1928 год: ликвидировать ликвидаторов

1928 год: ликвидировать ликвидаторов

Пролог

Дело было возле дачной станции. Я шел встречать вечернюю электричку по темному проулку, где горел лишь один фонарь, да и тот находился уже на выходе к платформе. Дочка обещала приехать с внуком, чтобы праздновать у меня в загородном домишке новый год. Было скользко и падал снег.

Неизвестный мне запомнился. Я неплохо разглядел его в лучах света фар от одинокого автомобиля, проехавшего мимо. Крепкий, без шапки, в темном пуховике, черноволосый, лет двадцати пяти, с выпученными глазами, не местный. Он поравнялся с одинокой старушкой, идущей впереди, рванул у нее из руки сумку и побежал с добычей в ночь. Да только напоролся на меня, бредущего в полумраке вдоль забора.

Я сделал подножку, и парень полетел головой в сугроб, выронив отобранную сумку. Я нагнулся, попытавшись взять его руку на болевой, загнув ее за спину, чтобы задержать. Когда-то все это было отработано у меня до автоматизма, как и у любого оперативника МВД, да еще и КМС по самбо. Вот только слишком старым стал. Реакции уже не те, да и силы в мышцах нет. Восьмой десяток разменял год назад. Потому и не успел, прозевав момент, когда грабитель достал другой рукой выкидной нож и извернулся, пырнув меня несколько раз довольно длинным лезвием.

В глазах все поплыло. Я почувствовал, что падаю. Весь мир расплылся и куда-то исчез. На какое-то время наступила полная темнота, но потом словно бы кто-то включил неяркий свет в конце коридора. Я вроде бы очнулся, но совсем не ощущал собственное тело. Сперва даже подумал, что лежу в коридоре больницы, когда кто-то заговорил приятным баритоном, оставаясь за пределами моего поля зрения:

— Не волнуйся. Все будет хорошо. Твоя сущность выбрана для трансформации.

Я не видел говорящего и по-прежнему не мог пошевелиться. А перед моим взором находился лишь тот же приглушенный свет на другом конце длинного коридора. Но, отвести глаза я тоже не мог, как не мог и закрыть их. Попытался задать вопрос:

— Где я?

Мой голос не прозвучал, но меня говорящий понял и ответил:

— Между временем и пространством. Сейчас у вас это называется «параллельный мир».

— Вот как? А я думал, что ничего подобного не существует, — пробормотал я, по-прежнему не слыша собственного голоса, потому что диалог, как я догадался, происходил с помощью одних только мыслей.

— Существует много такого, о чем вы, люди, еще не знаете, а лишь строите смутные предположения.

— А ты, получается, не человек? — спросил я прямо, тоже перейдя на «ты».

— В вашем мире это называется «инопланетянин». Но, раньше нас чаще называли «ангел» или «бес». В зависимости от окраски, — ответил он, оставаясь невидимым.

— Значит, ты нечистая сила? — задал я вопрос.

— Я по-вашему «сверхсущество», обладающее «сверхспособностями». Так понятнее? — сказал собеседник без тени эмоций, оставаясь невидимым.

— И что же ты, в таком случае, хочешь услышать от меня? Я же никакими сверхспособностями не обладаю. Я вообще-то даже подозреваю, что просто умер. Или, например, в кому впал, а весь этот наш разговор — просто бред, галлюцинации моего умирающего мозга, — сказал я откровенно.

— Ты обладаешь необходимым набором способностей, которые подходят к условиям трансформации. Но, я не заставляю. Лишь предоставляю выбор. Даю шанс. И хочу услышать согласие или отказ, — проговорил не то ангел, не то бес, не то инопланетянин, проигнорировав мое замечание о собственном состоянии.

— И на что же я должен согласиться? — спросил я. После этого дальнейший диалог пошел очень быстро:

— На трансформацию.

— Для чего?

— Чтобы внедрить твое сознание в точку развилки событий.

— С какой целью?

— С экспериментальной. Нам нужно выяснить опытным путем, куда приведет новое сочетание факторов.

— В каком смысле?

— В смысле исторического процесса. Мы проводим эксперименты по его изменению, для развития в более приемлемом виде.

— Зачем?

— Чтобы избежать гибели человечества. Мы пытаемся спасти мир людей от них же самих, подбирая лучшие варианты взамен тупиковых.

— Вы что, спасатели?

