1928 год: ликвидировать ликвидаторов

— Я хочу попросить вас поднять все материалы на моего первого заместителя. Особенно меня интересует его партийный стаж. Есть подозрения, что товарищ Ягода его себе приписал.

А я в это время внимательно осматривался, шаря глазами Вячеслава по помещению, пока не до конца понимая, могут ли быть в этом кабинете скрытые микрофоны? Звукозаписывающая техника массово распространилась на полтора десятилетия позже, но это не означало, что ее уже не имелось у профессионалов. Другое дело, что скрытно рассовать те большие микрофоны, которые применялись в 1928 году, было несколько проблематично. Да и чувствительность их оставляла желать лучшего. И все-таки, не мог ли Генрих Ягода установить прослушку? То, что специально не проверили помещение на наличие подобных устройств перед такой важной беседой, заставляло нервничать.

Глава 6

Менжинский уже хотел сказать товарищу Москвину: «Идите работайте». Но я вовремя сумел перехватить управление голосовыми связками и поставил вопрос ребром устами Вячеслава:

— Поскольку вы занимаетесь разведкой и контрразведкой, то хотелось бы услышать ваше мнение по поводу технических возможностей прослушки вражеской агентурой наших начальственных кабинетов. Например, моего. Нет ли тут скрытых микрофонов?

Москвин посмотрел удивленно поверх очков, но ответил достаточно подробно:

— Не беспокойтесь, Вячеслав Рудольфович, мои сотрудники из отдела секретной спецтехники регулярно проверяют на наличие подобных устройств все здание. Не реже одного раза в месяц. А что касается разговоров по телефонам, то уверяю вас, что на нашем коммутаторе сидят только самые проверенные телефонистки. Кабели применяются бронированные, в металлической оплетке. К тому же, есть приборы, которые дают знать, если кто-то пытается подключиться к защищаемой телефонной линии. На основных телефонных станциях постоянно не только дежурит вооруженная охрана, но и находятся наши агенты, внедренные под легендами инженеров и техников, а все главные кабельные люки нашей проводной связи ОГПУ располагаются в зонах круглосуточного патрулирования милицейских нарядов, которым нами даны соответствующие указания на случай попыток проникновения вражеских лазутчиков в кабельные колодцы. Так что подключение иностранных шпионов к телефонным сетям нашего ведомства практически исключено.

— Но, есть же и компактные подслушивающие устройства, вполне автономные, которым совсем не обязательна телефонная сеть для работы. Разве не так? — спросил я, торжествуя, что на этот раз смог полностью парализовать на какое-то время личность самого Менжинского и свободно говорить за него.

Москвин кивнул:

— Разумеется, в Европе еще до мировой войны начали применяться детективные диктографы. В Германии и в Великобритании сейчас разрабатываются автономные микрофоны, предназначенные для прослушки по радиоканалу, которые получают питание от электрической сети. Но, уверяю вас, они не настолько маленькие, чтобы мои сотрудники не нашли их. Мы применяем эффективные методы обнаружения подобных подслушивающих устройств. Уж поверьте.

— Но и наши сотрудники тоже всеми этими техническими возможностями пользуются для наблюдения за противником. Не так ли? — уточнил я.

— Точно так, применяем все доступные методы для выявления врагов советской власти. И для разведки, разумеется. Вот только оборудование приходится использовать иностранное. Нашего отечественного пока в этой сфере немного. Талантливых разработчиков специального оборудования у нас не хватает.

Вспомнив кое-что, я выдал то, что могло бы подтолкнуть прогресс в деле прослушки:

— А как же, например, Лев Сергеевич Термен, который изобрел электромузыкальный «Терменвокс»? Еще он, кажется, разработал оригинальную охранную сигнализацию с емкостными датчиками объема и даже метод передачи изображения. Надо его обязательно к работе над подслушивающими устройствами привлечь.

