1928 год: ликвидировать ликвидаторов

Глеб Бокий удивился:

— Что же случилось, Вяча? Еще совсем недавно, как я понимаю, ты полностью доверял ему.

Менжинский объяснил:

— Вскрылись некоторые факты о нем. Конкретизировать я пока не стану. Не люблю обвинять кого-либо без доказательств. Но, полное мое доверие к Генриху поколеблено. Потому и не хочу пока посвящать его в операцию «Селезень». В сущности, это вполне по правилам нашей конторы. Вспомни инструкции: ни один отдел не должен знать детали деятельности других отделов. Вот пусть Генрих и не знает.

Глеб Бокий возразил:

— Но, Ягода же все равно узнает. И тогда вопрос, почему он не был поставлен в известность, будет вынесен на заседание Коллегии. Получится новый скандал в нашем ведомстве.

Тут уже я сам твердо сказал, отодвинув личность Менжинского в сторонку:

— Наплевать! Я не желаю, чтобы кто-нибудь из окружения Ягоды предупредил Троцкого или его сторонников, либо еще как-то навредил. А Коллегия теперь состоится только в пятницу вечером, когда мы с тобой уже завершим все дело.

Бокий сказал прямо:

— Ягода затаит обиду, что столь важную операцию, санкционированную Сталиным, проводили без него. Я знаю, что Генрих очень не любит, если задевают его самолюбие. Он же, на самом деле, очень обидчивый человек. Вот, например, прошло уже столько времени с момента прошлого скандала с экспедицией в Шамбалу, а Ягода, также, как и Трилиссер, до сих пор общается со мной сквозь зубы. Едва здоровается. Показывает всем своим видом, что обиду затаил. А теперь и вовсе врага смертельного в его лице я могу нажить. Про Трилиссера и не говорю уже.

Глеб, похоже, колебался, не хотел нажить себе влиятельных врагов в конторе. А еще друг называется! И я собрался немного приоткрыть карты, сказав:

— Поверь мне, я не просто так все это затеял. Ягода пытается заменить меня собой, метит на мое место. Это уже всем очевидно. Даже тебе, как я вижу. Потому ты и боишься идти против него…

Глеб сверкнул глазами, перебив меня:

— Да, Генрих действительно рвется к власти, и он очень амбициозен. Только не обвиняй меня, пожалуйста, в трусости, Вяча! Я больше боюсь в этой ситуации за тебя, чем за себя. Я-то Ягоде, как раз, не слишком мешаю. А вот ты, в силу своей должности, способен мешать ему очень сильно. Однако, пока ты лоялен к нему, и он может использовать тебя совершенно спокойно, Генрих не причинит тебе вреда. Поскольку ты в этом лояльном состоянии ему очень удобен. За твоей спиной он может делать все, что пожелает, прикрываясь тобой вместо щита от более высокого начальства. Даже если ты начнешь артачиться потихоньку, Генрих все равно не станет совершать против тебя резких движений. Потому что удобства и выгоды, которые ты создаешь для него своим бездействием, все равно перевесят. Но, если ты попробуешь встать у него на дороге, то он сметет тебя. Ты только сейчас начинаешь понимать, насколько этот человек могущественный и опасный. А я все это про Генриха давно знаю. И давно я вижу, что ты противодействовать укреплению его влияния никак не собираешься…

Тут уже перебил я:

— А вот и не угадал, дружище! Я собираюсь противодействовать Генриху всеми силами! Говорю же тебе, что вскрыл новые факты про него. Осталось только собрать неопровержимые доказательства. Так что считай, что с сегодняшнего дня я встал на тропу аппаратной войны с Ягодой. А операция «Селезень», которую я сознательно решил проводить без его участия — это лишь первый пробный камень. И потому спрашиваю тебя прямо: на чьей стороне ты в этой войне будешь?

Глеб захлопал глазами, пробормотав:

— Ну, ты что же, Вяча, и мне уже не доверяешь? Я на твоей стороне, разумеется! Вот только боюсь, что на стороне Ягоды будут очень сильные союзники: Трилиссер и даже, скорее всего, сам Сталин. И мне не нравится ни тот, ни другой.

