1928 год: ликвидировать ликвидаторов

Когда мы выехали из Кремля, я поразился тому, что машин в Москве почти не ездило. Они встречались на улицах, но, одиночные. Сплошного автомобильного потока, к которому я привык в двадцать первом веке, не было и в помине. А встречных повозок на конной тяге попадалось гораздо больше, чем авто. Да и улицы столицы Советского Союза освещались редкими фонарями очень неважно, а слабенькие фары нашей машины почти не разгоняли утренний зимний сумрак. Тем более, что пошел довольно плотный снег. И видимость совсем упала. А на заднем сидении было просто холодно.

Определив больной спине то положение, при котором дорожные неровности чувствовались немного меньше, Вячеслав по своей привычке потянулся к портфелю, пытаясь достать из его бокового кармана пачку папирос. На что я тут же принял меры, снова напомнив о себе судорогами в пальцах. Менжинский опять удивился, похоже, не придав должного значения нашему вчерашнему общению внутри ограниченного пространства черепной коробки. А, между тем, я с того момента немного окреп.

— Куда! А ну-ка оставь в покое папиросы! — велел я ему мысленно, еще крепче скрутив судорогами наши с ним пальцы, шаловливо потянувшиеся к куреву.

— По какому праву ты мне приказываешь, шизофрения? — возмутился он, сразу же вспомнив о вчерашнем инциденте.

— По праву инстинкта самосохранения, — сказал я. Потом добавил:

— Сейчас ты возьмешь свои папиросы и подаришь их шоферу, чтобы больше никогда не курить.

— Да пошел ты куда подальше, морализатор! — возмутился он.

— Ладно. Ты не оставляешь мне выбора, — проговорил я.

Впервые захватив управление нашей с ним правой руки, я схватил папиросную пачку и выкинул ее на дорогу через приоткрытое боковое окно. После моей импровизации Менжинский посмотрел на свою правую руку, словно бы видел ее впервые. Необычность реакции собственного организма заставила его задуматься. А я подлил масла в огонь, сказав:

— Ты же умный человек! Сам прекрасно понимаешь, что курить сверх всякой меры нельзя без вреда здоровью. И что надо бросать эту вредную привычку.

— Я так долго курил, что уже не смогу вот так сразу взять и бросить, — проговорил он мысленно уже без агрессии, словно бы смирившись с моим присутствием в своей голове.

— Ну, совсем резко бросать и не нужно. Иначе будет слишком сильное потрясение для организма. Давай, для начала, на первом этапе сократим количество папирос, выкуренных за день, скажем, до половины пачки, — предложил я план.

Удивительно, но Вячеслав согласился с моими доводами:

— Что ж, можно попробовать. Надеюсь, тогда ты от меня отстанешь?

— Нет, конечно. Мы теперь всегда будем вместе. Но, я плохого не посоветую, — порадовал я Менжинского.

— Понятно. Шизофрения неизлечима, — констатировал он, как человек, который когда-то мечтал стать врачом.

Между тем, мы подъезжали. Лубянскую площадь переименовали в честь Феликса Дзержинского еще в 1926 году. На ней располагалось трамвайное кольцо, а на месте, где потом, уже после войны, поставили Дзержинскому памятник, находился круглый фонтан. Замерзший и заснеженный, зимой он, разумеется, не работал. Дальше за фонтаном, на противоположной стороне площади, находился Сретенский монастырь, строения которого пока не подверглись сносу. И, разумеется, бывшее здание страхового общества «Россия», выделенное советской властью чекистам, стояло на своем месте напротив монастыря. Не будучи еще реконструированным, оно выглядело гораздо скромнее того Большого дома, который я помнил. Суета возле подъездов указывала на бурную деятельность. Начинался очередной рабочий день, и сотрудники спешили занять свои места в кабинетах.

Все гражданские, встретившиеся по дороге к большому кабинету на втором этаже, уважительно здоровались, чуть ли не кланяясь, а люди в военной форме отдавали честь Менжинскому, едва завидев его. Кто-то из сотрудников, наверное, своего начальника искренне уважал, но, в основном, перед ним заискивали, проявляя традиционное чинопочитание въевшееся в натуру служивых людей еще с дореволюционных времен и никуда не девшееся при новой власти. И мне еще предстояло нелегкое дело выделить из всей этой массы лизоблюдов по-настоящему преданных людей, которые станут исполнителями моей воли. Так я уже задумал. Дело оставалось за малым: воплотить задуманное в жизнь через самого же Менжинского. А для этого надо сначала выиграть внутреннюю борьбу наших личностей.