На самом деле, я просто вспомнил какую-то заметку, что этот талантливый ученый сделал такое подслушивающее устройство, которое успешно запрятали в деревянный подарок американскому послу. И американские спецслужбы сумели найти этот «жучок», который не требовал электропитания и приводился в действие микроволновым излучением дистанционно из обычного автомобиля, лишь через несколько лет, да и то по наводке нашего же предателя-перебежчика. Правда, дело было уже после Великой Отечественной. А чего, собственно, ждать?

Москвин сказал:

— Будет сделано, Вячеслав Рудольфович. Привлечем к работе над прослушивающей аппаратурой Льва Сергеевича. А я вот как раз хотел вам по этой теме докладывать. Про связь в Германии мы кое-что раскопали. Вернее, именно про организацию немцами государственной системы прослушки. Они там всю свою страну прослушивать собираются. Нашей агентурой установлено, что немецкое правительство, используя опыт мировой войны, организовывает станции перехвата телефонных и телеграфных сообщений, а также радиопередач. Они оборудуют стационарные посты прослушивания во всех районах Берлина, оснащенные специальными коммутаторами, с помощью которых можно прослушивать и записывать любой телефонный разговор незаметно для абонентов. И это позволяет им, например, успешно перехватывать информацию не только между иностранными представительствами, но и телефонные разговоры внутри них. Также достоверно установлено, что подобные станции слежения за сообщениями связи организованы в Кельне, в Гамбурге, в Кенигсберге и в Мюнхене.

У меня было, что сказать по немецкой теме. И я сказал:

— Михаил Александрович, раз уж зашла у нас речь про Германию, то хочу поручить вашему Иностранному отделу ликвидацию лидера немецких национал-социалистов Адольфа Гитлера. Подумайте, как это можно осуществить и представьте мне план операции в кратчайшие сроки.

Едва Москвин-Трилиссер покинул кабинет, как очухался сам Менжинский. Первым делом он дрожащими руками потянулся к очкам. Снова снял их и нервно тер платком. А в это время мысленно ругал меня всеми словами:

— Это что же такое происходит, проклятая шизофрения? Что за ступор такой ты мне устроил, чертов инстинкт самосохранения, или как тебя там? Какого рожна распоряжения даешь сотрудникам от моего имени?

— Во-первых, я все делаю для твоей же пользы. Во-вторых, сам ты не знаешь того, что знаю я, и не понимаешь, что ситуация настолько серьезна, что требует действовать на опережение. А промедление — смерти подобно, — парировал я.

— Вот не думал, что такая ужасная душевная болезнь на меня навалится! Ты, что же, шизофрения, уже вместо меня в моей голове руководить удумала помимо моей воли? Если я согласился с твоими доводами, чтобы проверить Генриха Ягоду, на всякий случай, то это вовсе не значит, что я согласен и с твоей безумной идеей поручить Трилиссеру ликвидацию какого-то немца, еще и политического деятеля. Да ведь такое потянет за собой международный скандал и испортит отношения между Германией и Советским Союзом, кое-как налаженные с таким трудом! Ты хоть понимаешь, что отдавать такие немыслимые распоряжения не просто безответственно, а даже преступно? Это же сумасшествие какое-то! Сейчас все отменю!

И рука Менжинского потянулась к телефону. Но, я был начеку, вовремя послав в нашу правую руку такие судороги, что Вячеслав закряхтел и вынужденно начал растирать ее левой. Я же пытался его убедить в собственной правоте:

— Пойми уже, наконец, что я не просто твоя шизофрения, паранойя или инстинкт самосохранения, я — это твое подсознание, голос твоего глубинного разума, подкорки твоего головного мозга, если так понятнее. И во мне скрыто много такой информации, которая не попадает непосредственно в нейроны, оставаясь в моем информационном хранилище. Считай, что в тебе проснулись скрытые возможности твоего собственного мозга, которые раньше оставались недоступными твоему сознанию. Потому ты и не знаешь многое из того, что знаю я, подсознание. И ради нашей защиты я иногда могу взять управление организмом на себя, как в этом случае. Потому что я точно знаю, что тот немец Адольф Гитлер — самая опасная тварь, которую следует немедленно ликвидировать. Если этого не сделать, то из-за его амбиций погибнут десятки миллионов людей. Поскольку именно он развяжет Вторую мировую войну. Называй это даром предвидения, если хочешь.