Я спросил:

— С Трилиссером мне понятно, что между вами черная кошка пробежала, а вот товарища Сталина ты с чего во враги записал?

Глеб ответил эмоционально:

— Меня Ленин в должности утвердил, а к Сталину я никакого отношения не имею! Не одобряю я его методы. Вижу я, Вяча, как он напролом к власти рвется. И мне кажется, что задумал он отстранить от управления страной всех, кто на самом деле революцию делали. Тех, кто всем сердцем верил в те самые идеалы, ради которых многие тысячи людей боролись, сражались и гибли. И сейчас главных из них, кто после смерти Ленина и Дзержинского, после всех интриг еще остался у рычагов управления и имеет влияние, Сталин хочет убрать, чтобы самостоятельно править всем! Он очень опасен, Вяча! Он хочет стать диктатором. А ты просто еще не понимаешь этого, потому что, наверное, даже и не задумывался о том, что происходит в последнее время внутри наших органов власти, какая беспощадная борьба идет. После того, как ты начал с подачи Сталина открыто выступать против оппозиции, я даже не хотел говорить с тобой на эту тему. Но сейчас ты меня вынудил высказаться. И запомни, Вяча, что на таких исполнительных людей, вроде нашего Генриха, или на слабохарактерных, вроде тебя, Сталин как раз и делает ставки. Ведь ему необходимы проводники собственной воли!

Бокий понял, что сболтнул лишнее, потупив взгляд. Он в тот момент считал, что уязвил Менжинского достаточно сильно. Но, поскольку на месте Вячеслава находился я, никакой обиды не последовало. И я только улыбнулся в усы, сказав ему:

— Ишь ты, как разоткровенничался, Глебушка! Теперь вижу, что ты по-прежнему мой настоящий друг и добра мне желаешь. Знаю я все, что происходит не хуже, чем ты. Может даже, побольше имею информации и лучшее представление о последствиях. Потому и начну противодействовать. Время пришло. Именно поэтому и стал я искать союзников. Рад, что ты выбрал мою сторону баррикад. Вот только резких движений пока делать нам нельзя, иначе подставиться можно по-глупому, не добившись никаких положительных изменений. Сперва все расклады понять нужно до конца, определиться, на кого можно рассчитывать в предстоящей борьбе. Только тогда в драку можно будет полезть по-настоящему. А пока с малого начнем. Провернем, для начала, операцию «Селезень» сами, без Ягоды и его ягодников.

Глава 16

Когда Бокий ушел, мне почему-то стало жалко себя. Впервые после подселения в тело Менжинского, я отчетливо осознал, что действительно умер. И что тот прежний мир двадцать первого века для меня исчез навсегда. Меня больше не было для дочери, для внука, для зятя. Для них я стал покойником, которого надо не только оплакивать, но и хоронить, что принесет им множество грустных хлопот и немалые денежные расходы. А какое наследство я им оставил? Дачный домик на небольшом участке, набитый старыми вещами? И это все, что я нажил за свою службу, потому что старался оставаться честным и не брать взяток даже тогда, когда многие другие, кого я раньше считал очень уважаемыми людьми верными профессиональному долгу, их стали брать. У меня и прозвище было такое на службе: Неподкупный.

В последние годы перед увольнением на пенсию коллеги считали меня юродивым дурачком и крутили пальцами у висков, глядя мне в след. Но, я остался честным служакой до самой отставки. И мне упрекнуть себя не в чем, не стыдно мне за свое прошлое перед самим собой. Правда из-за того, что не демонстрировал постоянного одобрения начальству, погоны подполковника на своих плечах я так и не увидел. А майорская пенсия получилась не слишком большой. Но на даче, годной для круглогодичного проживания, где уже имелось к тому времени все необходимое, существовать на эти деньги было вполне возможно.

Квартиру в городе пришлось оставить дочке, когда она вышла замуж за приезжего. Жена, конечно, была недовольна, ругалась, нервничала. Но все напрасно. Дочку переубедить не получилось. Не зря говорят, что любовь зла. От всей этой нервотрепки умерла моя супруга раньше времени, в шестьдесят семь, от того, что тромб неожиданно оторвался. Я уже три года вдовцом был, когда это неожиданное происшествие с переселением души со мной приключилось.