Рабочий кабинет председателя ОГПУ показался мне весьма неуютным и мрачноватым, хотя два высоких окна давали достаточно света. Расставленные повсюду громоздкие стулья-кресла с черной кожаной обивкой и с массивными подлокотниками вместе с длинным черным диваном, стоящим вдоль стены, противоположной окнам, не добавляли уюта. А огромные напольные маятниковые часы, большой металлический сейф и застекленный книжный шкаф и вовсе отдавали махровой казенщиной. Единственное, что радовало в этом помещении, так это высокий потолок с объемной хрустальной люстрой. К счастью, в кабинете чувствовалось тепло, исходящее от длинных чугунных радиаторов парового отопления, имеющихся под каждым окном. Паркет выглядел чистым и даже блестящим. Видимо, обслуживающий персонал старательно трудился ночами, наводя глянец в кабинетах руководителей.

Обширная поверхность письменного стола была покрыта зеленым сукном. На нем громоздилась несуразная настольная лампа, напоминающая какую-то антикварную вазу под сероватым матерчатым абажуром, окантованным длинной бахромой. Рядом стояли два черных старомодных телефонных аппарата. Посередине, на тяжелом письменном приборе из мрамора, лежали простые карандаши и перьевые ручки, пишущие чернилами. А сами чернила кто-то заботливо налил в большую чернильницу. Рядом стояли пресс-папье и даже отдельно лежал дырокол для подшивания бумаг в папки. Короче говоря, имелся полный набор канцелярии. С другой стороны стола возвышались стопки бумаг, еще не распределенные по папкам. А отдельно, на маленьком журнальном столике, поставленном возле дивана, лежали какие-то иностранные газеты. Ведь Менжинский прекрасно владел многими языками, даже в последнее время читал стихи Омара Хайама в оригинале на персидском.

Сняв пальто и шляпу, и повесив их на неуклюжую рогатую вешалку, Вячеслав взял с журнального столика свежие газеты, уселся за рабочий стол и посмотрел на часы. Вскоре первым из посетителей должен был подойти с докладом Генрих Григорьевич Ягода. Пока Менжинский читал иностранную прессу, я пытался покопаться в его воспоминаниях о заместителе. К тридцати шести годам Ягода уже успел стать важной персоной. Начальник секретно-оперативного управления ОГПУ и первый заместитель самого председателя, как-никак. Но, никакой он, конечно, не Генрих, а по рождению Енох Гершенович Фишелевич, сын ювелира, который взял фамилию матери.

В молодости Ягода особыми талантами не блистал, хотя и получил кое-какое образование, окончив гимназию в Нижнем Новгороде. С пятнадцати лет он примкнул к анархистам, а в 1911 году вместе с ними готовил в Москве ограбление банка, но был задержан царской полицией и сослан на два года в Симбирск. После ссылки он переехал в Петербург, где пару лет проработал на Путиловском заводе рабочим. Потом началась Первая мировая война, и парня призвали в армию. Там он дослужился до ефрейтора стрелкового полка. В конце 1916 года его демобилизовали из-за ранения. Вернувшись в Петроград, он устроился журналистом в большевистскую газету «Солдатская правда», а сразу после революции был назначен редактором газеты «Деревенская беднота».

В 1918 году его рекомендовал в Петроградскую ЧК сам Свердлов. Вот только не за особые заслуги Ягода внезапно попал из пишущей братии на такое ответственное место. Протекция со стороны Свердлова объяснялась тем, что родители Ягоды приходились семье Свердловых довольно близкими родственниками, да и сам он женился на племяннице Свердлова. Потому карьера у парня так быстро пошла в гору: в двадцатом году он уже был избран в президиум ВЧК, а к двадцать третьему году получил должность второго заместителя председателя ОГПУ. Ну, а когда умершего Дзержинского сменил Менжинский, то самого Менжинского сменил Ягода, заняв его прежнюю должность первого зампреда.

Если верить анкетным данным, то в партию большевиков Ягода вступил в 1907 году. Вот только Менжинский еще не знал некоторые подробности, а я помнил, потому что попадалась как раз мне какая-то заметка на эту тему, что Ягода свою биографию выдумал. Желая получше устроиться в жизни, он, на самом деле, вступил в партию только в 1917-м, приписав себе потом задним числом еще десять лет партийного стажа. И это означало, что одна ниточка, за которую можно будет этого Ягоду подергать, поймав на вранье, у меня уже точно имелась.