И он почти сдался, мысленно проговорив:

— Ладно, пусть это распоряжение остается. Если отменю его прямо сейчас, то буду выглядеть очень глупо в глазах заместителя. В конце концов, план подобной операции никакой Трилиссер за один день не накидает. Тут надо изучать объект весьма тщательно. Политических деятелей подобного уровня всегда очень неплохо охраняют. А пока Меер задействует своих агентов, соберет информацию и подготовится, я тоже постараюсь изучить вопрос. Тогда и решим, прав ли ты, голос подсознания, или нет. Если выяснится, что этот Гитлер не представляет угрозы, то операцию отменю.

Так мы с Менжинским и решили. Но, я все равно оставлял за собой право перехватить контроль, если что-то пойдет не по-моему. Только промолчал об этом, чтобы не нервировать лишний раз нездоровый общий организм. После очередного спора внутри нашего черепа установилось определенное согласие сознательного с бессознательным. И вдруг Вячеслав мысленно поднял новую тему:

— Надо бы насчет всей этой несуразицы в голове посоветоваться с врачами. А то совсем уж не нравятся мне эти неожиданные судороги, да и вообще, словно бы, на самом деле, что-то происходит с телом помимо моей воли. Интересно, что скажут специалисты?

— Скажут, что у тебя, дружище, развилась шизофрения с характерными симптомами раздвоения личности и с внутренним диалогом. Сразу снимут с должности и определят нас с тобой в желтый дом до конца дней. Да еще и под строгим надзором, как носителя государственных секретов. А то и просто ликвидируют по-тихому. Устроят какую-нибудь автомобильную аварию, а в газетах напишут, мол, произошел с товарищем Менжинским несчастный случай, скорбим всей страной. И товарищ Ягода будет осчастливлен раньше времени, сев в это самое кресло, где сейчас лежит твоя задница. Ты и правда этого хочешь вместо того, чтобы наслаждаться своим высоким служебным положением, любить молодую жену и растить маленького сына? — припугнул я его.

А он снова возмутился:

— И что же это получается? Даже за медицинской помощью обратиться нельзя! Мне что, теперь жить придется всю жизнь с посторонним голосом в голове? И ладно бы, если бы был просто голос, а то уже и целая личность посторонняя возникла внутри! Нет, никогда не подумал бы, что могу настолько свихнуться!

— Да успокойся уже! Я же говорю, что плохого не сделаю и не посоветую. Слушайся меня, и все будет нормально. Прорвемся. Зато гарантирую, что теперь тебе никогда скучно не будет, — сказал я и затих.

Менжинский снова надел очки и наконец-то переключился на что-то другое. Из стопки недочитанной иностранной прессы он вынул немецкую «Иллюстрированную рабочую газету» («Arbeiter Illustrierte Zeitung») и сразу увидел там на первой полосе того самого Адольфа в довольно карикатурном виде, словно на рентгене, с желудком, наполненным большими монетами. Это привлекло внимание Вячеслава. Менжинский на какое-то время погрузился в чтение статьи, где речь как раз шла о росте влияния этого немецкого политика и о политических взглядах Адольфа. Ведь он, похоже, был просто помешан на том, что в начале двадцать первого века назвали конспирологией. Всюду вождю немецких национал-социалистов виделся ужасный международный еврейский заговор. Его просто преследовала навязчивая идея, что еврейские капиталисты и еврейский большевизм не только угрожают Германии, а стремятся к мировому господству, хотя, на самом деле, к мировому господству стремился он сам.

Прочитав статейку в немецкой газетенке, Менжинский мысленно произнес:

— А может быть, моя шизофрения не так уж и неправа? Посмотрим. Надо бы тщательнее изучить влияние этого субъекта на немецкую политику.

Глава 7

Внезапно дверь открылась. И в кабинет вошла темноволосая худощавая моложавая женщина в зеленом платье, в черном мужском пиджаке и в черных начищенных до блеска сапогах, больше похожих на офицерские, чем на женские. В руках она держала стопку каких-то бумаг. Спросила уже с порога:

— К вам можно, Вячеслав Рудольфович?