Конечно, я успокаивал себя тем, что кто-то там в высших сферах решил дать мне второй шанс, руководствуясь какими-то собственными мотивами, которые оставались недоступны моему пониманию. И теперь, можно сказать, преуспел я в своей карьере служивого человека после смерти очень даже неплохо. Ведь далеко не каждому майору уголовного розыска, да еще и отставнику, доводится столь стремительно дослужиться до подобной начальственной должности, которую занимал Менжинский. А мне вот довелось, повезло. Правда, пришлось для этого сначала умереть.

Впрочем, все имеет свою цену. Хоть это и прошлое время, но должность-то какая! Вот только теперь я осознавал и то, что в новой моей жизни и на этой важной должности легко не будет. Да и сущность самого Менжинского никуда не делась. Так и придется, видимо, жить с раздвоением личности. Вот и сейчас Вячеслав скребся и зудел где-то в глубине черепной коробки, просясь обратно на свое место и упрекая меня:

— Ну что, вторая личность? Высказался Бокию? И как теперь прикажешь играть дальше с открытыми картами?

— А ты что же, и Глебу не доверяешь, получается? — спросил я.

— С чего бы мне слишком доверять человеку, в руках у которого находится компромат на меня? — ответил он вопросом на вопрос.

— А тебе не кажется, что если бы он хотел навредить, то навредил бы уже за это время? — задал и я вопрос.

— Так повода у Глеба не было. Я же никак не мешал ему ни в чем, да и не втягивал его ни в какие серьезные дела. А сейчас повод у него появился. Так что не исключаю, что возьмет Бокий, да и переметнется к тому же Ягоде. Кто же его знает? Друг он, вроде бы. Но, в нашем деле, если хочешь знать, верных друзей почти никогда не бывает. А если Генрих заполучит этот компромат, то вся жизнь моя, ну и твоя заодно, сразу под откос полетит, — сказал Вячеслав.

— Ну, почему же ты так не уверен в Глебе? — спросил я.

Он ответил:

— Так у него кличка знаешь какая? Глеб Боком. И не просто так к нему такое прозвище прилипло, а потому что многим его дружба боком выходила. И, если бы он по-настоящему искренним другом был, то отдал бы уже давно мне все эти материалы по «Дачной коммуне». Но, не отдает же, гад, а у себя держит!

Я попытался успокоить Вячеслава:

— Может, Глеб так же и про тебя думает, что вдруг, воспользовавшись своим положением, подвинешь ты его с должности по наущению Ягоды или Трилиссера. Вот и держит Бокий у себя компромат для подстраховки на такой крайний случай.

В этот момент в кабинет вошла Эльза. Эта ее манера входить к руководителю совершенно без стука, меня раздражала. Но, Менжинский, кажется, совсем не считал поведение своей секретарши бестактным, учитывая близкие отношения. Она, фактически, выполняла для Вячеслава обязанности жены на работе. Не просто была любовницей, а старательно заботилась о нем, пытаясь сделать его рабочее время комфортнее. И она даже готова была рисковать жизнью, чтобы защитить его в любой момент, если потребуется. Видимо, эта не слишком молодая, но все еще привлекательная женщина, несмотря на всю свою внешнюю черствость, больше свойственную солдату в юбке, чем обыкновенной секретарше, чувствовала по отношению к начальнику не только похоть, но и определенную нежность. Я же пока не собирался портить отношения между ними, потому снова деликатно отполз в сторонку, предоставив возможность действовать самому Менжинскому. Едва получив от меня свободу, он сразу же полез рукой Эльзе под юбку. Но, она на этот раз отстранилась, коротко сказав:

— Сейчас не время. Должен прийти Алексеев с докладом.

И действительно, только Эльза унесла поднос с чайными принадлежностями, как появился начальник Информационного отдела, ИНФО ОГПУ. Этот отдел не просто подготавливал информационные сообщения. Он был призван следить за настроениями в обществе и для этого имел собственную сеть осведомителей во многих сферах общественной жизни: на промышленных и транспортных предприятиях, в столовых, в сберегательных кассах, в торговых сетях, в профсоюзных конторах, на складах, в учебных заведениях, в культурных и научных учреждениях, в больницах, в поликлиниках и в иных местах, предназначенных для работы и обслуживания населения. Сотрудники отдела, замаскированные под обыкновенных советских граждан и внедренные повсюду, вели бурную деятельность по выявлению политических настроений трудящихся масс и иных жителей большой страны, вроде разбогатевших нэпманов, которым уже не нужно было самим трудиться, или ученой интеллигенции, в среде которой ходили антисоветские настроения.