— Спасители. Это точнее. Мы хотим изменить ваш мир к лучшему.

— Почему?

— Потому что человечество сотворили мы сами. И нам не нужно, чтобы оно погибло. Если ты согласишься участвовать в очередном нашем эксперименте, то тебе будет идти помощь от нас.

— А что, были уже и другие эксперименты подобного рода?

— Были.

— Но, как же я справлюсь с подобным спасением мира? Я же не супермен, а всего лишь старый майор в отставке.

— Справишься, если захочешь. Тело предоставим, связью обеспечим. Говори уже, что решил. Будешь участвовать в трансформации, или нет?

Об альтернативе этот невидимый экспериментатор не сказал ничего. Но, как я понял, то была моя окончательная смерть. Так что лучше все-таки еще пожить, пусть даже и в поле эксперимента высших сил. И мне пришлось принять решение. Едва я произнес мысленное «да», как вокруг все закружилось, стены коридора потекли, превратившись в быстро вращающуюся воронку, куда меня и затянуло.

Глава 1

Очнулся я уже в каком-то ином месте. Обстановка вокруг простая, старомодная. Справа от меня письменный стол, слева на другой стороне просторной комнаты — полки и шкафы, набитые книгами и картонными папками. На столе включена настольная лампа с зеленым абажуром. Рядом с ней высокой стопкой лежат бумаги. Окно занавешено темными плотными шторами.

Я лежу на диване из коричневой кожи. Под головой — пухлая подушка. Помещение незнакомое. Но, каким-то образом, понимаю, что это мой рабочий кабинет. В голове проносятся непонятные воспоминания о людях, которых я, вроде бы, никогда не встречал. Впрочем, среди них есть и знакомые лица. Ясно вижу, как человек, похожий на Ленина, рассказывает мне какой-то анекдот и весело хохочет. Или вот я тащу за ним из последних сил его тяжелый чемодан. А он оборачивается и смотрит на меня добрыми глазами, но сам идет налегке, не пытаясь помочь.

Воспоминания явно чужие, но они проносятся перед моим мысленным взором так, словно бы все это именно со мной происходило. Что бы это значило? Впрочем, я так удивлен, что вопросы не задаю. Да и некого спрашивать, потому что в комнате, кроме меня, никого нет. А воспоминания проносятся, словно ускоренное кино. Они захватывают. И я все больше погружаюсь в них, не желая их прерывать. Вот какой-то человек с большими усами. Я знаю, что он преподаватель истории. И почему-то знаю, что он — мой отец, которого зовут Рудольф Игнатьевич. Вспоминаются какие-то подробности из 19 века, даже оценки успеваемости по 12-ти бальной шкале…

Стоп. Моего отца звали Николаем Ивановичем. И он всю жизнь прослужил на флоте. Что-то явно не то с моими мозгами. Или не с моими, а с мозгами того, кому принадлежат эти воспоминания? В этот момент я вспомнил о трансформации, которую мне предлагали. Вот только кто они? Впрочем, сейчас уже неважно. Что-то подобное, скорее всего, происходило прямо в тот самый момент.

Я видел чужие воспоминания так, словно смотрю кино. Я попробовал пошевелиться, но не смог. И тут же поверх изображения возникла жирная красная надпись: «Производится загрузка воспоминаний». Словно бы я попал в какую-то компьютерную игру, где игровая оболочка загружалась в несколько последовательных шагов. Я на пенсии много играл за компьютером. Пожалуй, не меньше, чем просто читал книги. А что еще делать одинокому старику? Потому процесс загрузки меня удивил не сильно.

В любом случае, на ситуацию я пока повлиять никак не мог. Оставалось лишь наблюдать за ее развитием. Но, я свободно мыслил, следовательно, существовал. И этот факт немного успокаивал. Поняв, что, похоже, идет процесс внедрения моего сознания в мозг какого-то другого человека, я отнесся к этому серьезно, стараясь запомнить его воспоминания, как свои. Похоже, этого от меня и добивались те, кто затеял весь этот удивительный эксперимент.