Глава 4

Ровно в девять в кабинет вошел худощавый человек ростом ниже среднего, в одежде военного покроя и с фуражкой на голове. На его хитроватой физиономии с кожей сероватого оттенка и с коротенькими усиками под крупным носом, похожими на гитлеровские, выделялись бегающие лукавые глазки. Он производил на меня неприятное впечатление, но Менжинский словно бы не замечал этого, внимательно слушая его доклад. Вячеслав, в отличие от меня, давно уже привык к этому сотруднику, который значился еще в том составе коллегии ВЧК, который утвердил в 1920 году сам Ленин.

Менжинский, конечно, знал, что стремительному продвижению Ягоды по карьерной лестнице сильно поспособствовали родственные связи с семьей Свердловых и женитьба на племяннице самого председателя ВЦИК. Вот и перетащили его в Москву. Ведь Яков Свердлов занимал третью по важности и влиятельности должность в молодой советской стране после Ленина и Троцкого. Но, Вячеслав давно уже не придавал значения этому факту родственного протекционизма в отношении Ягоды.

Во многом потому, что и сам оказался в руководящем составе ВЧК больше по воле случая, чем в силу какой-либо склонности к подобной деятельности. Многие другие сотрудники новой секретной службы тоже поначалу не отличались профессионализмом. Тем не менее, оказавшись в одной лодке, они учились все вместе в ней плыть, лавируя среди бесконечных политических интриг и борьбы с оппозицией, которые характеризовали становление власти в молодом государстве рабочих и крестьян.

А Ягода докладывал:

— По делу об экономической контрреволюции на Донбассе продолжаем работу.

Первое. За прошлый месяц выявлены вредители среди руководства и инженерного состава угольной промышленности на нескольких шахтах треста «Донуголь». А также обнаружены шпионы среди иностранных специалистов. Все арестованные подозреваются в контрреволюционной деятельности и саботаже. Аресты произведены. Список прилагаю.

Второе. Главный механик рудуправления Абрам Башкин начал давать признательные показания. Мы проверяем их, продолжая работу по выявлению связей этих вредителей с зарубежными разведками и контрреволюционными организациями, а также с законспирированными подпольными центрами белого движения в Москве и с иными антисоветчиками.

Третье. Уже сейчас из материалов дела следует, и даже можно с уверенностью сказать, что по заданию бывших владельцев шахт и иных предприятий угольной промышленности, сбежавших за границу и вступивших в сговор с иностранными разведками, велась подрывная работа через иностранных инженеров, засланных в Советский Союз с целью, якобы, помощи в налаживании производства. На самом же деле они прилагали усилия, чтобы разрушать нашу промышленность, нанося ущерб там, где имели возможность. Они портили оборудование, затапливали шахты, перегружали электрические линии, добиваясь возгораний, срывали материально-техническое снабжение, закупая на народные деньги заведомо устаревшие и неработающие машины и неподходящие запасные части к ним, саботировали снабжение горняков всем необходимым, нарушая правила безопасного труда и вызывая недовольство советской властью в рабочих коллективах.

— Хорошо. А что у вас по борьбе с партийной оппозицией? — спросил Менжинский, когда Ягода сделал паузу.

И тут же перед моим мысленным взором пронеслась череда недавних воспоминаний Вячеслава. А за последнее время их на тему троцкистов и прочих оппозиционеров накопилось у него в голове очень много. Совсем недавно, в декабре 1927-го, на пятнадцатом съезде партии большевиков оппозиция, которую представляли, в основном, сторонники Троцкого и Зиновьева, потерпела крах, но она все еще представляла собой опасную политическую силу. Съезд объявил деятельность оппозиционеров, переродившихся в меньшевистскую фракцию внутри партии, антисоветской и контрреволюционной. А потому подавляющее большинство делегатов проголосовали за исключение из ВКП(б) троцкистов, зиновьевцев и сапроновцев. За это голосовал и сам Менжинский.