Задачи сотрудников ИНФО состояли в том, чтобы вовремя раскрывать и ликвидировать террористические группы, подготавливаемые врагами революции, а также вовремя обнаруживать антисоветские и антипартийные подпольные организации, чтобы пресекать их деятельность до того, как они успеют нанести вред. Именно этому отделу был передан надзор над религией и подчинялась вся советская цензура газет, журналов, книг, кино и театров. А полномочия были такими, что сотрудники ИНФО имели право вскрывать любые письма и посылки на любой почте, чтобы проверить их содержимое. Отдел имел свои отделения по всей стране. Не только в крупных городах, но и в сельской местности.

Начальником отдела служил тридцатипятилетний Николай Алексеев. Все знали, что являлся он бывшим анархистом, перебежавшим на сторону большевиков во время гражданской войны. Менжинский не слишком доверял этому человеку, за которым, как он знал, тщательно наблюдал и Трилиссер, подослав к Алексееву своего агента в качестве заместителя. Но, несмотря на все подозрения Трилиссера, что может этот Алексеев работать на иностранную разведку, пока это не было доказано, и докладывать ему Менжинскому, конечно, никто не мог запретить. Тем более, что существовал в ОГПУ неписанный внутренний регламент, когда и кто приходит на доклад к Председателю. И сейчас настала очередь Алексеева.

Посмотрев на него глазами Вячеслава через очки, я вспомнил одну деталь, которую где-то вычитал в своей прошлой жизни. Именно этот человек в тридцатом году возглавит операцию по раскулачиванию в Центрально-Черноземной области, в результате чего пострадают сотни тысяч человек. Большая часть из них будет выселена в Сибирь и на Север, но многих и расстреляют. Его бы тоже ликвидировать надо. Но, до него ли сейчас, когда такие разборки на самом верху намечаются в самое ближайшее время? Между тем, поздоровавшись с Менжинским, Алексеев начал зачитывать из своей папки:

— В настоящий момент больше всего беспокойства вызывают праздничные настроения народных масс. Несмотря на то, что любые торжества по случаю наступления Нового года или Рождества отменены, большинство трудящихся сосредоточили все свои помыслы на их праздновании. В домах, квартирах и комнатах во всех крупных городах и даже в сельской местности они устанавливают рождественские елки, вешают на них украшения и рассказывают детям небылицы про Деда Мороза и Снегурочку. Правда, на праздничных елках звезду все чаще устанавливают красного цвета, а гирлянды делают из красных флажков. Ради того, чтобы добыть елку, люди идут на преступления, вырубают деревья не только в лесах, прилегающих к крупным городам, но даже в парках и скверах.

Из магазинов скуплены не только все запасы вино-водочной продукции, но и почти все запасы продовольствия, а также детские игрушки. Создан такой ажиотаж, что ко многим торговым точкам отмечаются огромные очереди. А на рынках спекулянты взвинтили цены в два раза. Все места, где демонстрируются кинофильмы, в эти дни тоже переполнены. Особенной популярностью пользуются иностранные произведения кинематографа. На этом фоне заметно снизилась популярность фильмов с революционным содержанием. В разговорах между гражданами наши сотрудники, кроме праздничной тематики, отмечают повышенный интерес к троцкистам, особенно это стало заметно после решений съезда партии. Отмечается гражданами и рост цен на продовольственные товары, что способствует развитию настроений недовольства.

В последние дни декабря и в первые дни января по причине праздников, которые люди празднуют подпольно, фиксируется повсеместное снижение производительности труда. Доходит и до того, что на некоторых предприятиях рабочие придумали устроить себе некие «каникулы». Прогулы в этот период сильно участились в сравнении с тем же периодом прошлого года. На улицах повсеместно резко увеличилось количество пьяных граждан. А городские библиотеки и избы-читальни на селе, наоборот, опустели. По причинам праздничного пьянства сильно выросло количество драк и поножовщины. Милиция принимает меры.