При просмотре чужих воспоминаний выяснилось, что мое сознание подселили не куда-нибудь, а к самому Вячеславу Менжинскому. Это его отца, преподавателя истории, звали Рудольфом Игнатьевичем. Сам Вячеслав Рудольфович в детстве слыл очень мягким и даже безвольным. Одноклассники называли его «божья коровка». Но, он успешно поступил в университет и окончил юрфак в 1898 году в Петербурге. Во время учебы там он заинтересовался марксизмом. А потом пошло и поехало. Стал революционером. Но, не сразу. Сначала служил в суде помощником присяжного поверенного. А еще и преподавал в благотворительной воскресной школе для рабочих, которые желали стать грамотными. Причем, зарплату за это преподавание он не получал. Волонтером был в молодости, значит.

В 1902 году Менжинский вступил в Российскую Социал-Демократическую Рабочую Партию и на следующий год отправился в Ярославль. Там работал в управлении Волго-Вятской железной дороги и продвигал политику партии в массы. Отвечая в Северном комитете РСДРП за пропаганду и агитацию, он организовывал рабочие кружки и распространял революционные листовки. Несмотря на свою революционную деятельность, в августе 1902 Менжинский женился не на какой-нибудь бедной сиротке из рабочих, а на богатенькой Юлии, дочери генерала-лейтенанта Ивана Карловича фон Бурзи.

В 1904 году Вячеслава назначили заведовать военно-аналитическим отделом газеты «Северный край». Хоть и не служил он никогда в войсках, однако хорошо знал несколько иностранных языков, делая обзоры из иностранной прессы. А тут как раз русско-японская война началась. И материалы на военную тему стали очень востребованными. Заодно Менжинский писал свои собственные сочинения, напечатав свой «Роман Демидова» в сборнике стихов и прозы. В Ярославле жена родила Вячеславу двух сыновей и дочь, но малышка умерла в младенчестве. Но, несмотря на общих детей, отношения у супругов не складывались. И в своем романе Вячеслав как раз и описывал сложные взаимоотношения с супругой. В конце 1905 года газета, в которой работал Менжинский, присоединилась к всеобщей революционной забастовке и была упразднена.

Покинув Ярославль, Менжинский возвратился в Петербург, где получил должность редактора в большевистской газете «Казарма». Но, в 1906 году, когда после окончания революционных событий начались разбирательства, Вячеслава арестовали. Продержали в тюрьме несколько месяцев, но все-таки отпустили. После чего он уехал в эмиграцию. Пожил в Швейцарии, в Бельгии, в Италии и во Франции, побывал в Англии и в Америке. Хорошо покатался за счет партийной кассы.

Вячеслав познакомился с Лениным и общался с ним по партийной работе. Но, Ленин в те годы подсмеивался над ним, называя неврастеником и декадентом, а еще и отзовистом, выступающим за то, чтобы отозвать всех легальных представителей партии с официальных должностей, перейдя исключительно к подпольной деятельности. Менжинский же, в свою очередь, прозвал Ленина революционной вертихвосткой, обвиняя его в растрате денег, выделенных на покупку оружия революционерами Урала. А в 1916 году Вячеслав выпустил заметку, в которой сообщал, что Ленин и вовсе иезуит и партийный конокрад, мечтающий о престоле.

Когда Менжинский вернулся в Россию после Февральской революции, то с помощью своего приятеля Подвойского получил место редактора в газете «Солдат» и был выбран в Петроградский военно-революционный комитет. Но, когда решалась судьба восстания, он не принимал участия в обсуждении, а больше музицировал, играя вальсы на рояле. Хотя, как человеку, который ни с кем не спорил, после переворота Менжинскому, как человеку, некоторое время проработавшему клерком в банке во Франции, дали мандат комиссара Минфина, хотя от должности наркома он скромно отказался, оставшись заместителем.

Тем не менее, Менжинский, опираясь на поддержку Подвойского, смог преодолеть саботаж со стороны служащих Госбанка. Получив доступ к государственным деньгам, партийное руководство решило назначить Менжинского в Чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Так и началась его карьера в органах госбезопасности. Но, она на некоторое время прервалась, когда его откомандировали сначала в Берлин, назначив на должность генерального консула в Германии, а потом полномочным представителем на Украину.

Вернувшись, с конца 1919 года Менжинский был назначен на должность уполномоченного Особого отдела ВЧК. А уже в середине следующего года он сделался начальником Особого отдела. В 1921 году он командовал уже пятью важнейшими отделами: особым, оперативным, секретным, иностранным и информационным. Сам Дзержинский обратил на него внимание и готовил Вячеслава себе в преемники. В 1923 году его назначили первым заместителем председателя ОГПУ. А после смерти Дзержинского Менжинский сделался главой всей этой мощной организации с широкими полномочиями.