Уже до этого, в октябре 1927-го, на совместном пленуме ЦК и Центральной контрольной комиссии разразилась полемика по этому поводу. Когда Михаил Калинин предоставил слово Менжинскому, Вячеслав своим негромким голосом рассказал о проделанной работе, о том, что недавно арестованные участники белогвардейского подполья организовали нелегальные типографии, чтобы печатать пропагандистские материалы троцкистов и прочих оппозиционеров. И это спровоцировало грандиозный скандал. Ведь из предоставленных фактов выходило, что легальная внутрипартийная оппозиция уже срослась с контрреволюционными элементами!

Возмущенные оппозиционеры сразу потребовали увольнения Менжинского, как провокатора. Они кричали: «Чекисты сами сделались шпионами!», «Какого рожна они влезают в наши внутрипартийные дела!», «Долой председателя ОГПУ!», «Распустить эту контору к чертовой матери!» А сам Лев Троцкий поднялся со своего места и заявил о солидарности с теми лидерами оппозиции, кого прямо обвинял главный чекист. А сторонники Троцкого поддерживали криками обструкцию в адрес Менжинского и аплодировали своему лидеру.

Но, Менжинский все равно не уходил с трибуны, продолжая упорно озвучивать факты, прямо говорящие против оппозиционеров. Ведь он в тот момент выполнял задание Сталина по дискредитации оппозиции. Как и было задумано вождем, Сергей Киров и Емельян Ярославский, поочередно выступив, поддержали слова председателя ОГПУ своими собственными доводами, а Иосиф Виссарионович выступил в самом конце пленума, подведя итоги разоблачения оппозиционеров. Во время этого выступления разъяренный Троцкий выбежал из Свердловского зала Кремлевского дворца. И Менжинский в тот момент понял, что нажил себе смертельного врага в его лице. Потому тема троцкистов его по-прежнему очень волновала. Ведь за последние две недели из партии уже исключили тысячи оппозиционеров и этот процесс продолжался.

Генрих Ягода не удивился вопросу, отрапортовал:

— Мы работаем и по этой теме. Только вчера накрыли еще одну подпольную типографию троцкистов и изъяли оттуда тираж пропагандистских брошюр. А владельцем типографии оказался нэпман из бывших монархистов, некто Аристарх Михайлов. Он арестован и сейчас дает показания. Сам Троцкий, после выселения из квартиры в Кремле, находится дома у своего помощника Белобородова. За ними установлено наблюдение.

С мест поступают сведения, что оппозиционеры пытаются наладить рассылку своих пропагандистских печатных материалов и проводят сходки не только в Москве и Ленинграде, но и во Владимире, в Нижнем Новгороде, в Саратове, в Брянске, в Гомеле, в Пятигорске и в Одессе. Они используют конспирацию, явочные квартиры, шифровки и пароли. Мы наблюдаем за сторонниками оппозиции в коллективах. Усиливаем бдительность на случай организации беспорядков. Охрана всех важнейших объектов усилена. Возле проходных главных предприятий выставлены вооруженные пикеты.

— Понятно. Продолжайте поддерживать усиление и наблюдать за обстановкой. Если возникнут беспорядки, зачинщиков арестовывайте немедленно, — сказал Менжинский.

Я же сделал для себя вывод, что окончательное решение отправить главного оппозиционера в ссылку еще не принято. И никакого постановления по высылке Троцкого заранее не подготовлено. Вероятно, этот вопрос будет решать сам товарищ Сталин.

А Ягода озвучил еще одну тему:

— Если говорить об итогах 1927 года, то всего на территории СССР было зарегистрировано девятьсот террористических актов, осуществленных буржуазными разведками, белогвардейским подпольем и отдельными контрреволюционными элементами. После разрыва дипломатических отношений, значительно усилила свою подрывную деятельность против Советского Союза разведка Англии. Особенно это проявляется в увеличении финансирования подготовки и оснащения диверсионных групп из белоэмигрантов, которых враги регулярно пытаются забрасывать через наши границы.

По плану противодействия враждебному капиталистическому окружению завершается реорганизация пограничных войск. К настоящему времени все наши пограничные отряды вооружены не только винтовками, но и пулеметами. Техническая оснащенность границ усиливается с каждым месяцем. Постоянно ведется борьба не только с белогвардейскими диверсантами, но и с бандами контрабандистов. За последние три года на границах изъято ценностей на сумму около тринадцати миллионов рублей.