За последние три месяца нашим отделом также выявлены: три кулацкие организации; три контрреволюционные группы в городах среди студентов; две контрреволюционные организации на селе; четыре троцкистких кружка в среде интеллигенции, одна террористическая политическая организация бывших петлюровцев. Сейчас продолжаем работу по дальнейшему выявлению антисоветских политических группировок на селе. Нашим отделом обнаружены и арестованы активисты из Трудовой народной соцпартии; из «Крестьянской России»; из «Крестьянской партии», а также пресечена деятельность активистов из Украинской партии социалистов-революционеров; Украинской партии социал-демократов; Украинской партии социалистов-федералистов; Белорусских национал-демократов; Белорусских социалистов-революционеров. Также проводим большую работу по выявлению антисоветских элементов среди легальных верующих. Продолжаем и борьбу с сектантством…

Говорил Алексеев долго и нудно, потом еще зачитывал цифры. А когда закончил, Менжинский, да и я вместе с ним, начал подумывать об обеде. Тут раздался телефонный звонок. И Глеб Бокий доложил, что уже находится на даче в Горках. Он уже начал действовать.

Глава 17

Но, Менжинский недовольно пробурчал в трубку:

— Вот черт! Ты ничего лучше не придумал? На что нам этот объект, где умер Ленин? Да и не подходит эта усадьба, потому что там до сих пор проживает с семьей Дмитрий Ильич Ульянов, брат вождя. И как ты представляешь определить туда нашего клиента? Неужели так сложно подобрать другую дачу, где никого нет?

Но, Бокий возразил:

— Не кипятись, Вяча. Мне удалось согласовать вопрос с комендантом Кремля Рудольфом Петерсоном. Ведь все правительственные дачи находятся на контроле его кремлевской комендатуры. А сам Рудик Петерсон у меня на крючке еще с тех памятных вечеров нашей «Дачной коммуны». Я думал немного надавить, но не пришлось. Оказывается, Сталин уже дал ему прямое указание посодействовать нам в подборе подходящего объекта, и сам, вроде бы, на эти Горки намекнул. Так вот, Рудик и обрадовался. Теперь он утверждает даже, что по поводу выделения нам именно Горок получен устный приказ Сталина. Но, я думаю, дело немного в другом. Петерсон немного лукавит. Мне известно, что он давно конфликтует с ленинским братом, пытаясь его переселить из Горок в московскую квартиру, чтобы сделать в Горках музей Ленина. Но, Дима Ульянов упирается, жалуется всем, кому может, на давление со стороны Петерсона, и не собирается съезжать. А дача эта слишком большая, чтобы размещаться там одной семье. Ведь Дима, хоть и брат вождя мирового пролетариата, но сам же не вождь, чтобы эдакими хоромами за государственный счет пользоваться, а всего лишь врач Санупра Кремля. Вот и рад Рудик Петерсон воспользоваться оказией, чтобы нашими руками подвинуть Ульянова во флигель, хотя бы.

— Как-то это все… — начал Менжинский следующую фразу, но не закончил ее, потому что в этот момент я перехватил управление телом, сказав то, что давно хотел сказать:

— И вообще, я считаю подобные разговоры по телефону опасными, хоть и уверял меня Трилиссер, что все у него под контролем, и подслушать, якобы, никто не сможет. Потому дальнейшие действия обсудим при встрече.

Но, Бокий не удивился перемене тона собеседника, проговорив:

— Так приезжай сам, Вяча, заодно объект на месте посмотришь. Что тебе мешает?

Я согласился:

— Ладно. Приеду ближе к вечеру. А ты, чтобы время не терять, начинай тогда там мероприятия. Распорядись, пусть твои сотрудники подготавливают все там, как полагается. Вот только во флигель мы поселим не брата Ленина, а нашего клиента. И Дима Ульянов сам от такого нового соседства, надеюсь, сбежит.

