1928 год: ликвидировать ликвидаторов

Наверное, все это было смешно, только я не смеялся. У меня в воспоминаниях имелось что-то про этого Авербаха. Знакомая фамилия. Читал про него какую-то заметку. Кажется, это именно он больше всех критиковал Булгакова. Но, сейчас меня это мало интересовало. Я напряженно рылся в голове Менжинского в поисках готового доклада с которым мне предстояло выступить перед Сталиным. Но, оказывается, этот доклад, опять же, готовил по заданию Менжинского все тот же Ягода. Прямо незаменимый человек какой-то! Пришлось сказать ему, встав из-за стола:

— Спасибо за компанию, Генрих Григорьевич. И будьте любезны, пришлите папку с докладом для Генерального секретаря в мой кабинет, как можно скорее.

Оставив Ягоду доедать, ведь он проболтал большую часть времени, пока я ел, я поднялся к себе в кабинет. По дороге заметил, что на меня как-то странно люди посматривают, хотя и здороваются все те, кого я сегодня еще не видел, очень учтиво. Наверное, что-то в мимике лица изменилось? Ну, ничего, пусть привыкают к перемене настроения начальника.

В приемной по-прежнему бдит Эльза. Не удивлюсь, если у нее под руками спрятаны револьвер и тревожная кнопка.

— А можно теперь я схожу на обед? — спрашивает она.

И я говорю ей прямо:

— Ладно, только покажи, где прячешь оружие, и где находится кнопка вызова охраны.

Женщина ничуть не удивляется, показывая «Наган» под правой рукой, замаскированный бумагами в открытой нише стола и кнопку под столешницей. Потом поднимается, чтобы идти на перерыв, проговорив на ходу:

— Вы с обеда пришли каким-то другим, словно бы аршин проглотили. И у вас лицо такое, будто бы растерзать всех готовы. Не случилось ли чего?

— Нет, все нормально. Просто надо готовиться докладывать товарищу Сталину, а доклад Ягода у себя держит.

— Пойти забрать у него? — спрашивает она.

Я отрицательно мотаю головой:

— Нет, не надо. Я сам за обедом ему напомнил.

Глава 9

В кабинете, как только я уселся в начальственное кресло, проявилась личность Менжинского, начав меня мысленно ругать:

— Что же ты со мной вытворяешь, проклятая шизофрения! Прогрессируешь буквально на глазах, мерзкая болезнь! Даже не понимаю, как же дальше существовать смогу с таким усиливающимся раздвоением личности, что уже и всякий контроль за телом теряется! Это же, наверное, последняя стадия помешательства! Во мне теперь живет не одна личность, а две! Два совершенно разных человека поселились в одном теле. Это просто ужас какой-то!

Я попытался успокоить Вячеслава:

— Ну, это не совсем помешательство, а всего лишь психическое расстройство на почве тяжелого стресса. Подобные случаи давно известны науке. Да и провалов в памяти у тебя нет. Амнезия отсутствует. Лунатизма тоже не наблюдается. Ты же прекрасно видишь и понимаешь все, что происходит с тобой. И, кстати, с тобой, на самом деле, не происходит ничего опасного, лишь некоторые мелкие изменения в поведении. Только сделать ты ничего не можешь, когда я беру управление на себя. Ведь так?

— Да, — согласился он. Но, тут же добавил:

— Как бы там ни было, а мне неприятно отдавать контроль за своим телом другому человеку. Посидев тут, на твоем месте в подсознании, куда ты меня вытолкнул, я получил возможность пролистывать твои воспоминания, точно так же, как и ты, оказывается, можешь пролистывать мои. Углубляться не имеешь возможности, но обобщенную концентрированную информацию о событиях, некий синопсис, считываешь. Вот и я получил сейчас очень интересные сведения о тебе. И это тоже говорит о моем серьезном помешательстве. Ведь совершенно невозможно, чтобы моя вторая личность принадлежала отставному майору уголовного розыска Сергею Николаевичу Парамонову, зарезанному уличным налетчиком в двадцать первом веке! Да как такое может быть? Это же какой-то бред!

Я, конечно, немного расстроился, что Менжинский все-таки сумел раскусить мое «попаданство», но возразил:

— А чего ты хотел, Вячик, чтобы в тебя какой-нибудь Наполеон Бонапарт вселился или Юлий Цезарь? Вот они бы дров вокруг точно наломали! Так что радуйся, что это всего лишь я, человек вполне осторожный и рациональный, с опытом сходной профессиональной деятельности, который тебе плохого не посоветует, а только поможет. Да еще и тело наше, теперь общее, избавить от вредных привычек и вылечить постараюсь, чтобы жизнь продлить лет на десять, хотя бы.