— Проходите, Эльза, — кивнул Менжинский своей секретарше, откладывая газету в сторону.

У Дзержинского секретарем служил мужчина, но, после смерти первого главного чекиста в конторе произошли некоторые кадровые перестановки. И в последнее время должность личного секретаря председателя ОГПУ занимала эта женщина. Биография у Эльзы имелась весьма специфическая. И я быстро просматривал воспоминания Вячеслава относительно нее.

Женщина незамужняя, детей нет. Родилась в 1891 году в Лифляндской губернии. Ее отец и мать из хуторских крестьян-единоличников. Семья не считалась бедной, во всяком случае, старшая дочь успешно окончила народное училище. Конечно, Эльза получила не слишком хорошее образование, но грамоту она все-таки освоила, к тому же, кроме родного латышского и русского, владела эстонским, а также польским и немецким языками. В партию девушка вступила в возрасте пятнадцати лет в Риге. За активное участие в революционных событиях она была арестована и провела в тюрьме несколько месяцев.

До 1915 года Эльза состояла под надзором полиции. Потом устроилась на завод в Петрограде учетчицей. В 1917-м принимала участие в штурме Зимнего дворца. В 1918 году по партийной линии назначена во Всероссийскую коллегию военных комиссаров, комиссаром Особого отряда. На службе в Особом отделе ВЧК состоит с 1919 года. В 1920-м ее назначили начальником Административно-организационного отдела Юго-Западного фронта. С 1922 года она получила должность заместителя начальника Подольской ГубЧК. В 1925-м возвращена в Центральный аппарат на должность помощника начальника Информационного отдела. А на должности личного секретаря самого Председателя ОГПУ эта Эльза служит не так давно, всего несколько месяцев.

До того, как попасть на нынешнюю кабинетную должность, женщина прошла суровый боевой путь. Во время гражданской войны она, как комиссар Особого отряда, лично руководила конфискацией продовольствия у крестьян и проводила карательные рейды против белых и против махновцев, а также занималась фильтрационными мероприятиями после освобождения населенных пунктов от врагов революции Красной Армией. В личном деле содержалась информация, что Эльза умела метко стрелять из револьвера Нагана и из пистолета Маузера, и лично пристрелила, находясь на службе, нескольких белогвардейцев.

Боевые товарищи характеризовали ее, как бесстрашную, умную и хитрую чекистку. Но вот порядочность этой опасной и беспощадной женщины в личных отношениях была под большим вопросом. Столь стремительную карьеру она сделала еще и потому, что имела свойство близко сходиться со своими непосредственными начальниками там, куда получала назначения. И крупные зеленые глаза Эльзы недвусмысленно намекали на ее скрытую страстность. Теперь она была любовницей Менжинского и не стыдилась этого.

Подойдя к большому письменному столу, она положила бумаги, сказав:

— Вот, Вячеслав Рудольфович, здесь документы, подготовленные вам на подпись.

А потом Эльза, как ни в чем не бывало, обошла стол, и, высоко задрав подол платья, уселась прямо перед Менжинским на столешницу, покрытую зеленым сукном. Под платьем на ней красовался бежевый кружевной поясок для чулок и сами чулки. Довольно грубые, светло-коричневые и совсем не капроновые, они уходили внутрь сапог. А вот трусиков на ней не оказалось. Похоже, что секретарша давно привыкла обходиться без нижнего белья.

— Я соскучилась, — просто сказала она и раздвинула ноги.

— Ты сошла с ума, Эльза! А вдруг сейчас сюда кто-нибудь войдет! — разнервничался Менжинский, сразу перейдя на «ты».

— Не войдут. Я заперла дверь приемной, — улыбнулась она, обнажив желтоватые зубы, пропитанные никотином.

От этой женщины больше всего пахло как раз не духами, хотя ими тоже, а куревом и страстью. Мне было понятно, что эта Эльза — настоящий солдат в юбке и явно роковая особа. Я бы сам в своей прошлой жизни крепко подумал, прежде чем заводить интрижку на работе с подобной тигрицей. Но, Менжинский не выдержал и взял ее прямо на письменном столе, как она того и хотела. Добившись своего, женщина на какое-то время замерла в руках начальника, отдавшись страсти, а потом, когда телодвижения закончились, подтерлась промокашкой, опустила подол платья и, встав рядом с начальственным креслом, попросила закурить.

Менжинский потянулся к ящику стола, чтобы выдать Эльзе папиросы и спички, но в этот момент любовное упражнение отозвалось резкой болью у него в позвоночнике. Причем, схватило так, что ни согнуться, ни разогнуться. Менжинский охнул, застыв в нелепой позе. Но, поскольку совсем немощным перед дамой ему выглядеть не хотелось, он все-таки, преодолевая боль, протянул ей пачку с папиросами прежде, чем тяжело опустился обратно в кресло.

— Что случилось? Снова спина заболела? — закурив, спросила женщина, посмотрев на начальника сверху вниз.

— Да. Совсем постарел, наверное, — не стал Менжинский отрицать очевидное.

— У меня есть один знакомый массажист из Сиама. Он настоящий целитель. Может, стоит обратиться к нему? — спросила Эльза, бесцеремонно присев на подлокотник кресла начальника.

— А ты с этим массажистом откуда знакома? — взволнованно ответил Вячеслав вопросом на вопрос.

Затянувшись папиросой, Эльза сказала:

— Не надо ревновать. Я с ним познакомилась пять лет назад, когда арестовывала богатого нэпмана-фабриканта по делу о вредительстве в промышленности. А этот сиамец по имени Архом был в доме у того буржуя одним из слуг. Массажи хозяину делал. Ну и я попробовала его массаж, потому что спина и у меня тогда тоже сильно болела. Уже после первого раза стало полегче. А после третьего и совсем боль пропала. С тех пор и рекомендую всем этого массажиста. Помнишь, я и в прошлый раз тебе говорила о нем, когда тебя скрутило?

Менжинский кивнул:

— Говорила. Но, тогда я готовился выступить на съезде партии против троцкистов. Не до того мне было, чтобы спину лечить. А сейчас подумаю. Может, выберу время.

— Ладно. Скажете, Вячеслав Рудольфович, если надумаете, — снова перешла Эльза на «вы». И тут же добавила: — Пошла я работать, а то скоро из машинного бюро еще документы принесут.

И, сунув недокуренную папиросу в металлическую пепельницу, секретарша вышла из кабинета, словно ничего и не было.

Оставшись наедине с самим собой, Менжинский неожиданно задал мне вопрос:

— А ты что думаешь, внутренний голос, об этой женщине?

Я во время всего этого деликатного любовного эпизода не вмешивался, сидел тихо в глубине черепной коробки и наблюдал, но теперь высказался:

— Думаю, что надо нам с тобой прекращать все эти прелюбодеяния. Нехорошо. Жена молодая тебя дома ждет. Да и спину свою пожалел бы. К тому же, мне эта брюнетка зеленоглазая совсем не нравится. На змею похожа. Недобрая она. Какую-то угрозу от нее чувствую.

— И что за угроза? — поинтересовался Вячеслав.

Я ответил честно:

— Пока не знаю, какая именно опасность. Просто исходит от нее нечто зловещее. Я бы с такой бабенкой не связывался.

— А я, как видишь, уже связался. И ничего ты в женщинах не понимаешь, шизофрения. Да с помощью женщин, между прочим, агентурные связи очень даже неплохо выстраиваются, нужные сведения выведываются, и компромат на кого надо собирается, — объяснил Менжинский. Потом добавил:

— Эльза, конечно, весьма опасная особа. Тут я согласен. Но, между прочим, и самый преданный агент. Если кого-то надо будет ликвидировать, то она ликвидирует и даже не спросит, для чего. Просто выполнит мой приказ. А если прикажу ей с кем-нибудь переспать, чтобы что-то выведать, она тоже сделает без вопросов. Проверено уже. Эльза мне верна, как собака.

Я заметил, что Вячеслав впервые общается со мной, как с равным. Не только советоваться начал, но и хвастаться своими успехами. И это показалось мне очень хорошим знаком. Похоже, он быстро привыкал к раздвоению личности. И, действительно, что-то подвигло Менжинского на внутренний диалог. Пока перебирал и подписывал стопку бумаг, оставленных Эльзой, он мысленно рассказывал мне про нее:

— Она очень храбрая женщина. Вот, например, недавно, в прошлом году, посылал я ее в командировку на Донбасс по Шахтинскому делу. Так Эльза сама там в шахты лазила на самую глубину! И лично выследила 35 вредителей, которых потом арестовали. Они, понимаешь ли, шахты удумали затапливать. А зачинщиками оказались бывшие деникинские офицеры. А до этого Эльза выследила бывших петлюровцев, которые внедрились в кадры школы красных командиров под видом преподавателей. Тогда тоже больше тридцати человек арестовать она помогла. А еще раньше она с тремя сотрудниками смогла подавить мятеж анархистов в запасном полку. Не побоялась в тот раз разоружить и арестовать почти сорок человек. В Гражданскую на бронепоезде сеть предателей раскрыла, которые собирались сдаться белым вместе с бронепоездом. Да много чего еще сделала Эльза полезного. Участвовала она в ликвидации нескольких крупных банд, действующих в тылу Красной Армии во время гражданской войны. Сама в перестрелках от врагов отстреливалась. Лично пристрелила одного атамана из револьвера, да и еще нескольких вражеских командиров прикончила. Опыт у нее большой. Полезный она сотрудник во всех смыслах. Хоть и опасная женщина, конечно.

— Если все так, то она нам и против Ягоды пригодится. Вот кого можно подослать, чтобы его ликвидировать! — осенило меня.

Но, Менжинский пока еще не полностью доверял мне, мысленно произнеся:

— Ну, что ты все заладил, шизофрения, про этого Ягоду? У тебя что, еще и мания преследования? Разберемся. Дали уже задание товарищу Трилиссеру. Он материалы соберет. А там и видно будет. Лучше пошли есть.

Пока Вячеслав возился с бумагами, пришло и время обеда. Надо было идти в столовую. Вот только из кресла не удавалось подняться по причине резкой боли в позвоночнике, которая снова дала о себе знать, как только Менжинский попытался встать. И тут я вспомнил, что легко могу организовывать судороги. И мне стало интересно, не могу ли еще как-нибудь влиять на наш общий организм? Если уж могу вызвать боль, то, может быть, могу ее и снимать? И я попробовал, мысленным усилием погнав кровь и энергию к больному месту. И, странное дело, боль начала отступать. Через десять минут Менжинский уже стоял на ногах. Бодрый и повеселевший, он прошел через приемную мимо Эльзы, занятой обсуждением каких-то бумаг с начальницей бюро машинописи, которая поднесла на подпись председателю ОГПУ еще пару стопок важных документов. На ходу Вячеслав бросил женщинам:

— Я на обед.

И спустился на первый этаж, где размещалась столовая.

Глава 8

В столовой пахло горячим свежим борщом и было многолюдно. Менжинскому могли бы запросто принести обед в начальственный кабинет, если бы он только попросил. Но, он предпочитал хоть в этом казаться ближе к народу, хотел, чтобы простые сотрудники ОГПУ видели, что и их начальство тоже, как все советские граждане, не лучше и не хуже других. Пусть думают, что начальники не какие-то там везунчики и выскочки, оказавшиеся в нужное время в нужном месте по воле благоприятных обстоятельств, в силу родственных связей или иной протекции, а такие же обыкновенные люди, просто более талантливые и поэтому выдвинутые партийным руководством на высокие должности за какие-то таинственные, но, наверняка, очень ценные заслуги в деле защиты революции и налаживании советской власти.