Опустив телефонную трубку на рычаг, я решил, что надо бы сходить на обед пораньше, чтобы не встретить опять в столовой Генриха Ягоду. Впрочем, только подумал о нем, как дверь в кабинет распахнулась, и первый зампред сам влетел в кабинет без всякого приглашения, словно бы он пришел к себе домой. Он, по-видимому, так привык всем здесь распоряжаться, что обнаглел уже окончательно. Но, отповеди он не ожидал. А я вновь воспользовался своим новым навыком целителя, разогнав кровь и послав энергию в больные места, после чего, почувствовав себя значительно лучше, решительно встал ему навстречу и, нависая над Генрихом в силу своего более высокого роста, проговорил достаточно грозно, вопреки слащавой вежливости Менжинского, сразу перейдя на «ты» и назвав его настоящим именем:

— Тебя что, Енох Гершенович, мама в детстве вежливости не учила? Почему без стука к начальству врываешься? Что за привычка такая мерзкая?

Он потупился, опустив глаза, пробормотал невнятно:

— Я списки расстрельные на подпись принес.

— Ты должен был сначала моей секретарше об этом доложить и сидеть в приемной, пока она не доложит мне, а я не соизволю тебя пригласить. А ты же, братец Енох, обнаглел просто. Пользуешься тем, что я болен был в последнее время и еле шевелился? Так вот, считай, что я выздоровел. И с этого момента приказываю соблюдать правила подчиненности.

К моему удивлению, Ягода пошел на попятную:

— Простите, Вячеслав Рудольфович, такое с моей стороны больше не повторится.

Но, я еще поворчал, усаживаясь обратно в свое кожаное кресло:

— Ты что же думаешь, если я не делаю тебе замечаний по поводу бестактностей и вежливо общаюсь с тобой, то все тебе с рук сойдет? Но ты не учитываешь, Генрих, что мое терпение не бесконечно.

Ягода смотрел на меня с удивленным выражением лица, так, словно бы видел впервые. Судя по всему, моя отповедь подействовала. И он проговорил извиняющимся тоном, даже заискивающе:

— Я все понял, Вячеслав Рудольфович, посмотрите, пожалуйста, расстрельные списки. Вы должны завизировать…

Я сказал резко:

— Давай сюда бумаги. И папки с делами мне по каждому фигуранту будь любезен предоставить. С курьером пришлешь. Пока не будет папок с делами, не будет и подписей. В каждое дело теперь буду вникать лично, а списками подписывать высшую меру больше не собираюсь. Это понятно? А чего и кому я должен, я сам решу.

Когда Ягода покинул кабинет, тут же начал вопить из своего угла в подсознании сам Менжинский:

— Зачем ты так с ним? Генрих же очень злопамятный тип! Он может любую гадость сделать.

— А для чего же держать такого заместителя, чтобы его бояться? — сказал я мысленно Вячеславу.

Он ответил вопросом на вопрос:

— А куда от него денешься, если сам Сталин за ним стоит и всю его деятельность одобряет?

— Если деться от Ягоды никуда не получается, значит, придется деть куда-нибудь его самого, — послал я мысль Вячеславу.

— Что ты задумал, шизофрения? На что ты нас толкаешь? На преступление? — вопил Менжинский в глубине черепа.

— Собираюсь ликвидировать Ягоду, пока он не ликвидировал нас, — честно признался я.

Менжинский заметил:

— Тогда, тем более, нельзя с ним так разговаривать, а то спугнешь. Не боишься, что почувствует Генрих подвох и первым меры примет?

— Волков бояться — в лес не ходить, — бросил я Вячеславу.

— Ягода сам, конечно, не нападет, но подослать может кого-нибудь. И нам нужно, хотя бы, охрану усилить, — внес он здравое предложение. Видимо, чувство самосохранения все-таки наконец-то проснулось в нем, хоть и с опозданием.

— Я как раз собирался распорядиться по подчиненности, чтобы организовали пост в нашем подъезде, — сказал я.

Но, Менжинский предупредил:

— Такое не по официальным каналам лучше организовывать, а через надежных людей.

— А у тебя есть такие люди? — спросил я прямо.

Он ответил в своей манере, вопросом:

— Хочешь, я прямо сейчас позвоню одному из них?

— Хочу, — подтвердил я и отодвинулся в сторону, снова предоставив ему контроль над телом.