Как только Ягода ушел, оставив на столе папку, по которой и докладывал, Менжинский углубился в чтение зарубежной прессы. Из статей явствовало, что многие государства относились к Советскому Союзу крайне враждебно. Польша продолжала вести подрывную деятельность. Во Франции окопались белоэмигранты. На границе с Финляндией тоже было неспокойно. В Средней Азии на границах устраивали налеты басмачи. А на Дальнем Востоке свирепствовали китайские разбойники хунхузы. В самом Китае шла гражданская война между гоминьданом и коммунистами. Императорская Япония усиленно милитаризировалась, строя огромные военные корабли, мощные крейсера и линкоры. Только, пожалуй, со стороны Германии пока никакой опасности не было. Да и Северо-Американские Соединенные Штаты совсем не доминировали в мире, а занимались больше собственными делами, потому что все там шло прямиком к экономическому кризису.

Пока Вячеслав читал газеты, я переваривал впечатления от общения с Ягодой. Этот человек держался со своим начальником подчеркнуто вежливо. Но, глазки его, при этом, бегали. Себе на уме был этот хитрый любитель порнографии. А я как раз читал, сколько там у него фотографий непристойного содержания нашли, когда арестовали. Кажется, несколько тысяч. А сколько разного шмотья он припрятал! Зачем столько шапок, шубок, костюмов и антикварной посуды? Ягода вел явно не пролетарский образ жизни, скорее, типично буржуйский. Любил качественную выпивку, вкусную еду и доступных женщин. Да еще и шпионил за своими боевыми товарищами, докладывая Сталину о поведении не только других руководителей ОГПУ, но и всех главных партийных лидеров и советских военачальников.

И, главное, именно он организовал всю первую волну печально знаменитых сталинских репрессий. Когда его самого арестовали в 1937-м, дело вел лично Ежов, который обвинял Ягоду не только в троцкистско-зиновьевском заговоре и в подготовке к государственному перевороту, а также в шпионской работе на Германию, но еще в отравлении Менжинского и Горького, в подготовке убийств Сталина и Ежова, в причастности к убийству Кирова. Хотя и неизвестно, Ягода на самом деле был ко всему этому причастен, или же просто все подписал под пытками. Вроде бы, он только в шпионаже признаваться никак не хотел, а за все остальное просил помиловать. Но, расстреляют его, разумеется. Только нельзя мне допустить теперь всех тех зверств, которые совершались по приказу этого бесчеловечного существа. Кто там под Ягоду копал? Какой-то Трилиссер? Вот и надо будет найти этого доброго человека, чтобы привлечь его к соответствующему расследованию. И как можно скорее.

Глава 5

— А теперь хорошо бы пригласить Трилиссера, — произнес я внутри черепа Менжинского.

Вячеслав отложил очередную иностранную газету и замер, прислушиваясь к самому себе. А я повторил свое пожелание. Тогда Менжинский потер виски и все-таки ответил:

— Это еще зачем? Какое отношение Трилиссер может иметь к моему здоровью? Или, ты, шизофрения, уже и в другие мои дела вмешиваться собираешься, которые к инстинкту самосохранения отношения не имеют?

— Товарищ Трилиссер имеет самое прямое отношение к сохранению твоего здоровья. Ну и моего, конечно, раз я теперь вместе с тобой поселился в одной черепной коробке на двоих. Потому что Трилиссер не любит Ягоду. А Ягода, как раз, здоровью нашему очень сильно навредить может.

— Что за чушь! Ягоду я почти никогда не ем. А если и ем, то только летом и очень редко, — возмутился Менжинский.

Пришлось объяснять:

— А я не про ту ягоду, которую едят, а про того человека с такой фамилией, который только что делал доклад.

— И чем тебе не угодил Генрих? — спросил удивленный Вячеслав.

— Тем, что он скоро начнет травить нас с тобой, если уже не начал, — сказал я. И добавил:

— Кстати, вот эти полосатые обои в кабинете, которые наклеили в прошлом году, уже вполне могут быть отравлены клеем с ртутью с его подачи. Ягода же тебя ненавидит. Вот и хочет извести, чтобы самому занять начальственную должность.

Менжинский вновь потер виски и сказал:

— Глупости. Генрих отличный исполнитель. А вот аналитическую работу он не потянет. Интеллекта и уровня образования ему не хватит. И он сам отлично знает об этом.

— Вот в этой недооценке и состоит ошибка! Очень часто всякие неумехи и недотепы думают, что все знают и делают лучше всех. И Генрих Ягода из таких. Он очень самонадеян и амбициозен. И мечтает только о том, как бы занять вот этот самый кабинет, — возразил я.