Хотя, разумеется, совсем обыкновенными людьми никто из сотрудников ОГПУ не являлся. Все они обладали такими полномочиями, которые простому советскому гражданину и не снились. Каждый из них, даже самый младший оперуполномоченный, являлся тайным солдатом партии большевиков, бойцом невидимого фронта, призванным защищать диктатуру пролетариата, искореняя контрреволюционные заговоры и попытки саботажа. Все они, служившие в разных отделах, осуществляя кто следственные действия, кто наблюдение, кто разведку или контрразведку, имели право не только задерживать, но и применять оружие на поражение против лиц, подозреваемых в работе на белогвардейское подполье или в пользу иностранных разведок, или в саботаже, или даже в обыкновенной криминальной деятельности. Еще с 1918 года чекистам разрешалось убивать на месте любых врагов революции без суда и следствия. А под эти определения можно было достаточно легко подвести кого угодно, например, из-за банальной личной неприязни, ревности или какого-нибудь бытового конфликта. Потому простые советские люди, на самом деле, чекистов боялись больше, чем милиционеров.

Хотя гражданская война давно уже закончилась, а Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем при Совете народных комиссаров РСФСР распустили, утвердив вместо нее в 1923 году Объединенное государственное политическое управление при Совете народных комиссаров СССР, но чекисты успешно продолжали свою деятельность под новой вывеской. И их ряды стремительно росли. По всей огромной стране открывались ПП, Полномочные Представительства ОГПУ, которые следили за тем, чтобы нигде не допускалось народных волнений, тем более, восстаний. Ведь людей, недовольных новой властью красных, оставалось еще очень много не только в центральных городах, но и на окраинах. К 1928 году политическая контрреволюция и попытки экономического саботажа со стороны врагов большевистской власти никуда не исчезли, лишь вынужденно ушли в подполье.

Враги советской страны широко использовали для диверсий все те возможности, которые им давала новая экономическая политика, НЭП, утвержденная еще Лениным. Коммерсанты-нэпманы часто занимались не только контрабандой товаров и бандитскими методами устраняли конкурентов, но не гнушались и вести шпионскую деятельность за деньги в пользу враждебных государств, или же устраивать саботаж. Да и белогвардейское подполье часто действовало под легендами коммерческих предприятий. Все эти вызовы и угрозы требовали от советской власти укреплять свой репрессивный аппарат. Потому функции и полномочия чекистов лишь расширялись с течением времени.

После 1924 года чекистам постепенно подчинили не только пограничников и охрану железнодорожных путей, а также водного транспорта, но и всю милицию вместе с уголовным розыском, и даже дворников, которые при царской власти подчинялись МВД. С 1922 года дворникам официально предписывалось немедленно сообщать обо всех нарушениях общественного порядка и о любых подозрительных лицах. Таким образом, дворники являлись в системе правопорядка, выстраиваемой молодым государством рабочих и крестьян, своеобразными бойцами переднего края, которые дежурили на улицах в любую погоду днем и ночью, готовые в любой момент засвистеть в свисток и огреть нарушителя метлой, а то и заменить на посту милиционера, в случае необходимости. Впрочем, никакие дворники в столовую большого дома на Лубянке не допускались. Там обедали только привилегированные сотрудники Центрального аппарата, элита московского ОГПУ.

Насколько я помнил, закрытые распределители, отдельные буфеты для номенклатуры и специальные пайки в СССР появились только в тридцатых. А пока все сотрудники обедали в одной столовой. И всем подавали одну и ту же еду. Хотя с продуктами по стране дела обстояли неважно. Из-за неурожайного лета, зимой, еще в конце 1927 года, разразился продовольственный кризис, первый после завершения голодного коллапса в Поволжье в 1922 году. И теперь, как раз с января, в отдельных городах страны начали вводиться продовольственные карточки. Правда, в Москве пока ничего такого не чувствовалось. По крайней мере, на сотрудниках ОГПУ продовольственная проблема никак не отражалась. Хотя руководство и Менжинский, конечно, было в курсе всего происходящего. Наблюдатели на местах следили за распределением продовольственных резервов и докладывали наверх.

Впрочем, Вячеслав поставил себе на поднос большую тарелку борща, граненный стакан, полный сметаны, картофельное пюре с двумя котлетами, компот с сухофруктами и два ломтя серого хлеба. Все вокруг улыбались большому начальнику, но некоторые его сторонились, даже шарахались в стороны. Видимо, Председателя не только уважали, но и боялись. Присев за свободный столик, Менжинский неторопливо начал есть, когда рядом послышался знакомый голос:

— Разрешите присесть с вами, Вячеслав Рудольфович?

И это снова оказался Генрих Ягода. Похоже, от его компании было невозможно избавиться.

— Да, пожалуйста, присаживайтесь, — кивнул Менжинский.

А Ягода уселся и произнес:

— Приятного аппетита. Заодно поинтересоваться хочу, кто сегодня на доклад к товарищу Сталину поедет? Мне опять ехать, как в прошлый раз, или вы сами? Забыл уточнить, когда заходил в ваш кабинет.

И Вячеслав тут же вспомнив, что Сталин ожидает от руководства ОГПУ доклад ровно в пять, хотел уже сказать, сославшись на боль в спине, чтобы Генрих поехал, но, в этот момент я перехватил контроль за телом Менжинского и проговорил:

— В этот раз я сам доложу.

Мне совсем не хотелось отдавать этому скользкому типу инициативу. Тем более, было бы совсем нежелательно, чтобы росло влияние Ягоды на самого Сталина. Я не собирался этого допускать, потому и решил, что настало время пообщаться лично и с вождем большевиков. А Сталин формально в это время занимал именно должность Генерального секретаря ЦК ВКП(б). Потом он, конечно, сосредоточит в своих руках все главные рычаги власти, сделавшись одновременно Председателем Совета народных комиссаров и Верховным Главнокомандующим. Но, это впереди, а пока Сталин еще только боролся за абсолютную власть.

Мне показалось, что Ягода удивился. Привык, наверное, что Менжинский не особенно любит ездить на доклады и потому всегда с легкостью соглашается, чтобы заместитель сделал это за него. А еще Генрих как-то странно посмотрел, словно бы увидел в лице Вячеслава что-то нехарактерное. Возможно даже, что интуитивно почувствовал мое присутствие, вот и насторожился. Ну и наплевать! Пусть теперь свыкается с тем, что начальник внезапно стал более жестким и гораздо менее податливым.

Задвинув на какое-то время личность Менжинского в подсознание на задний план, я сам сделался полновластным хозяином тела. И порадовался, что мне не потребовалось для этого на этот раз серьезных усилий. Даже не поперхнулся едой. Похоже, я уже не просто прижился на новом месте в новом качестве, а и достаточно окреп ментально, чтобы проворачивать подобные фокусы. Впрочем, примерив личину Вячеслава на себя в полном объеме, я не собирался никак выдавать свое «попадание».

А потому, не желая разговаривать с Ягодой, я, обратившись в слух, отделывался междометиями, быстро доедая борщ со сметаной и наворачивая пюре с котлетами. Несмотря на то, что многие простые люди где-то на просторах страны в этот момент недоедали, в столовой ОГПУ кормили пусть и простенько, но весьма вкусно и сытно. Повара тут явно старались, как могли. В отличие от других заведений советского общепита, продукты они не воровали, потому что знали, что грозит за воровство в подобном учреждении. Страх — это великая сила, еще раз убедился я, хорошо пообедав.

Ягода в это время, пока я ел, все что-то говорил, почти не умолкая. Рассказывал он про свою семью, про какой-то смешной случай, приключившийся со старшим братом его молодой жены Иды. Этот двадцатипятилетний литературный критик, которого звали Леопольд Авербах, вчера вечером пошел кататься по льду на Патриарших прудах и грохнулся там на катке так, что не мог идти. Потому самому Ягоде, который тоже катался на коньках в компании жены и ее брата, вместе со своим шофером пришлось тащить упавшего родственника до машины. По дороге критик все твердил в автомобиле, что ему привиделась нечистая сила, потому, мол, упал. Но, когда его довезли до врачей, никакого перелома не обнаружилось, а только огромный синяк на заднице.