. К началу ночи разбушевалась настоящая метель. Выбравшись за село Козлин, мы с трудом находили нужную нам дорогу. Вслепую пересекли Горынь, однако дальше ехать было почти невозможно, и Приходько, видя, что управлять лошадьми бессмысленно, отпустил вожжи.

Ветер неистовствовал. Вокруг все кружилось и выло.

— Коля, почему ты не правишь лошадьми? — спросил Грачев. — Они же нас в дебри затащат! — Ветер рвал его слова, и до нас, сидящих спинами к нему, долетали лишь обрывки: — Тащат… ащат…

— Нельзя их трогать! Они держатся наезженной дороги! — крикнул Приходько.

— Ну, ну, посмотрим, — с иронией протянул Грачев.

Неожиданно лошади остановились. Сквозь снежную завесу, приглушаемые неистовым завыванием пурги, доносились до нас пьяные окрики:

— Эй, ты! Що, не бачиш? Звертай, а то я тоби зараз!..

Мы приготовили на всякий случай оружие.

— Осторожно, ребята. Не горячитесь. Как бы не столкнуться со своими, — тихо предостерег Грачев.

Николай натянул правую вожжу, цмокнул на лошадей, и они, повинуясь вознице, свернули в сторону. Раздался окрик поднявшегося во весь свой огромный рост Приходько:

— И ты звертай, сучий сыну! Якого биса прэш? Що, не бачиш, кого везу? Полицая!

Сперва из снежной пелены вынырнули головы лошадей, а затем мимо нас проползли сани с людьми. Каждый из сидящих держал винтовку, направленную в нашу сторону. Мы разминулись молча, без единого выстрела. Сани исчезли за снежной завесой. Лошади бежали трусцой, по-прежнему поскрипывали полозья и все так же завывал ветер.

— Кто они, по-вашему? Бандиты? — спросил Грачев.

— Оуновцы, — ответил Приходько.

— А ведь, поравнявшись с нами, они могли ударить в упор, — только теперь забеспокоился Шевчук, — видимо, наша форма их удержала.

Мы отлично понимали, что нам угрожало, и, тем не менее, мы также понимали, что единственным выходом из подобной ситуации были спокойствие, хладнокровие и выдержка. Как правило, мы никогда не стреляли до тех пор, пока не убеждались, что иного выхода нет. Так поступили и на этот раз…

— Что-то я начинаю мерзнуть, — потирая руки, пожаловался Грачев.

— Что, плохо греет гитлеровская шинель? — рассмеялся Приходько.

— Да будь она проклята, — разозлился Грачев. — Она нагреет…

— Ничего не поделаешь, Николай Васильевич, надо, — посочувствовал Приходько. — Я как напялил на себя мундир полицая, так своя рожа самому противной стала, а что поделаешь, хожу. Надо…

Метель постепенно утихала. Небо, низкое и тяжелое, было без единой звездочки. Лишь изредка сквозь бреши в облаках, которые ветер гнал на запад, пробивался бледно-розовый свет луны.

До Леоновского хутора, куда направлялись мы, оставалось километра два. По мере приближения к нему почему-то росло наше беспокойство: ведь бандиты, встретившиеся нам, ехали с Леоновских хуторов. «Все ли там в порядке?» — думал каждый из нас, стараясь подавить предчувствие беды.

Наконец в стороне от дороги, под самым леском, показался хутор. Уставшие лошади сами свернули на знакомую им дорожку. Мы соскочили с саней и, обгоняя их, вбежали во двор. Через замерзшие окна из кухни пробивался свет керосиновой лампы. Снег во дворе был утоптан.

— Тише, — предупредил Грачев.

Мы остановились, прислушались. Из хаты доносились женский плач и стоны.

— Будьте начеку, — передал я приблизившимся товарищам. — Я подойду, посмотрю, что там случилось…

Подойдя к двери и следя за окнами, я легонько постучал. Кто-то, прильнув к стеклу, вглядывался в ночь. По силуэту я узнал Ядзю, дочь хозяйки хутора. Снова постучал трижды.

Открыв дверь, Ядзя выбежала к нам во двор. Ее заплаканное лицо, вспухшие от слез глаза, упавшая на лоб прядь волос мелькнули в отблеске оконного света. Сердце больно защемило: случилось что-то непоправимое. Девушка уткнулась мокрым заплаканным лицом мне в плечо и, задыхаясь от слез, выдохнула:

— Убили… Колю убили… Совсем недавно… Вы могли успеть…

Ее горячее дыхание и горькие слова накатились на меня обжигающей волной. Я схватил ее за плечи и, силой оторвав от себя, встряхнул:

— Кто убил? Говори же! Сколько их было?

Она продолжала плакать, но, увидев Грачева, пришла в себя. Ядзя знала, что он командует нашей группой. Медленно отведя прядь волос с лица, она зачерпнула с сугроба горсть снега, потерла им глаза, руки и начала сбивчиво, задыхаясь, рассказывать о том, как два с половиной часа тому назад в дом ворвались вооруженные бандиты, прямо в хате расстреляли брата Николая и, покидая дом, приказали до рассвета из хаты никому ни шагу.

— Никого из них не опознали? — спросил Грачев.

— Нет, никого! — ответила Ядзя. — Но, прошу вас, уезжайте скорее, — она тревожно смотрела на хату. — У нас люди из соседнего хутора, они не должны вас видеть. Да и впредь вам нельзя будет здесь появляться.

— Это мы понимаем. Но и тебе, Ядзя, не стоит оставаться на этом хуторе, — сказал Грачев озабоченно.

— Я скоро приду к вам.

— Отлично, — тихо сказал Грачев. — Будь готова, мы за тобой пришлем. Маме и отчиму передай наш совет: пусть уезжают в Ровно, там мы им поможем, — добавил он, прощаясь.

4

С рассветом Леоновский хутор остался далеко позади. Преодолевая сугробы навалившего за ночь снега, уставшие кони время от времени похрапывали. Их заиндевевшие морды низко клонились к земле, шаг становился медленным и тяжелым. Сани грузно шли по еще не проторенной дороге.

Все молчали, но мысленно были там, на хуторе Мамонцов. Каждый из нас решал для себя вопрос: можно ли было это предотвратить? Невыносимо тяжело терять боевых друзей. «Если бы чуть раньше… Почему вы опоздали?» — стоял в ушах укор Ядзи.

Почему не успели? Потому что началась пурга и мы почти сбились с дороги, потому что это война, Ядзя, и она не ждет…

Я снова и снова пытался оправдаться перед самим собой. Допустим, мы приехали на хутор раньше, но тогда попали бы в засаду. И прежде, чем успели бы выскочить из саней, нас бы перестреляли, а затем и всех тех, кто находился в доме, потом подожгли бы хутор и… Но это меня не успокаивало. Чувство вины затмевало все доводы разума. Со временем оно сменилось болью, которая уже не покидала меня. С годами она притупилась, но стоило воспоминаниям осветить события прошлого, как боль возобновлялась с прежней силой.

Я любил Колю Мамонца. Он был моим боевым товарищем, смелым, рассудительным, хладнокровным. Коля не совершал великих подвигов, не пускал поездов под откос, не стрелял в гитлеровских генералов, не похищал тайных планов из бронированных сейфов. Он был из тех, с кого начиналась наша группа. Он вместе со своими родными спас от гибели моих младших братьев и сестренку, мать, помог организовать подполье и вооруженную группу, добывал боеприпасы, военное снаряжение, в которых мы так нуждались. Он укрывал нас, когда в Пустомытовском и Невирковском лесах проводились облавы. Десятки раз спасал нам жизнь, даже не задумываясь о своей собственной. «Ты знаешь, чего это тебе может стоить?» — как-то спросил я его. «Не будем об этом. Кто говорит о таких вещах, когда идет война?» — спокойно ответил Коля.

Начинало светать. Лошади шли медленно, тяжело дыша, захватывая горячими губами снег. Время от времени один из нас спрыгивал с саней и подталкивал их сзади.

— Может, бандиты его в чем-нибудь заподозрили? — спросил Грачев. — Коля тебе ничего не говорил? — обратился он ко мне.

Я промолчал. В предпоследней встрече Николай взял с меня слово, что об этой истории я никому не расскажу. И теперь я не знал, рассказывать о ней Грачеву или нет.

…Глухая темная ночь повисла над песчаными пролесками Полесья. Проливной холодный дождь барабанил по жестяной крыше хаты, заливал окна. В такую ненастную погоду, пробираясь от дерева к дереву, подошел к хутору Мамонцов человек, одетый, как обычно одевались местные крестьяне. Незнакомец подступил к одинокой сосне и, укрывшись за ней, стал пристально всматриваться в темноту, туда, где находился сарай, а чуть дальше — хата. Он нерешительно подался вперед и, нащупав руками плетень, остановился. Нагнулся, расшнуровал ботинки, снял их и через лаз пробрался во двор. Осторожно ступая босыми ногами по грязи, он подошел к дому и приник к окну. В хате было темно.

Путник осторожно постучал в окно. Прислушался. В доме ни звука. «Не поднять бы собак», — подумал он и постучал еще раз.

Этот стук и разбудил Николая, которому снилось, что его преследуют и хотят убить, вот уже замахнулись… Проснувшись, он никак не мог понять, где он, но в этот момент стук в окно повторился. Это был уже не сон. Кто в такую погоду да еще ночью мог прийти к нему? Снова три легких удара. «Наверное, братья Струтинские. Они всегда так осторожно стучат». Николай быстро соскочил с кровати, осторожно, ощупью, чтобы никого не разбудить, вышел на кухню, зажег керосиновую лампу. Приблизившись к двери, он спросил на всякий случай:

— Кто там?

— Свой, Коля. Открой! — чуть слышно донесся голос из-за двери. — Не бойся…

Открывая дверь, Николай лихорадочно перебирал в памяти всех, кому мог принадлежать этот голос, который он уже когда-то слышал. Но когда и где?

Вошедший стряхнул с волос капли дождя, вытер о домотканую дорожку босые ноги. Ботинки он продолжал держать в руке.

— Что, не узнаешь? — прошептал он, ухмыльнувшись.

— Нет, не припоминаю, — ответил Николай, чувствуя, как его охватывает тревога.

— Ну что же ты, Коля… — словно упрекал незнакомец. — Я работал на базе, Никодим Лаворик… Лаворик, — повторил. — Ну, припомнил?

— Ага, теперь припоминаю… Проходите, — сказал Николай, освещая дорогу в свою комнату. Тревога его нарастала.

Стук незнакомца разбудил всех в хате. Мария Степановна испуганно прислушивалась, стараясь узнать, что за человек пожаловал к ним в такую непогоду и в такое позднее время. Ядзя старалась ее успокоить, шепотом убеждала, что бандиты осторожничать бы не стали, значит, партизан, а может, у человека несчастье, помощь нужна.

Наконец Виктор Акимович, знавший всех от старого до малого во всей округе, вскрикнул:

— Это же исчезнувший Лаворик! — и, увидев недоумение на лицах женщин, добавил: — Да господи, тот самый, что работал в кооперативе. Разговоров еще столько было из-за него…

— Это тот, что райпотребсоюзовскую базу обворовал и скрылся? — спросила Ядзя. — Да он же как в воду канул несколько лет тому назад. О нем никто и не слышал…

— Что ему нужно в нашем доме? Сообщников ищет! Бандит! — Мария Степановна задыхалась от волнения. Голос ее вот-вот мог сорваться.

— Успокойся, мама, тише! Ведь он может услышать, — уговаривала ее Ядзя. — Коля сам разберется что к чему.

Они сидели молча на кровати друг подле друга, терпеливо дожидаясь конца разговора Коли с Лавориком.

До войны Николай Мамонец работал в Жалянском сельпо, куда товар доставлялся с базы Тучинского райпотребсоюза. В то время заведующим базой был Лаворик. Николай, а иногда и Мария Степановна, которая часто помогала сыну, ездили за товаром на базу и лично знали Лаворика. Но как-то накануне войны, в мае — начале июня 1941 года, возвратившись из Тучина, Николай привез тревожную весть: на районной базе, где работал Лаворик, похищены дефицитные товары на большую сумму. Исчез и сам заведующий. Тогда же ходили слухи, что Никодим Лаворик, будучи членом организации украинских националистов, действовал по заданию ее главарей и бежал в Польшу, оккупированную гитлеровскими войсками. Еще ходили слухи, что якобы в ближайшее время Германия начнет войну против Советского Союза…

«С чем же пришел сейчас этот Лаворик? — думала Мария Степановна. — Конечно же, не с добром. И что скажет ему Николай?»

Более двух часов продолжалась беседа между Лавориком и Николаем. Уходя, Лаворик попросил хозяина, чтобы тот проводил его. Николай оделся и, тихонько прикрыв за собой дверь, исчез в темноте вместе с непрошеным гостем.

Возвратился он угрюмый.

— Важную должность предлагают мне, — сказал он и горько усмехнулся. — Главаря. В банду хотят втянуть… Говорят: против немцев бороться.

— И что же ты ему ответил? — еще больше всполошилась мать.

— Я сказал, что мне нужно подумать…

— О чем?! О чем тут думать?!

— Ой, мама, думать есть о чем. С ними надо по-хорошему, чтобы узнать их планы.

— Куда ты проводил его? — поинтересовалась Ядзя.

— До ветряков на Лысой горе. Там немного постояли и разошлись. Он пошел по дороге на Тучин, я — домой.

— Что-то недоброе чует мое сердце, — сказала мать. — Будь осторожен, Коля. Эта игра может дорого стоить.

…И теперь, после совершившегося, я чувствовал свою вину. Я верил Николаю, как самому себе, я безгранично верил всей семье Мамонцов, но этого было недостаточно, чтобы им верили другие. Я боялся, что, узнав об этой встрече, Николай Грачев из предосторожности прекратит связь с хутором. Николай Мамонец тоже боялся недоверия к себе и поэтому запретил мне об этой встрече кому бы то ни было рассказывать. И лишь теперь я понял, как мы оба были неправы. «А теперь поздно… Вот во что обходятся ошибки в этой сложной и тяжелой борьбе…» — думал я.

— Так Николай тебе ничего не говорил? — переспросил Грачев.

Я упорно молчал.

5

День клонился к закату. Петр с Пашуней едва переставляли ноги. Усталость, появившаяся сначала в ногах, теперь будто переломила тело надвое в пояснице, залегла ноющей болью между лопатками. Она перечеркивала воспоминания, растворяла мечты, в которых Петр рисовал себе картину будущей встречи. Перед глазами все дрожало, все казалось таким же усталым, как и он сам. Еще шаг, второй, третий, еще один, еще…

Петр остановился, глотнул морозного воздуха и спросил Пашуню, которая шла впереди:

— До хутора сколько? Шесть километров? — он тяжело дышал. — Я не дойду, — и развел руки, как бы показывая ей, что вот он весь, совершенно обессиленный.

— Петрик, мы же почти дома…

— Скоро вечер, и не дай бог встретить полицаев. Ты же знаешь, чем это может кончиться, — сказал он уже раздраженно. — Так что лучше заночевать здесь. К тому же я действительно дальше не могу идти.