— Откуда только ты все это знаешь про Генриха? Похоже, ты не только моя шизофрения, а еще и паранойя, — сказал Менжинский, продолжая тереть виски, словно бы пытаясь избавиться от моего навязчивого голоса, звучащего в его голове.

А я вовсе не собирался успокаиваться. Потому проговорил еще более напористо:

— Одно другому не мешает. Немного паранойи нам с тобой не повредит. А то расслабился, понимаешь ли, божья коровка. Доверился всяким проходимцам, вроде этого Ягоды, вот бдительность и утратил. Меры нужно принимать немедленно, чтобы выжить! Тут аппаратная борьба не на жизнь, а насмерть идет!

Менжинский совсем растерялся. Он даже снял очки, чтобы они не мешали ему усиленно тереть виски. Но, это никак не помогало избавиться от меня. Поняв это, он мысленно спросил:

— Неужели все так серьезно?

— Слишком даже серьезно, — подтвердил я.

Вячеслав, вроде бы, снова смирился на какое-то время с моим существованием в своей голове, даже заинтересовался предложением:

— И что я могу предъявить Ягоде? Генрих же человек с отличной партийной репутацией. Он пользуется покровительством самого Иосифа Виссарионовича, выполняет секретные поручения вождя партии. Потому, чтобы Ягоду в чем-то обвинять, нужны железные доказательства.

— Вот поэтому товарищ Сталин обязательно должен узнать, что Ягода соврал в анкете, — произнес я.

— Как соврал? — удивился Менжинский.

— Очень просто. Нагло прибавил себе десять лет партийного стажа, — объяснил я.

— И что? Это можно как-то подтвердить документально? — спросил Вячеслав.

Я заверил его:

— Можно. Для этого нам и нужен товарищ Трилиссер. Ему необходимо немедленно поручить собрать компромат на Ягоду. И Трилиссер найдет доказательства. Обязательно найдет. Я знаю.

— Не понимаю, откуда ты, шизофрения, все это берешь? Как ты можешь заранее знать? Или у тебя еще и пророческий дар имеется? — спросил Менжинский.

— Ну, можно и так сказать, — ответил я загадочно.

— Ладно, сейчас позову Трилиссера, — сдался Вячеслав. Подняв трубку раритетного угловатого телефона, впрочем, здесь других пока и не имелось, Менжинский вежливо попросил телефонистку:

— Пожалуйста, соедините меня с Михаилом Александровичем Москвиным.

— Соединяю, — проговорил женский голос. И тотчас на другом конце провода ответили:

— Москвин у аппарата.

— Здравствуйте! Вы не могли бы зайти ко мне в кабинет? — я уже заметил, что Менжинский в общении с сотрудниками был подчеркнуто вежлив.

— Здравствуйте Вячеслав Рудольфович! Подойду минут через пять, — не менее вежливо проговорил собеседник.

Ожидая этого ценного сотрудника, который, как и многие в руководстве Советского Союза тех лет, вместо настоящих своих фамилии, имени и отчества пользовался в общении партийным псевдонимом, Менжинский протирал свои очки носовым платком, а я в этот момент просматривал воспоминания Вячеслава, связанные с этим Трилиссером-Москвиным, который тоже занимал в ОГПУ совсем даже немаленькую должность второго зампреда. То есть, если смотреть по подчиненности, это был третий важный начальник конторы после самого Менжинского и Ягоды.

И Вячеслав, конечно, знал про Меера Абрамовича Трилиссера много чего. Отец его был сапожником в Астрахани. Многодетная еврейская семья Трилиссеров считалась весьма небогатой, тем не менее, нашлись средства, чтобы Меер окончил реальное училище. В возрасте семнадцати лет он вместе со старшим братом переехал в Одессу, надеясь поступить там на учебу в университет. Но, сходу это не получилось, экзамены Меер провалил. После этой неудачи он примкнул к революционерам, вступив в Российскую Социал-Демократическую Рабочую Партию. Вскоре за участие в молодежных сходках он был отослан из Одессы обратно в Астрахань под полицейский надзор.