Менжинский поднял телефонную трубку и позвонил Карлу Паукеру, который занимал должность начальника личной охраны Сталина. Фактически, этот Паукер организовал заново всю эту службу, используя свои обширные возможности начальника оперативного отдела ОГПУ. Ведь он продолжал числиться и на этой должности. В подчинении у Паукера находился большой коллектив специалистов наружного наблюдения и оперативников, а также специальные комендантские отряды особого назначения. С их помощью чекисты и производили все необходимые действия: слежку, задержания подозрительных, обыски и аресты. Охрана тюремного здания, скрытого от посторонних глаз за фасадом на Лубянке, тоже поручалась сотрудникам этого отдела. Занимались подчиненные Паукера и допросами задержанных и даже расстрелами. Но, сам Паукер был сильно обязан Менжинскому своим положением.

Карл Паукер, родившийся в 1893 году в Лемберге, происходил из еврейской семьи и был потомственным парикмахером. Образование его ограничилось четырьмя классами начального училища. Что удивительно, в Первую мировую войну он призвался рядовым в армию Австро-Венгрии и воевал против России. Но, попав в русский плен весной 1915 года, он оказался в лагере для военнопленных в Туркестане, а после Февральской революции 1917-го остался в Самарканде, где снова работал парикмахером, подрабатывая еще и портным.

Как только большевики пришли к власти, Паукер тут же записался в партию и быстро поднялся по карьерной лестнице. В 1918 году он уже сделался заместителем коменданта Самаркандской области, через год стал зампредом революционного трибунала, а в 1919-м был уже начальником секретно-оперативного отдела ЧК Самарканда. В 1920-м Паукера направили на курсы комсостава, после чего он получил назначение начальником политотдела в 46-ю стрелковую дивизию РККА. А в конце года его взяли в Иностранный отдел ВЧК. Стремительный карьерный рост Паукера продолжался и дальше: в 1922 году он сделался заместителем начальника Оперативного отдела ОГПУ, а через год стал уже и начальником этого отдела.

И именно это стремительное продвижение в системе ВЧК-ОГПУ Паукеру обеспечил Менжинский, которому были необходимы люди, преданные лично ему. Заметив Паукера, когда он еще занимал очень скромную должность рядового оперативника в Иностранном отделе ВЧК, Менжинский взял его к себе личным помощником, который еще выполнял обязанности парикмахера. А для Менжинского, который любил покрасоваться перед женщинами, ухоженная внешность и хорошая прическа имели в то время очень важное значение. И, конечно, талант парикмахера он оценил в полной мере, очень сильно продвинув Паукера по службе. Так и затесался Карл Паукер среди больших начальников. А в 1924 году, после смерти Ленина, Менжинский порекомендовал Паукера Сталину, как человека, способного организовать и возглавить личную охрану.

Как ни странно, но Иосифу Виссарионовичу Карл Паукер сразу понравился. Будучи человеком энергичным, Карл обладал завидной работоспособностью, был общительным, не боялся шутить, не стеснялся рассказывать Сталину анекдоты, и даже не гнушался прихвастнуть, что, мол, до призыва в армию работал сценическим парикмахером в театрах Будапешта и стриг самых знаменитых на тот момент артистов не только Австро-Венгрии, но и всей Европы. И вскоре его за глаза уже называли шутом Сталина. Но, бестолковым Карл отнюдь не был. Проявив способности к порученному делу, Паукер создал под кураторством Менжинского для Генерального секретаря серьезную систему охраны, куда входило несколько тысяч сотрудников и даже воинские части особого назначения. Вскоре эта специальная охранная служба, выросшая из оперативного отдела ОГПУ, отвечала не только за безопасность Сталина, но и охраняла всех остальных членов Политбюро. А Иосиф Виссарионович настолько привык к самому Паукеру, что стал считать его своим доверенным лицом, ведь брил и подстригал его именно Паукер лично, а ни какой-то другой посторонний парикмахер. Другому бы Сталин не доверил мелькать у себя перед носом с острыми ножницами в руках, а то и с опасной бритвой. Но, даже пользуясь огромным доверием Сталина, Карл Паукер не забывал регулярно отчитываться перед Менжинским. Он хорошо помнил, кому был обязан всем, да и компромат на него у Менжинского имелся.

Глава 18