За годы работы в ВЧК-ОГПУ Менжинский сделал много чего необратимого и неоднозначного. Громил эсеров и прочих оппортунистов, создавал какие-то фиктивные контрреволюционные подполья, вроде «Монархического объединения Центральной России», чтобы провоцировать настоящих контрреволюционеров и потом арестовывать их. Так и провернул он известные операции «Трест» и «Синдикат-2». Еще Вячеслав наладил контрразведку и зарубежную советскую агентуру. Он вел Шахтинское дело, боролся против партийной оппозиции, организовал систему лагерей, предложив использовать труд заключенных в интересах советской власти. Да много чем отличился до этого момента.

А было здесь, как я узнал из его памяти, 3 января 1928 года. Значит, много чего еще впереди, например, дело Трудовой крестьянской партии и массовая коллективизация. И кто он, этот Менжинский на самом деле? Патриот или вредитель? Похоже, без польской мафии его назначение не обошлось. Не случайно же, что Дзержинский, что Менжинский имели польские корни. Вот и возник у меня сразу вопрос, просмотрев воспоминания Вячеслава: а действовал ли Менжинский в интересах русского народа? Или все-таки в интересах поляков?

И вот в голове такого непонятного и не слишком приятного человека, нездорового, с травмой позвоночника и с кучей других болячек, не счастливого в личной жизни, бросившего с двумя детьми первую жену Юлию, похоронившего вторую жену Марию и не слишком хорошо ладившего с третьей женой по имени Алла, которая была сильно моложе, и на которой он женился чуть ли не сразу после похорон второй жены, мне предстояло прижиться, да еще научиться через него влиять на события, чтобы постараться не только управлять его телом, а подчинить его волю себе, повернув историю в другую сторону! Очень непростая задачка! Но, ее предстояло как-то решать. Я тоже хотел жить, а значит, надо будет бороться за существование, попытаться своей личностью задавить личность его. Ведь выживает только сильнейший.

Как же непросто все! Да и времени отпущено мало. Помрет же Менжинский в 1934 году. Или не помрет, если я вмешаюсь? Есть же версия, что его отправил на тот свет собственный заместитель Генрих Ягода, подкупив лечащих врачей и приказав наклеить в кабинете начальника ядовитые обои с ртутью? Вот с кого придется начать что-то менять. Для начала надо постараться ликвидировать этого самого Ягоду, чтобы больше не ягодничал. А там посмотрим.

Пока я это все обдумывал, одновременно просматривая поток воспоминаний Менжинского, он сам тоже проявился, приподнявшись на локтях. Отчего и мое поле зрение тут же поменялось. И, кроме того, я почувствовал его боль. Только теперь она еще сделалась и моей болью. Спина болела просто невыносимо. А все из-за того, что, еще находясь в эмиграции, этот товарищ умудрился угодить под колеса автомобиля, который и повредил ему позвоночник. Ну вот как же теперь жить с таким телом? Да я в свои семьдесят был крепче, чем этот тип в пятьдесят три. Вот попал, так попал!

Глава 2

Несмотря на боль в спине, Менжинский отбросил со своих черных брюк серый шерстяной плед и сел на диване. Он, прилег и задремал, не раздевшись. Откинувшись на диванную спинку и найдя положение, в котором боль в позвоночнике не так чувствовалась, он приходил в себя после короткого, но тяжелого сна. Дышал Вячеслав с трудом. Астма и стенокардия мучали его уже давно. Да еще и курил он много, дымил почти как паровоз, добивая, тем самым, легкие и сердце. И сейчас его рука тоже привычно потянулась к столу, чтобы взять с него пачку папирос и спички. Потому я не удержался и сказал ему мысленно:

— Нет уж, дружище, так дело не пойдет. Если тебе наплевать на собственное здоровье, то мне хочется, чтобы это тело прожило подольше. Нам еще много важных дел предстоит. А для этого надо немедленно начинать борьбу с твоими вредными привычками.

Я даже не ожидал, что он услышит мой голос. Но, он услышал! Отдернув руку от папирос, Менжинский удивленно крутил головой в тщетной надежде увидеть говорящего. Еще не понял, бедолага, что я нахожусь прямо внутри его головы. Поскольку я молчал, он решил, что мой голос ему почудился. Потому снова потянулся к папиросам. На что я опять сказал:

— С этого момента я запрещаю тебе курить!

К тому же, на этот раз, я попробовал подкрепить свои слова действиями, попытавшись установить контроль за рукой Вячеслава, тянущейся к столу. Полный контроль я пока не захватил, но внутренняя борьба, которую я начал, привела к судорогам в пальцах.

— Ты кто такой, черт побери, чтобы мне запрещать? — наконец-то ответил он мне так же мысленно, разминая сведенные пальцы другой рукой.

Я пошел на хитрость, сказав:

— Я твой внутренний голос, твой инстинкт самосохранения. Слышал о таком? Так вот, я включился, поскольку положение критическое. Если с этого момента не будешь меня слушаться, то жить тебе остается недолго. В апреле следующего года тебя инфаркт прихватит, а в мае тридцать четвертого помрешь.

— Откуда такое может быть известно? — удивился Менжинский еще больше.

— Варианты твоей судьбы уже записаны там, где надо, в высших сферах, — сказал я, нагнетая интригу.

— Так почему же только моей судьбы? Раз ты мой собственный инстинкт самосохранения, то, следовательно, мы умрем вместе, — справедливо подметил Вячеслав.

— Вот потому давай лучше вместе подольше поживем, — предложил я.

— Да это и не жизнь, а сплошное мучение, — пожаловался он, попробовав встать и снова опустившись обратно из-за новой волны боли, вызванной попыткой движения.

— Ничего, с этого момента займемся лечением и оздоровлением всерьез, — подбодрил я.

А он сказал с грустью:

— Ну вот, ко всем моим болячкам теперь еще и шизофрения прибавилась. Внутренний диалог сам с собой начал вести. До чего же я дожил! А все из-за этой проклятой нервотрепки на службе, да из-за баб!

— Так и есть, — согласился я. И добавил:

— Вот давай и начнем с сегодняшнего дня бороться за наше здоровье. Объявим войну всем вредным привычкам и нечего по бабам ходить! Жена же есть молодая, в конце концов.

— Молодая, вот я ее и ревную ко всем, — посетовал он.

— А чем же ты думал, когда женился на двадцатилетней? Да и сам тоже хорош, ни одну юбку до сих пор не пропускаешь, всех смазливых баб к себе затаскиваешь, а потом прыгаешь с ними на кроватях, вместо того, чтобы спину свою поберечь. Впрочем, весь этот разврат у тебя давно начался. Вот вспомни чем ты там в эмиграции занимался? По проституткам в Париже шастал, а потом еще и повесть о них написал, как служительницы древнейшей профессии из борделя объявили забастовку с политическими требованиями, а полицейские, желая призвать их к порядку, всех этих падших женщин изнасиловали. Да еще смаковал в той повести разные грязные подробности. Тьфу! Позорище! Бабник ты озабоченный, вот кто! Пора остепениться уже и остановиться, — строго сказал я.

— Ты что же, так и будешь мне до гроба мораль читать? — спросил Менжинский.

— Так и буду, если не исправишься, — заверил я.

Тут из-за двери донесся плач малыша. Я уже знал, что это проснулся маленький сын Менжинского Рудик, названный Рудольфом в честь деда. В коридоре сразу послышались быстрые легкие шаги. И вскоре, распахнув плечиком дверь, в кабинет вошла молодая миловидная шатенка с полугодовалым ребенком на руках, босая и одетая только в длинную белую ночную рубашку.

А вот, значит, его молоденькая жена Алла. И, что же получается? Теперь уже это и моя жена тоже? К этому моменту я сориентировался по воспоминаниям Менжинского, поняв, что квартира, в которой я, то есть он, или, точнее, мы вместе, находились, располагалась на втором этаже в Кавалерском корпусе Кремля и была переоборудована в жилое помещение из бывшего аптечного склада. Небольшая квартирка, неуютная и несолнечная, небогато обставленная. Всего лишь три комнаты и кухонька. Довольно скромненькое жилье для такого важного человека, обладающего огромной властью над простыми гражданами СССР, да и не только над простыми. Правда, в самом Кремле жилое помещение расположено, в охраняемой зоне, и в этом, пожалуй, единственное преимущество квартиры.

Молодая женщина с хнычущим ребенком на руках, завернутым в пеленку, бесцеремонно уселась на диван рядом и просто сказала:

— Я увидела свет под дверью и поняла, что ты не спишь. Подержи нашего малыша. Рудик проснулся, потому что есть хочет.

И она протянула мне, то есть ему, Менжинскому, полугодовалого младенца. От ребенка приятно пахло молоком. Вячеслав прижал его к груди, почувствовав тепло. И я, конечно, тоже почувствовал. Ведь теперь я чувствовал все, что и он. Похоже, моя трансформация проходила вполне успешно. А молоденькая мама, между тем, выпростав левую руку из ночной рубашки, спустила широкий ворот, обнажив пухлую грудь, после чего тут же отобрала сына и засунула ему в рот свой большой багровый сосок. И младенец начал причмокивать с довольным выражением на крошечном розовом личике. Семейная идиллия, да и только.

Глядя на чужую жизнь глазами главы семьи и хозяина квартиры, я решил на время затихнуть, чтобы не мешать. И без того уже чувствовал себя совсем неловко, «третьим лишним». Менжинский поднялся, преодолевая болевые ощущения. Но, он терпел и не показывал виду, что спина сильно болит, а только улыбнулся молодой жене, пройдя вместе с ней в соседнюю комнату, чтобы помочь уложить малыша в кроватку. Круглые простенькие часы на потертом комоде показывали почти два часа. Судя по темноте за окном в детской, снаружи была ночь.

Когда супруги уложили младенца, пришлось мне, конечно, идти вместе с ними и в их спальню. А, с другой стороны, чего уже стесняться, раз сделался я второй личностью Менжинского? Раз уж у него, то есть у меня, есть хорошенькая молодая жена, то почему бы и не воспользоваться этим обстоятельством? А наше тело с Менжинским, как вскоре выяснилось, еще даже на что-то годилось в постели, несмотря на все его болячки.

Вот только я пока не мог сказать, что это тело, в которое неизвестные экспериментаторы подселили мое сознание, слушается меня. За время после внедрения я уже вполне мог своей волей блокировать движения, но хозяином положения пока все-таки оставался Вячеслав. Впрочем, я сознательно не усиливал напор собственной личности, стараясь изучить не только самого Менжинского, но и его окружение. Ведь я не очень хорошо знал историю этого времени. Тем более, закулисные политические интриги и расклады внутри конторы ОГПУ.

Вроде бы и не так далеко закинули меня вглубь времени. 1928 год все-таки, а не средневековье какое-нибудь. Люди, опять же, на русском языке общаются. Да и советская Москва вокруг. Реалии все знакомые, во всяком случае, по книгам и фильмам, да и от своих собственных предков об этом периоде истории знаю кое-что, как и любой человек, родившийся в СССР во второй половине 20 века. Даже кое-какие события за этот 28-й год помню. Троцкого, кстати, совсем скоро выслать должны в ссылку. В Алма-Ату, что ли? Не помню точно. Но, это неважно, куда его поначалу сослали прежде, чем за границу выгнали. Главное, что борьба с троцкистами серьезная пошла в стране.

Большевики в этом году примут решение по экономическому развитию. Сталин будет продвигать коллективизацию и тяжелую промышленность. А, кажется, Бухарин и Рыков заступятся за крестьян и за продолжение НЭПа. За что потом поплатятся, разумеется. Еще почему-то мне вспоминался итальянец Умберто Нобиле, отправившийся на дирижабле в Арктику и потерпевший там катастрофу в этом году. Ну и начало Первой пятилетки, разумеется. Вот, пожалуй, и все мои знания о 1928-м. Может за свою прошлую жизнь еще что-то читал, слышал и смотрел о событиях этого года, но не запомнил. Не обладаю я ни феноменальной эрудицией, ни фотографической памятью, да и не историк по профессии.

И я совершенно искренне пытался тогда довести до того непонятного экспериментатора, что самый обыкновенный и заурядный. Но, он почему-то решил иначе. Впрочем, ему виднее, раз подобные эксперименты проворачивает. А раз он такой прозорливый, значит, должна мне представиться возможность повлиять на события. Ведь экспериментатор хочет именно этого, потому и закинул меня внутрь одной из фигур, обладающих реальной властью. Что само по себе для меня, разумеется, гораздо лучше, чем начать вторую жизнь каким-нибудь дворником, рабочим на конвейере или рядовым красноармейцем. Впрочем, простые люди вряд ли могут сильно повлиять на ход истории. А вот Менжинский может. Даже уже тем, хотя бы, если проживет не до 1934-го, а подольше на десяток лет.

Так что возможности у меня будут. Только дров бы не наломать. Возбудить какие-либо подозрения у родственников, знакомых и коллег Вячеслава Менжинского раньше времени мне совсем не хотелось. Прежде, чем встревать в события, надо было сначала разобраться в здешних делах и раскладах. Потому, решил для себя, что влияние с моей стороны на его личность следовало производить аккуратно и постепенно. Утвердившись в этих мыслях, я спокойно заснул вместе с Менжинским. Ведь я теперь поселился в его голове.

Пока спал, видел сон. А, может, не совсем сон. Тот самый невидимый экспериментатор говорил мне, что трансформация пока происходит штатно, без побочных явлений. И он снова объяснял мне, что этот эксперимент очень важен для будущего всего человечества. Потому я должен быть внимательным и осторожным в своих действиях. Но, я не дослушал его, потому что Менжинского, а значит и меня, разбудил телефонный звонок. Черный старомодный аппарат звонил на тумбочке, стоящей возле кровати. И громко звонил, зараза. Я, то есть Вячеслав, спросонья рванул трубку и поднес ее к уху, а оттуда прозвучал мужской голос, который сообщил, что автомобиль подан к подъезду. Часы с маятником, висящие на стене в спальне, показывали половину восьмого. Похоже, поспать на этот раз посчастливилось немного подольше, чем обычно.

Буркнув в трубку нечто нечленораздельное, Менжинский вскочил с кровати. Но, боль в спине сразу напомнила о себе, заставив застонать. Супруга, которая тоже проснулась от телефонного звонка, тут же побежала к ребенку, который заплакал. А Вячеслав, покряхтев и кое-как преодолев боль, начал одеваться. И мне с ним впервые предстояло ехать на Лубянку.

Глава 3

Вячеслав быстро собрался, надел темно-серый костюм-тройку, очки, черное пальто, шляпу и лакированные туфли, взял свой кожаный портфель с бумагами, поцеловал жену и спустился. Внизу у подъезда ожидал черный «Паккард». Впрочем, марку машины я знал из памяти Менжинского. Сам же я в таких раритетах с большими колесными арками, переходящими в середине корпуса в длинные и широкие подножки, да еще и с круглыми фарами, торчащими впереди отдельно от кузова, совсем не разбирался. Впрочем, это по отношению к моей прошлой жизни машина выглядела раритетным музейным экспонатом, а в 1928-м году подобный автомобиль был самым обыкновенным. Ведь для правительственного автопарка, в том числе и для гаража ОГПУ, машины заказывались за границей.

Водитель, коренастый служака средних лет в гражданской одежде и в самой обыкновенной кепке вышел из машины, чтобы поздороваться с начальником и распахнуть перед ним дверь. Он никак не выказал недовольства, что пришлось дожидаться начальника не меньше двадцати минут. Понятное дело, начальство никогда не опаздывает, оно лишь задерживается. Тем более, такое высокое начальство, каким был Менжинский.

Вживаясь в него второй личностью, я все больше утверждался в мысли, что выбор моих экспериментаторов, в сущности, правильный. Мало было в СССР конца двадцатых годов людей, обладающих подобной властью, да еще и пользующихся таким авторитетом. А Менжинского высоко ценил сам Сталин, доверяя ему даже в той подковерной партийной грызне за власть, которая шла на самом верху между фракциями самого Сталина и Троцкого. И Менжинский в этой борьбе уже проявил свой выбор, публично порицая и преследуя троцкистов. После публичных заявлений и принятых мер, всем высшим партийным функционерам стало ясно, что в своей деятельности Вячеслав Рудольфович ориентируется именно на указания вождя, выполняя все поручения так, как того хочет Иосиф Виссарионович, исключительно в его интересах.

Потому, если кто и сможет на что-то повлиять и что-либо изменить в советской системе, кроме самого Сталина, так это он, Вячеслав Менжинский. Этот тихоня и божья коровка, как его дразнили в детстве, сделался настоящим серым кардиналом в той внутрипартийной борьбе за власть, которую вел Сталин. И я все больше приходил к выводу, что председатель ОГПУ действительно способен поменять историю. Даже уже тем, хотя бы, если проживет он не до 1934-го, а подольше на десяток лет. А если еще удастся ликвидировать Ягоду с Ежовым, то и таких перегибов с репрессиями, которые устроили эти двое, удастся избежать.