Впрочем, это не помешало ему всерьез заняться революционной деятельностью. Отправленный партией сначала на Урал для создания там партийного комитета, уехав оттуда в Самару, потом переехав в Казань, а потом и в Санкт-Петербург, он принимал активное участие в организации революционных отрядов во время первой попытки русской революции 1905-го года. Уже тогда он получил кое-какой опыт по выявлению шпиков Охранного отделения, будучи назначен руководителем военного крыла партии большевиков в Финляндии. В 1907 году его арестовали, как активного подстрекателя и участника мятежа в Свеаборгской крепости, также обвинив в организации массового побега арестованных в декабре 1906. Следствие установило, что Трилиссер активно использовал разные подпольные клички: Анатолий, Паша-очки, Мурский, Стольчевский, Капустянский. До 1914 года он отбыл пять лет каторги, после чего был отправлен на вечную ссылку в Иркутскую губернию.

В 1917 году, после Февральской революции, Меера Трилиссера амнистировали, как политического. После чего он поселился в Иркутске, где ему товарищи по партии помогли получить должность редактора в газете «Голос социал-демократии». В октябре семнадцатого его избрали в Военно-Революционный комитет Сибири и Забайкалья, а также назначили в ЧК. В результате наступления войск Колчака в Сибири, Меер эвакуировался в Благовещенск, где тогда располагался центр советской власти Забайкалья.

До 1921 года Трилиссер находился на Дальнем Востоке, где лично налаживал разведывательную агентурную сеть, добывая информацию для Москвы о планах и действиях белогвардейцах и японских интервентов. После изгнания тех и других Меера выбрали секретарем Амурского обкома Дальневосточной республики. Одновременно ему поручили организацию контрразведки и создание шифровальной службы. С чем он отлично справился. Хотя он и не имел никакого специального образования, но оказался в подобных делах весьма талантливым человеком.

Сам Дзержинский обратил внимание на успешную работу Меера, взяв его в центральный аппарат ВЧК, и вскоре, в марте 1922 года, поручив ему возглавить Иностранный отдел. Дзержинский принял такое решение по той причине, что Трилиссер начал вполне успешно организовывать агентурные сети в Западной и Восточной Европе в самые короткие сроки, внедрив своих агентов не только в советские зарубежные представительства, но и в эмигрантские организации.

Сам Трилиссер, занимаясь закордонной разведкой, посещал страны Европы с паспортом дипломата, проверяя работу своих резидентов на местах лично. Фактически, он стал основателем службы внешней разведки. Его агенты занимались сбором информации и вербовкой осведомителей, а также старались внедриться в антисоветские эмигрантские организации. Всего за год Трилиссер организовал полноценные резидентуры в Париже, Лондоне, Берлине и Риме, а также в Харбине, в Пекине, в Сеуле и в Токио. Причем, агентам иностранного отдела удалось устроиться даже в правительственные организации, а также в крупные зарубежные промышленные корпорации и исследовательские институты, отчего в Москву начала поступать не только военно-политическая, но и научно-техническая информация.

В 1923 году Трилиссер создал Особое бюро по дезинформации. Агенты этого бюро специально вводили в заблуждение врагов советской власти, подсовывая им неверную информацию под видом истинной. Во многом благодаря этому, чекистам удалось удачно провернуть известные операции, вроде «Треста» или «Синдиката». По результатам деятельности сам Трилиссер получил повышение, став в 1926 году вторым заместителем председателя ОГПУ.

Судя по воспоминаниям Менжинского, этот человек представлялся мне очень серьезным сотрудником. И вскоре в кабинет вошел мужчина среднего роста и средних лет в очках с круглыми стеклами, одетый в серый гражданский костюм, из-под которого выглядывал белый воротничок рубашки и темно-синий галстук в светлую крапинку. Под его носом топорщились небольшие усики, почти такие же, как и у Ягоды. Похоже, это была мода конца двадцатых годов такая.

— Хотя сегодня мой доклад вам запланирован на вечер, я могу по текущей обстановке доложить и прямо сейчас, — сказал вошедший, раскрыв папку, которую держал в руках.

— Я не для этого вас вызвал. Присаживайтесь, Михаил Александрович, — предложил Менжинский. И, как только Трилиссер, он же Москвин, опустился на стул, Вячеслав добавил:

— Хочу предупредить вас, товарищ Москвин, что моя просьба строго конфиденциальна и совершенно секретна. Это дело должно остаться сугубо между нами.

Трилиссер не удивился, лишь поправил очки, сказав:

— Я внимательно слушаю вас, Вячеслав Рудольфович.

И Менжинский продолжил: