1928 год: ликвидировать ликвидаторов

Вячеслав Менжинский сказал Карлу Паукеру по телефону всего несколько слов, попросив поскорее явиться на доклад. Но, Паукер ответил, что прибудет лишь после обеда. Вскоре подошел курьер, который принес от Ягоды несколько первых папок по расстрельным делам. И пришлось погрузиться в их изучение до наступления обеденного времени.

Впрочем, Вячеслав Менжинский, разумеется, знал, что просто так оставить Сталина и уйти Карл Паукер не может, поскольку он сам считал, что добросовестный начальник охраны и, следовательно, главный телохранитель обязан находиться при Генеральном секретаре постоянно. Чего Карл и старался придерживаться. При всех его шутовских наклонностях, служака из него получился совсем неплохой. Ведь смог же он поставить дело охраны вождя таким образом, чтобы все вопросы, касающиеся встреч Сталина с посетителями, всех мероприятий с его участием, его питания и даже внешнего вида в последнее время обязательно решались при личном участии Паукера, которому соратники по ОГПУ давно дали кличку Паук. И действительно, он постоянно плел, расширял и улучшал вокруг Генерального секретаря свою охранную сеть, не только маскировочную и защитную, но и наблюдательную, благодаря чему каждый шаг вождя и становился известен Менжинскому, поскольку именно ему Паукер регулярно докладывал обстановку.

За несколько лет Паукер сделался настолько важной фигурой, что за информацию от него в последнее время активно боролся и Генрих Ягода, пытаясь заставить Карла докладывать и ему. Особенно усиливался нажим на Паукера со стороны Ягоды, когда Менжинский болел сильнее обычного, страдая обострениями и не выходя на службу. Вот только компромата на Паука у Генриха не имелось. Потому рычагов, чтобы жестко давить на него, в руках у Ягоды не было. И ему приходилось довольствоваться лишь формальными докладами главного телохранителя генсека, в которых он намеренно опускал многие важные подробности жизни вождя, ограничиваясь лишь сугубо служебной информацией.

Переманить Паукера на свою сторону у Генриха никак не получалось. Подкупить его не представлялось возможным, поскольку Сталин обеспечивал своего доверенного телохранителя-парикмахера всем необходимым и даже больше, а ни чрезмерной жажды наживы, ни стремления к вычурной роскоши у Паука в характере не просматривалось. Скорее, ему была свойственна психология лакея при хозяине. Причем, лакея очень верного и неподкупного, словно преданный пес. А для самого Паука разница между Ягодой и Менжинским казалась вполне очевидной. Первому он не был обязан ничем, а второму — всем, поскольку Карл всегда помнил, кто его возвысил и Сталину порекомендовал.

Потому Менжинский вполне полагался на Паука в деле усиления своей собственной охраны. А то, что в этом назрела необходимость, теперь уже и сам Вячеслав отчетливо понимал. Подействовал на него в этом плане даже не столько мой небольшой личностный конфликт с Ягодой, сколько предстоящий в скором времени арест Троцкого. Что, учитывая огромное количество сторонников последнего, на этом этапе развития событий представляло собой опасность гораздо более серьезную, чем обиженный Генрих Ягода.

Ситуацию с небольшим выговором ему я инициировал специально с целью спровоцировать Ягоду на какие-нибудь откровенно враждебные действия. Ведь, судя по той истории, о которой я читал, Генрих оставался внешне лояльным Вячеславу достаточно долго, он не только поддерживал его под руку при ходьбе, но и помогал ему надевать обувь, когда Менжинский уже совсем ослаб после инфаркта. И, хотя он, разумеется, вынашивал планы занять место своего начальника, но процесс этот долгое время не форсировал, поскольку текущее положение вещей с немощностью Менжинского его вполне устраивало. Ведь, используя такого начальника, ставшего со временем лишь номинальным, в качестве ширмы, ничего не мешало Ягоде проворачивать любые свои дела за его спиной. Мой же расчет, когда я провоцировал Генриха, базировался на предположении, что, увидев внезапное выздоровление начальника, который еще и претензии предъявлять начал, Ягода задергается и выкинет какую-нибудь глупость, за которую можно будет зацепиться, открыть дело против него и легально ликвидировать, например, при оказании сопротивления во время ареста. Это если по-тихому не получится.

А заняться ликвидацией Генриха по-тихому я пока не имел возможности, кроме той, чтобы самому сделаться ликвидатором, чего я, естественно, не желал. Зачем же мне подставляться, если впереди еще подобных ликвидаций предстоит много? Повернуть историю, устранив всего одного Ягоду, конечно, вряд ли возможно. Для тихой ликвидации этого будущего палача в моем распоряжении должен был находиться абсолютно надежный помощник, профессиональный убийца, готовый на смерть ради меня. А я пока не создал свою собственную агентуру и не был настолько уверен ни в одном человеке из своего нынешнего окружения.

Ну, кому я могу дать подобные распоряжения? Не Бокия же просить организовать покушение на Ягоду? Имелась в запасе, конечно, Эльза. Вот только подсылать ее в качестве ликвидатора к Ягоде не имело особого смысла, поскольку они с Генрихом были отлично знакомы, отчего риск провала сразу возрастал на порядок. Да я и не был до конца уверен даже в ней. Менжинский почему-то искренне верил, что Эльза не подведет, но не я. А вдруг окажется, что она двойной агент? Что, например, если она обо мне собирает информацию хоть для того же Ягоды? Это же пока никак не проверено.

С другими вариантами и вовсе была беда. Вроде бы, мне подчинялся всесильный аппарат ОГПУ. Но, с исполнителями не все обстояло так просто, как казалось. Большинство отделов, где имелись подходящие сотрудники определенной квалификации, находились в непосредственном подчинении Ягоды. Конечно, садистов и палачей, которые были готовы сутками напролет издеваться над беспомощными арестантами, выбивая из них показания, в том же оперативном отделе хватало. Но вот с профессиональными ликвидаторами дела обстояли значительно хуже. Например, не было еще в системе ОГПУ никакого специального отряда снайперов. Даже знаменитые ворошиловские стрелки, как явление, появились только в тридцатых годах.

Привлекать кого-то из завербованных ОГПУ бывших царских офицеров не хотелось, а криминальных личностей, которые расколются сразу, как только их возьмут — тем более. И потому я пока не находил ответа на вопрос: кого же для ликвидации Ягоды можно использовать прямо сейчас? И, как я понял, покопавшись в памяти Менжинского, у него тоже не было настолько надежных прямых исполнителей, кому он мог бы доверить сию минуту столь деликатное дело, как убийство собственного заместителя. Значит, скорее всего, придется использовать кого-нибудь втемную. Вот только кого? Не отдавать же распоряжение кому-то из законспирированных агентов ИНО Трилиссера, чтобы подложили фугас на путях следования автомобиля с Ягодой?

Я терялся в догадках, как же поступить, а тут еще вошла Эльза и начала приставать к Менжинскому, сбив все мои мысли. Позанимавшись с ней любовью, Вячеслав, вопреки своему обыкновению, предложил секретарше пообедать вместе с ним в кабинете. Подняв телефонную трубку, он распорядился, сославшись на занятость, чтобы еду на этот раз доставили из столовой. И уже минут через десять Эльза встретила в приемной двух поварих, вкативших в кабинет столик на колесиках, полный еды. И только успели отобедать, как подошел Карл Паукер.

Это был круглолицый мужчина среднего роста в расцвете сил и с добродушной внешностью, совсем не похожий на паука. Подражая Сталину, он одевался в военный френч и фуражку, скрывающую лысину. Но, в отличие от генсека, никаких усов он не носил, да и рябинок не имел, наоборот, его тщательно выбритое лицо блестело здоровой лощеной кожей. Смотрел он весело, а в его темных глазах плясали задорные искорки. Поздоровавшись, он начал докладывать о положении с охраной в Кремле и обо всех изменениях за последнее время.

Менжинский, конечно, вежливо выслушал доклад, но, как только Паукер закончил, Вячеслав сразу же заговорил о деле, перейдя на «ты»:

— Сейчас я провожу некоторые секретные мероприятия, которые сопряжены с опасностями. И вот что мне надо от тебя, Карл. В подъезде моего дома необходимо развернуть круглосуточный пост охраны.

— А можно уточнить, Вячеслав Рудольфович, в каком виде вам предоставить дополнительную охрану: явную или законспирированную? — спросил Паукер.

Менжинский ответил:

— Явную не нужно. Больше внимания привлечет. Лучше, если просто сотрудники в штатском будут там дежурить круглосуточно. Например, дополнительную дворницкую под лестницей сможешь организовать? Место там есть.

— Сегодня же будет сделано, — заверил Карл.

Когда он ушел, Менжинский завершил работу с документацией и засобирался, сказав Эльзе:

— Вызови мне машину. Всем скажешь, что я выехал с инспекцией на объекты.

— Но, где же мне вас искать, если спросит товарищ Сталин? — поинтересовалась секретарша.

— Скажешь, что уехал охотиться на селезня. Он поймет, — сказал Менжинский, одевая пальто.

На улице возле парадного подъезда застыли часовые в буденовках и шинелях, а дворники чистили снег большими деревянными лопатами. И все они, конечно, косились на самого главного начальника. Промозглый морозный ветерок кружил снежные хлопья и бросал в лицо колючие снежинки, но черный «Паккард» уже подъехал, а шофер в коричневой кожаной куртке и кепке такого же цвета, выйдя из машины, услужливо распахнул дверцу перед большим начальником. Вот только водитель на этот раз оказался другой, не тот, который постоянно возил Менжинского. Парень выглядел помоложе, не старше тридцати лет, он был более рослый и пошире в плечах.

— А мой шофер где? — поинтересовался Вячеслав.

— Он заболел. Меня прислали вместо него, — объяснил незнакомый парень.

— Кто прислал? — задал вопрос Менжинский.

— Товарищ Паукер Карл Викторович, — ответил водитель.

— И как вас зовут? — спросил председатель ОГПУ.

— Тихомиров Сергей Геннадьевич, — произнес парень.

Я пока не вмешивался, но внимательно наблюдал за всем глазами Менжинского. Происходящее казалось мне подозрительным. Ведь никто не предупредил, что на этот раз приедет другой водитель. Да и Карл Паукер вряд ли успел бы так быстро прислать своего человека. Тем более, что никто и не просил о замене водителя. А это означало, что Сергей Тихомиров легко может оказаться не шофером, а террористом. И надо было действовать, чтобы немедленно проверить его. Рядом за спиной люди по-прежнему входили в подъезд учреждения и выходили их него. А по двум сторонам от них несли караул красноармейцы. Да и два дворника соскребали с тротуара слежавшийся снег совсем рядом. Но, кто из них придет на помощь в дороге, если это ловушка, подготовленная, например, Генрихом Ягодой?

Глава 19

Менжинский колебался: садиться в машину с незнакомым водителем или нет? Он собирался попросить шофера предъявить удостоверение. Вот только Вячеслав упустил из вида, что любой документ можно подделать. Потому мне пришлось срочно вмешаться. Задвинув личность Менжинского на задний план, я сказал парню:

— Подожди-ка еще немного, я забыл важный документ.

После чего, развернувшись, вернулся в здание, приказав дежурному срочно соединить меня с начальником гаража. Но, к моему удивлению, постоянный водитель, с которым я ехал еще этим утром, действительно, заболел. За час до обеда он почувствовал себя плохо и сказал начальнику, что, видимо, отравился маринованными грибами, которые поел накануне. Он был тут же отправлен в поликлинику. А кандидатуру подменного водителя, действительно, согласовали с Карлом Паукером. Получалось, что сразу же после нашего разговора Паук сработал очень оперативно, взяв на контроль не только установку поста в подъезде, но и общее обеспечение охраны председателя ОГПУ. Вот только не предупредил, гаденыш. Самоуправство, конечно, в некотором роде, пусть и ради безопасности.

Я сразу поинтересовался, что это за парень такой Сергей Тихомиров. Оказалось, что он коренной москвич 1898 года рождения мещанского происхождения и участвовал в Первой мировой войне. Пошел он на фронт добровольцем. Причем, служил в особом пластунском батальоне, бойцы которого занимались разведкой и диверсиями в тылу врага. Вступив в партию большевиков сразу после Октябрьской революции, Тихомиров сражался и на фронтах гражданской, дослужившись до командира роты. Во время освобождения Крыма от войск Врангеля он был тяжело ранен, долго лечился, а, вылечившись, устроился водителем в ВЧК.

Раз сам Паукер рекомендовал его, значит, этому Сергею точно можно доверять. От сердца отлегло, и я уже совершенно спокойно уселся на заднее сидение «Паккарда». Машина тронулась, заурчав мотором. А водитель не задал ни единого вопроса. Он, наверняка, догадался, что я возвращался не из-за своей забывчивости, а ради того, чтобы проверить его. Впрочем, вида парень не показывал, а просто внимательно смотрел на дорогу. Я поинтересовался:

— А оружие у тебя есть, боец, на всякий случай?

— Всегда под руками, товарищ Менжинский, — ответил Сергей, достав свободной от руля правой рукой из-под пассажирского сидения и продемонстрировав, приподняв, не какой-нибудь пистолетик, а самую настоящую «чикагскую пишущую машинку», пистолет-пулемет Томпсона, знаменитый «Томи-ган» с дополнительной рукояткой под стволом, полюбившийся американским гангстерам. Но, этот экземпляр отличался от классического образца коробчатым магазином и снятым прикладом, что делало американский автомат гораздо более компактным.

Память Вячеслава подсказывала, что в 1924 году для ОГПУ тайно закупили партию этого нового оружия образца 1923 года при посредничестве советского представительства в Мексике. Мне, конечно, было интересно, как Сергей собирается вести огонь из такой «волыны» одной рукой, одновременно удерживая машину на дороге. Отдача у этого автомата, сделанного под патрон калибром 0,45 дюйма, была неслабая. Не самый лучший вариант в стесненном пространстве автомобильного салона. Но, я не стал ничего говорить, подумав, что раз Паук решил выдать Сергею не какой-нибудь «Наган», а весьма солидный ствол, значит, парень обучен с ним обращаться на хорошем уровне.

Убедившись, что опасности нет, я отполз в свой уголок черепной коробки, снова предоставив личности Менжинского полную свободу действий. И он сразу полез в портфель за папиросами, а потом, приоткрыв окошко в машине, с наслаждением затянулся. Я не стал мешать, потому что сегодня это была всего вторая папироса за день. Прогресс в деле уменьшения никотиновой зависимости организма и так уже впечатлял.

Пока Вячеслав курил, я рассматривал его глазами Москву 1928 года. Мы отъезжали с Лубянской площади, переименованной в 1926 году в площадь Дзержинского, по Лубянскому проезду. Затем миновали площадь Ногина и по Ногинскому бульвару выехали на Москворецкую набережную. Потом, свернув на мост, переехали на другой берег замерзшей реки и поехали по Пятницкой в сторону Добрынинской площади, уже оттуда выехав за пределы Садового кольца и покатив по Серпуховскому шоссе.

Начало января предполагало праздничное настроение горожан. И оно у них явно имелось, несмотря на полное отсутствие каких-либо праздничных мероприятий со стороны властей и разгар рабочего дня, народу по улицам сновало достаточно много. Женщины тащили сумки с покупками, а некоторые мужчины явно были пьяны, шли неуверенно, пошатываясь. Иногда кто-нибудь из них падал, да так и лежал на снегу, пока милиционеры не подбирали его. Надо сказать, что милиция дежурила на каждой улице, а на всех оживленных перекрестках вместо светофоров стояли регулировщики.

Нельзя сказать, что в городе ощущался недостаток транспорта. Трамваев попадалось довольно много. Были даже примитивные автобусы. Попадались на глаза и грузовички. Многочисленные телеги ехали в разные стороны. А вот легковых автомобилей встречалось маловато. Но и они, конечно, имелись. Впрочем, плотных логистических потоков в Москве пока не наблюдалось, до настоящих транспортных пробок было еще очень далеко. Снег на городских улицах оказался вычищен благодаря беспрерывным усилиям дворников, работающих в три смены.

Высоток в 1928 году в столице еще не настроили, но зато пока уцелели многие церковные сооружения. Даже Храм Христа Спасителя, который взорвут через три года, все еще стоял на своем месте. Кое-где попадались красные агитационные растяжки с белыми буквами: «Да здравствует социализм!», «Ленин всегда с нами!», «За всемирное братство трудящихся!», «Знания — народу!», «Слава большевикам!». Повсюду висели неказистые вывески: «Мосшвейторг», «Мосрыбторг», «Развесной чай», «Булочная», «Молочная торговля», «Моссукно», «Табак и галантерея», «Кофе, чай и сахар», «Аптекарские товары», «Чайный магазин», «Мосфотография», «Мосхлеб», «Хлебопродукты», «Бакалейная», «Мосмясо», «Мосмыло», «Мука и крупа», «Артель хлебопеков», «Мосмебель», «Артель диванов и комодов», «Детские товары», «Артель Мособувь» и тому подобные. Москва этого времени оказалась совсем не такой большой. В ней проживало всего два миллиона двести тысяч горожан. Никаких кольцевых автодорог еще и близко не намечалось к строительству и даже к планированию, а сразу же за железнодорожным кольцом город заканчивался, переходя в незастроенные пустоши.

По прямой в южном направлении от Лубянки до дачи в Горках было километров тридцать. Но, это теоретически, по карте, а по улицам и дорогам получалось гораздо дальше. Ехали мы значительно дольше часа. Наконец-то проехали железнодорожный мост и затем еще один мостик. После чего машина повернула налево на узкую дорогу, ведущую к деревне Горки, где размещалось бывшее имение Рейнбота, ставшее последним пристанищем для Ленина.

Сугробов за последние дни намело немало, но, на всем протяжении дороги трудились неутомимые дворники, вовремя разгребая снег. Менжинский знал, что со времен нахождения Ленина в Горках дорога туда поддерживалась в рабочем состоянии даже в самые снежные зимние месяцы. Добились этого очень просто, поселив вдоль дороги множество трудолюбивых дворников с их семьями, которые и должны были круглосуточно следить за состоянием шоссе каждый на своем участке. Вскоре и сотрудников ОГПУ с их семьями тоже начали селить подобным же образом вдоль правительственных трасс ради охраны. Карл Паукер подсказал эту идею Сталину, и она пришлась вождю по душе. Так что путь в Горки отнюдь не был рискованным. Впрочем, нападений все равно нельзя было исключать, как и в любом ином месте. Ведь даже самые лучшие телохранители бессильны против меткого стрелка, который умеет точно попадать в цель издалека.

По мере приближения к пункту назначения, Менжинский пустился в воспоминания. Заодно и я просматривал их вместе с ним, тем более, что воспоминания напрямую касались того места, куда мы ехали. Похоже, что переселение Ленина в Горки произошло не только по причине болезни вождя, а еще и из-за политических интриг. Все началось даже еще раньше, чем Фанни Каплан выстрелила в Ленина. Ведь у этой Фанни, которая была подругой сестры Якова Свердлова, до этого случился роман с младшим ленинским братом Дмитрием. Она входила в ближний круг, потому и смогла совершенно спокойно приблизиться к вождю.

И кто знает, не использовал ли ее тот же Свердлов? Не просто так же Яков прибрал к рукам к концу восемнадцатого года большинство рычагов власти? Уже в ноябре 1917 года он стал Председателем Всероссийского центрального исполнительного комитета, то есть, фактически, правителем Советской России. Да еще и занял должность Председателя Центрального Комитета партии большевиков. А после покушения на Ленина сделался, к тому же, и временным Председателем Совета народных комиссаров. Хотя на публику Свердлов не уставал повторять, что проводит в жизнь решения Ленина, на самом деле, Яков самостоятельно решал в какой последовательности проводить то или иное ленинское решение. Стоит ли делать это сразу или отложить на потом? Так что мотив убрать Ленина у Свердлова точно имелся.

Да и потом, когда Ленина уже переселили из Кремля в Горки, и он пошел на поправку, Свердлов не очень-то спешил возвращать вождя в столицу, затеяв ремонт его кремлевской квартиры. Яков же занял в это время ленинский кабинет. Но, доказательств подготовки убийства вождя Свердловым не было. Впрочем, не было и четкого представления о том, почему сам Свердлов умер вскоре после того, как Ленин вернулся в Кремль. Официально заявили заражение гриппом-испанкой в тяжелой форме, как причину смерти. Но, было ли это так на самом деле? И не был ли Свердлов отравлен по поручению Ленина? Этого никто не узнал, поскольку никакого расследования не проводилось. Одно казалось совершенно очевидным: те люди, которые делали революцию, друзьями являлись лишь с виду. На самом деле, в политике никаких друзей не существует, а есть только интересы. И Менжинский об этом хорошо знал. Как бы там ни было, а именно Свердлов дал указание тогдашнему коменданту Кремля Павлу Малькову подобрать Ленину дачу не слишком близко к Кремлю.

Все это выглядело странновато. Ведь этот же самый Мальков уже через сутки отвез подозреваемую с Лубянки в Кремль, а потом и лично пристрелил Фанни Каплан 3 сентября 1918 года во дворе авто-боевого отряда за аркой девятого корпуса Кремля, всего через трое суток после покушения на Ленина. И действовал Мальков по устному указанию все того же Свердлова, переданному через представителя ВЦИК Аванесова. Причем, труп террористки, которую на самом деле звали Фейга Хаимовна Ройтблатт, по указанию Свердлова Мальков сразу сжег в железной бочке. Они явно что-то хотели скрыть. Может быть, что показания из этой Фанни добыли пытками, заставив ее взять вину на себя? И как это все согласуется с первыми словами Ленина, сказанными им после покушения? А Ленин тогда первым делом спросил, поймали ли уже ЕГО, то есть, стрелявшего мужчину.

Глава 20

Довольно примитивный автомобиль не обладал достаточно мягкой подвеской. А дороги совсем не походили на автобаны. И к концу поездки у Менжинского снова вовсю разболелась спина. Я опять попробовал подкачать к очагу боли энергию, но, с удивлением обнаружил, что после процедуры, когда боль в спине все-таки удалось заглушить, сильно разболелась голова. Похоже, пытаясь перекачивать энергию из одного участка организма в другой, я несколько переусердствовал. К тому же, я еще не научился пополнять эту самую биологическую энергетику из внешней среды. Целитель из меня получался неважный.

Пока ехали, распогодилось. И снег больше не падал. Наконец-то деревню Горки мы объехали с юга, и впереди за полем показался лесопарк, разбитый вокруг усадьбы. Парк был таким же старым, как и сам дом. В XVIII веке на этом месте построили свое имение дворяне Спасителевы. Им принадлежали окрестные поля и две деревни: Вышние Горки и Нижние Горки. Потом имение перекупили Дурасовы, переделали все на свой вкус и разбили парк в 1803 году. Затем какое-то время имением владел сенатор Писарев.

После имение несколько раз перепродавалось. И получилось так, что перед революцией оно принадлежало московскому градоначальнику генерал-майору Анатолию Анатольевичу Рейнботу с его последней женой Зинаидой Григорьевной, вдовой мецената Саввы Морозова. Она, как говорили, была симпатичной женщиной бальзаковского возраста, известной в кругах московской элиты, одевавшейся дорого и модно. Ради нее Рейнбот развелся с прежней женой Марией Александровной, бросив ее с двумя сыновьями. Рейнбота в 1918 году расстреляли, а его жену просто выселили, национализировав собственность. Правда, поскольку Ленин заехал в Горки довольно скоро после процедуры национализации, имущество усадьбы разворовать не успели. И почти вся обстановка сохранилась целой. Даже прежняя прислуга еще не успела разбежаться.

Так получилось, что за пару лет перед национализацией, разведясь с Рейнботом в 1916 году, Зинаида Григорьевна получила имение в Горках в свою полную собственность. И она распорядилась привести усадьбу в порядок, затратив огромные суммы денег на то, чтобы высадить в Горках полтысячи яблонь, три сотни вишневых деревьев, полторы сотни кустов черной смородины, множество кустов смородины красной, крыжовника и малины. На грядках и в парниках выращивались огурцы, помидоры, кабачки, перец, баклажаны, цветная и простая капуста, лук, чеснок, морковь и картофель. В оранжереях цвели орхидеи, розы, хризантемы, цикламены и гелиотропы. В кадках росли настоящие веерные пальмы, которые летом выносили для украшения сада, а в холодное время года убирали в теплые помещения. И только немолодая уже женщина вложила деньги в свое имение, рассчитывая, что сады и огороды прокормят ее в старости, как приехали комиссары и все у нее отобрали. А она так мечтала открыть в Горках садоводческую артель! Но, времена наступили страшные, экспроприаторы свирепствовали, и женщина еще радовалась, что, хотя бы, не расстреляли, как многих ее знакомых и родственников.

Первой из-за деревьев высунулась желтая водонапорная башня, и вскоре «Паккард» остановился перед воротами хозяйственного двора усадьбы. Дворники косились на машину, но продолжали убирать снег, а закрытые ворота охранялись красноармейцами, вооруженными винтовками. Водитель сразу же прокричал им, что приехал товарищ Менжинский. Охрана, похоже, была предупреждена Бокием, потому что красноармейцы сразу кинулись открывать. Проехав по длинному хозяйственному двору, Сергей Тихомиров припарковал автомобиль перед фасадом с колоннами рядом с другими автомобилями и, заглушив двигатель, вышел, чтобы открыть дверцу, выпустив из салона начальника.

Выбравшись из машины, Менжинский вздохнул полной грудью. Воздух за городом был чистым, хотя и морозным. А в ясном небе солнце уже опускалось за деревья на западе. Дом выглядел небольшим сельским дворцом российской знати, украшенным шестью колоннами по фасаду, окрашенными в белый цвет, с классическим треугольным портиком над ними. Между колоннами на втором этаже находился просторный балкон. А справа и слева от хозяйского дома располагались два немаленьких флигеля, представляющих собой полноценные двухэтажные здания. Хотя эта усадьба никуда не делась и в двадцать первом веке, сделавшись ленинским музеем, но я, к своему стыду, никогда прежде не бывал в этом месте.

А навстречу из застекленной двери подъезда вышел сам Глеб Бокий, улыбнувшись и сказав:

— С приездом, Вяча, проходи!

Внутри горел электрический свет в хрустальных люстрах. В просторном холле Вячеслав Менжинский повесил пальто и шляпу на вешалку, после чего пошел следом за Глебом, который проговорил, пока шли:

— Тут они, понимаешь ли, до сих пор празднуют Новый год!

— Кто они? — уточнил Менжинский.

— Ульяновы, — ответил Бокий.

И, действительно, из гостиной раздавались звуки пианино и веселый смех. Вспомнилось, что Ленин, когда жил в Горках, каждый раз устраивал новогодние празднования. Последнее состоялось незадолго до его смерти, на Рождество 25 декабря 1923 года. В тот день, чтобы развлечь Ленина, водить хороводы вокруг елки в усадьбу даже приглашали детей обслуживающего персонала и местных жителей. Сам Ленин уже не мог праздновать по причине ухудшения здоровья. Он просто сидел в своем кресле и смотрел на праздничную суету, которую любил.

Тогда еще официальных запретов новогодних праздников в Советском Союзе не было. Они начались лишь после смерти вождя. Но, несмотря на поднятую властями волну осуждения новогодних традиций, почему-то именно дату католического Рождества оставили в календаре нерабочим днем еще на несколько лет. Хотя, учитывая политику воинствующего атеизма, это казалось весьма странным. Возможно, этот праздничный день в календаре не отменяли в память о том, что Ленин и его соратники-революционеры, прожившие долгое время в эмиграции в Европе, охотнее всего праздновали именно эту новогоднюю дату.

Несмотря на то, что на католическое Рождество нерабочий день сохранялся, со всеми остальными проявлениями традиционных новогодних праздников новые советские власти боролись беспощадно. Даже не столько из-за их буржуазного и религиозного характера, как они объявляли официально, сколько по причине резкого падения производительности труда по всей стране в долгие новогодние праздники. Сама же новогодняя елка и все атрибуты, сопутствующие ей, во второй половине двадцатых годов стали считаться классово вредным пережитком прошлого. Советский атеизм решительно наступал на старые традиции.

Но, в усадьбе Горок, похоже, никто не считал новогодние празднования чем-то плохим. Потому что в гостиной стояла замечательная зеленая новогодняя красавица-елка ростом не меньше трех метров, пахнущая смолой и хвоей, и украшенная не только елочными игрушками и красной звездой наверху, но и самыми настоящими разноцветными электрическими гирляндами. А вокруг праздничного дерева собралась не только семья покойного вождя, а и дети обслуживающего персонала. Сестра Ленина Мария Ильинична Ульянова, незамужняя поседевшая брюнетка с большим лбом и тяжелым подбородком, которой уже было под пятьдесят, водила с ними хоровод вокруг елки и пела почему-то «Варшавянку». Совсем, конечно, недетская песенка. Но, тем не менее, все присутствующие весело подпевали.

Старшая сестра Анна Ульянова-Елизарова, овдовевшая в 1919 году, сидела за столом вместе с младшим братом Ленина Дмитрием, мужчиной пятидесяти трех лет, похожим на покойного вождя не только чертами лица, но и характерной лысиной. Его жена, сорокапятилетняя Александра Федоровна, держала на коленях маленькую двухлетнюю дочурку и кормила ее угощениями, выставленными на большом столе в красивом фарфоровом сервизе поверх белой скатерти. Вдова Ленина Надежда Константиновна Крупская тоже присутствовала на семейном торжестве, сидя отдельно в кресле. А одна из горничных, трое детей которой тоже участвовали в празднике и водили хоровод вместе с ленинской сестрой, создавая атмосферу веселья вместе с другими детьми прислуги, которых пригласили ради создания праздничной атмосферы, играла на пианино.

— А чего это они празднуют именно сегодня, ведь православное Рождество будет только в субботу? — тихо поинтересовался Менжинский у Бокия.

Тот ответил шепотом:

— Просто им именно в этот день оказалось удобно собраться вместе. Все же работают.

Действительно, Дмитрий Ильич работал врачом в Санитарном управлении Кремля, Мария Ильинична — в редакционной коллегии газеты «Правда», Анна Ильинична совмещала трудовую деятельность в Институте Ленина с работой в журнале «Пролетарская революция», а Надежда Константиновна и вовсе состояла при власти. С 1924 года она работала в Центральной контрольной комиссии, а с 1927 года состояла даже в Центральном Комитете партии. Крупскую взяли в ЦК после того, как она публично отреклась от партийной оппозиции. А ведь на XIV съезде партии большевиков в декабре 1925 года Надежда Константиновна выступила в защиту соратников Ленина Григория Зиновьева и Льва Каменева, которые пытались бороться против чрезмерного укрепления влияния Сталина. Тогда Сталин назвал выступление Крупской на съезде «чушью», после чего на нее обрушили критику со всех сторон. И вышел серьезный скандал, потому что Крупская в ответ публично заявила, что, раз ее так раскритиковали, то готова уехать в Великобританию. Чтобы замять скандал, Сталин тогда смягчил свою позицию по отношению к Крупской, даже порекомендовав вдову Ленина в ЦК после того, как она публично признала свои заблуждения на следующем съезде.

Когда Менжинский вошел и поздоровался, все, конечно, насторожились. Музыка стихла. Петь перестали. Хоровод остановился. Замерли даже дети. А Крупская спросила первой:

— С чем пожаловали, Вячеслав Рудольфович?

— Праздник нам решили чекисты подпортить, как я понимаю? — поддержал ее Дмитрий Ульянов.

Вместо ответа Менжинский тоже спросил:

— А вам Глеб Иванович разве не сказал, по какому мы делу?

— Вы что же, хотите и на нас уплотнение жилищных фондов распространить? — спросила Анна Ильинична.

Менжинский кивнул:

— Именно так. Вы же знаете, что этот процесс идет по всей стране. И принято решение, что и государственные дачи настала пора уплотнять. Сюда будет подселена семья одного известного человека.

Глаза Дмитрия округлились от удивления, и он пробормотал:

— Куда сюда? Прямо в этот дом?

— Нет, не переживайте, в Северный флигель. С соседями вам будет даже повеселее, да и охрану значительно усилим, — попытался успокоить ленинское семейство Менжинский.

— А сколько их? И кто это? — поинтересовалась Крупская.

Менжинский ответил:

— Я прямо сейчас имена назвать не могу. Это пока государственная тайна. Но, не беспокойтесь. Люди известные. Уже скоро они будут здесь. Их совсем немного. Небольшая еврейская семья.

Глава 21

Крупская и Дмитрий Ульянов некоторое время после известия об уплотнении возмущались. Причем, Надежда Константиновна грозилась все выяснить завтра же у самого Сталина. Впрочем, никакой особенной агрессии семейство не проявляло. Все они были достаточно хорошо воспитанными людьми. Высказав чекистам свои претензии, они даже позвали их присоединиться к празднованию Нового года, но Менжинский и Бокий поблагодарили и отказались от предложения.

Вдвоем они вышли из усадьбы и направились к Северному флигелю, который как раз убирала целая бригада дворников, выметая пыль и моя полы. Несмотря на некоторое запустение, в комнатах флигеля сохранилась вся необходимая мебель, пусть и не такая роскошная, как в самой усадьбе. Так что для проживания помещения вполне были пригодны. Менжинский даже обратил внимание на большую волчью шкуру, распростертую на полу в одной из комнат в качестве коврика. Дворники, состоящие законспирированными сотрудниками ОГПУ, которым Глеб Бокий поручил уборку и которые с этого дня должны были постоянно патрулировать территорию и вести наблюдение под видом круглосуточной заботы о чистоте, уже прогрели внутреннее пространство здания, заранее затопив печи перед генеральной уборкой. Дворницкое дело все они тоже знали совсем неплохо, хотя каждый прошел войну, а то и две, отлично умея обращаться и с оружием. Каждый из них имел и табельный «Наган», спрятанный под зимней одеждой.

Вообще-то усадьба была оборудована достаточно хорошо. Имелась в ней и прямая телефонная связь с Москвой, и внутренний коммутатор, и своя котельная, и собственный водопровод с насосами и с утепленной водопроводной башней, и даже своя локальная канализация. А вся сантехника была импортной. В отличие от Южного флигеля, где постоянно проживала прислуга, Северный флигель считался гостевым. Но, поскольку это здание давно стояло закрытым, его зимой не отапливали до последнего момента, а водопровод, идущий к флигелю, был на зиму перекрыт. И теперь трудолюбивые дворники, которые не были обыкновенными дворниками, растопив обычные печи, возились еще и с трубами в подвале, надеясь поскорее подать во флигель воду.

Чтобы не дышать пылью, быстро все осмотрев внутри здания, подготавливаемого к переезду Троцкого, Менжинский, вышел на мороз вместе с Бокием. Они подошли к балюстраде смотровой площадки, откуда с холма, на котором стояла усадьба, было хорошо видно в прозрачном воздухе, как закат золотит далекие окраины Москвы. И Вячеслав сказал:

— А тут все не так уж и плохо, как я погляжу. Так что, Глебушка, предлагаю приступить к решающей фазе операции «Селезень» прямо завтра с утра. Не стоит ждать, пока слухи начнут расползаться.

Бокий тут же согласился, не преминув зачем-то упомянуть, что на территории Горок, прямо в лесопарке, окружающем усадьбу, находятся древние могильные холмы знатных воинов вятичей, которые, по его мнению, охраняют это место от всякой нечисти вместе со старыми дубами, которым много сотен лет. Впрочем, что еще можно услышать от человека, увлекающегося эзотерикой? Правда, курганы эти секретом и не были. Еще те, кто делал планировку при строительстве усадьбы, обратили на них внимание, проложив главную аллею мимо холмиков. И потому здесь дорожка в парк начиналась не от главного здания, а как раз со стороны Северного флигеля.

Бокий рассказал, что в этой местности существовало предание, будто бы первым владельцем имения был некий итальянский монах Сальватор, обладающий даром целительства. И он поселился в Горках еще при царе Иване III, потому что почувствовал какую-то особенную энергетику, которая помогала лечить людей. И исцелил он, якобы, даже самого царя. Поэтому и дали, мол, этому монаху прозвище «Спаситель», а потом царь утвердил для него фамилию Спасителев, наделив самого монаха и его потомков дворянством.

Слушать сказки Глеба Вячеславу всегда было интересно, но солнце уже почти зашло за горизонт. И скоро должна была опуститься на мир темнота. А дорога предстояла неблизкая. Потому, вынеся решение, Менжинский не стал задерживаться, а, дав Бокию последние необходимые распоряжения, пошел к машине, попросив водителя ехать обратно в Москву другим путем, по Каширскому шоссе. Вячеслав надеялся, что, может быть, дорожное покрытие там будет получше, и больная спина пострадает меньше.

Пока мы стояли рядом с балюстрадой, я, наслаждаясь закатным видом, открывающимся с холма, и слушая россказни Бокия о местах силы, пытался что-нибудь почувствовать, уловить какую-нибудь энергию, какой-то невидимый поток не то праны, не то маны, не то просто какой-нибудь магии. Я даже не знал, как это энергетическое явление называется, тем более не представлял, как оно ощущается. Но, что-то же должно было быть, раз Бокий утверждал, что место необыкновенное? Я же теперь целитель, значит, экстрасенс в какой-то мере? Или нет? Но, наверное, хреновый экстрасенс, раз ничего так и не почувствовал, кроме того, что дышится здесь получше, чем в городе. Но, такое и любой другой почувствует, целителем для этого быть точно не надо.

В сущности, за всю эту поездку я не высовывался, а лишь наблюдал, предоставив действовать личности Менжинского. Ведь я ничего почти не знал о семействе Ульяновых. Да и общаться с ними, конечно, у Вячеслава с его вежливой манерой разговора получалось гораздо лучше. Чего он хорошо умел, так это поддерживать общение в интеллигентской среде. Правда, когда поехали обратно, и он снова потянулся к своему портфелю за папиросой, я все-таки не удержался, сделав замечание:

— Не нужно сейчас курить, постарайся потерпеть, хотя бы, до конца поездки. Борись с собой. Нужно вырабатывать в этом отношении силу воли. Ты чекист, или кто?

— Как же ты надоел, шизофрения! — мысленно высказался Менжинский, но от портфеля руку все-таки убрал, причем, мне даже не потребовалось на этот раз наказывать руку судорогами, поскольку процесс уменьшения количества суточных затяжек пока шел успешно.

Каширское шоссе тоже не отличалось хорошим дорожным покрытием. Асфальт уже применяли давно, но вот его качество пока оставляло желать много лучшего. К тому же, снег снова пошел, быстро запорошив колдобины и сделав их незаметными в тускловатом свете фар. Никаких фонарей вдоль шоссе не имелось, а тут еще мотор «Паккарда» забарахлил внезапно, когда до городской окраины осталось совсем немного, какая-нибудь пара километров. Вскоре мотор и вовсе заглох, и автомобиль остановился.