Вячеслав помолчал какое-то время, словно что-то там соображал в своем закутке нашей общей черепушки, потом мысленно проговорил:

— Ладно, постараюсь смириться. Другого выхода не вижу. Не устраивать же войну с самим собой внутри самого себя? Тогда вреда для организма будет гораздо больше. Просто получается, что переселение душ — это не совсем миф. Или даже подселение, как в нашем случае. Хотя, кто может знать наверняка, как подобное происходит? Наука до таких тонких материй не дошла и доходить не собирается, просто все подобное огульно отрицая, как мистику и чертовщину. А в бога, как и в дьявола, я не верю. Кстати, обнаружил у тебя одно воспоминание, которое вообще не объяснимо рационально. Будто бы, после момента, когда ты уже умер, некто всемогущий и невидимый специально подселил тебя в мое сознание ради какого-то чудовищного эксперимента по изменению исторического развития всего мира. Что на это скажешь?

Я ответил честно:

— Природы этого удивительного сверхъестественного существа я тоже не понимаю. Но обещаю, что напролом не полезем, а будем улучшать этот мир потихоньку, небольшими выверенными шажочками. У нас есть для этого все возможности. У тебя — важная должность. У меня — важные знания о развитии событий и о тех опасностях для нашей страны и для всего человечества, которые требуется предотвратить. Одна голова — это хорошо, а две — еще лучше, особенно, если они незаметны для окружающих. Так что предлагаю считать, что у нас с тобой теперь две головы, только внутренние, как в матрешке. И пусть они друг друга дополняют.

Ответив, я как бы мысленно отодвинулся в сторону, выпустив Менжинского из угла подсознания, чтобы он мог занять свое обычное место. Ведь его знания и умения мне были очень нужны. Например, он знал много иностранных языков, а я не знал их, только один единственный английский учил, да и тот весь подзабыл уже. Еще Вячеслав хорошо знал реалии этого времени, в отличие от меня. Наконец, он располагал огромным массивом информации о текущей работе ОГПУ, которым не располагал я. Да и по-настоящему вникнуть во все детали через его воспоминания, даже пожелай я этого, времени бы потребовалось очень много, а ведь совсем скоро предстояло уже ехать на доклад к товарищу Сталину. Потому я пока предпочитал внутренний консенсус. Тем более, что в этот момент явился курьер от Ягоды. Он принес папку с докладом, который шел под обозначением «совершенно секретно» и вручался лично в руки.

Пока Менжинский читал подготовленный доклад, сопоставляя то, о чем написал Генрих Ягода, с теми данными, о которых знал сам, я думал о Сталине. Как быть с ним? Ведь даже если Вячеслав, вроде бы, согласился сотрудничать со мной в той экспериментальной миссии, которую на меня возложили некие высшие силы, подселив к нему второй личностью, то все равно, свою собственную игру Вячеславу всерьез вести вряд ли получится, поскольку все тут решает именно Иосиф Виссарионович. А Менжинский для Сталина — лишь один из исполнителей его воли. Он полезный инструмент, используемый Кобой в аппаратной борьбе для удержания ситуации под контролем, но не больше.

Впрочем, Кобой его могли себе позволить называть лишь те люди, с кем он тесно общался еще во время своей подпольной революционной деятельности. Это прозвище Сталин взял себе сам, отождествляя себя с героем повести одного малоизвестного грузинского писателя. Коба был в том сюжете борцом за справедливость, эдаким добром, вооруженным кинжалом, которым и зарезал главного злодея. Видимо, таким добром с кулаками и кинжалами вождь большевиков видел и самого себя в своих устремлениях. Впрочем, Сталин — это тоже прозвище, партийная кличка. Наверное, Иосиф считал, что его настоящая фамилия Джугашвили не слишком благозвучная, вот и пользовался псевдонимом, да так и вошел в историю навсегда, твердым, как сталь, что, в сущности, отражало его несгибаемую волю.

Мне было понятно, что в этом времени, куда меня определили, в начале 1928 года, сам Сталин еще единолично не управляет всеми процессами во всех отраслях СССР. Но, он уже сейчас своей волей задает главный вектор развития страны. И та партийная борьба, которую он затеял против оппозиции внутри партии, как раз и должна привести его на самую вершину власти. Ведь именно тогда, когда оппозиция будет окончательно разгромлена, Сталин сможет все главные рычаги управления огромной страной подгрести под себя, став, фактически, некоронованным красным монархом-самодержцем.

А что, если попытаться выстроить систему балансов, ограничив, таким образом, абсолютную власть Сталина, сделав советское руководство более коллегиальным, состоящим из нескольких фигур, которые смогут друг друга уравновешивать? Например, не громить до конца оппозицию, а просто ее ослабить? Что, если Троцкого не отправлять в далекую ссылку, а держать под наблюдением ОГПУ на какой-нибудь даче, используя его, в свою очередь, как инструмент давления на Сталина? Вот и вырисовывается уже своя собственная политическая игра! А если еще и предотвратить репрессии, избавившись от главных ликвидаторов, да ускорить технический прогресс с одновременным устранением на внешнем фронте тайных операций того же Гитлера, то и пойдет история сразу совсем в ином направлении. Чем не план действий?

Конечно, Троцкий мне не слишком нравился. Да и он Менжинского после недавнего выступления на партийном съезде и вовсе считал своим лютым врагом. Тем не менее, Троцкий оставался фигурой значительной, опираясь на которую можно было бы начать собственную шахматную партию. Вот только его главная идея мировой революции больше походила на утопическую фантастику. Ну не было у молодого Советского Союза таких значительных сил и влияния, чтобы подпалить пожар мировой революции, как того желал Лев Давидович, пытаясь использовать революцию в России лишь как хворост для разжигания грандиозного мирового революционного пламени. Да и условия в других странах для всеобъемлющей революции не сложились. Потому поддерживать разные Коминтерны и Интернационалы, занимающиеся непонятно чем на советские деньги, было вопиющим расточительством. Особенно, когда народ внутри собственной страны жил впроголодь. Льва Троцкого использовать, конечно, можно, но, как же его переубедить отказаться от своей любимой идеи? Вряд ли такое с ним получится.

И я пытался понять, какие еще имеются фигуры на политической доске, которых можно будет Сталину противопоставить ради выстраивания баланса? Может, сделать ставку на влиятельных военных, например, на Тухачевского? Только подкинуть ему надо идею, скажем, попробовать начать делать танки Т-34 прямо сейчас и сразу с командирскими башенками, а механизированные корпуса оснащать танковыми тягачами и ремонтными подразделениями? Или же лучше Буденного привлечь на свою сторону, заинтересовав его производством реактивной артиллерии и бронетранспортеров вместо тачанок?

Или, допустим, Бухарина использовать, который главный редактор газеты «Правда»? Он, вроде бы, против закрытия НЭПа. У него нет большой власти, но в центральной газете много чего может напечатать. А кто там еще есть из самых влиятельных советских людей? Может, Ворошилов подойдет или Молотов? Они все-таки члены ЦК. Рыков там еще есть, Томский и некто Рудзутак, про которого я вообще ничего толком не знаю. Не так уж и много первых лиц получается. Калинин не в счет, он, скорее, простой статист и соглашатель. Хотя, кто знает, может и этот на что-то сгодится?

Надо понаблюдать и подумать. Но, рискованная, конечно, затея начинать свою собственную игру с опорой на эти личности. Потому что вряд ли среди них найдутся те, которых можно будет противопоставить Сталину. Бесхребетными они все какими-то кажутся и нерешительными. Потому Сталин на их фоне, конечно, смотрится непоколебимой скалой. Только Троцкий, пожалуй, подходит, как реальный противовес. Но, Троцкий и сам опасен. Так что же мне делать? Где же искать сильные фигуры, да еще и такие, чтобы ими можно было бы управлять?

В результате всех этих своих рассуждений о предстоящей нам с Менжинским опасной политической игре, я пока не пришел к какому-то определенному выводу. А, между тем, подошло время выезжать в Кремль. Снова к подъезду подали тот же автомобиль, который привез утром Менжинского на работу. И Вячеслав, облачившись в пальто и шляпу, прихватив портфель с докладом, попрощался с Эльзой, выехав на машине в зимний ранний вечерний сумрак, где кружила свои хороводы ледяная январская метель.

Глава 10

Менжинский, конечно, нервничал. Этот доклад был не каким-то проходным, рутинным, а достаточно важным, обобщающим документом, подводящим итоги прошедшего 1927 года. Когда Вячеслав вошел в кремлевский кабинет, его уже ждал тот человек, которого через несколько лет будут именовать Хозяином, имея в виду, что он и есть полноправный хозяин всего Советского Союза. Но, пока его так не называли, поскольку абсолютной властью он еще не обладал.

В просторном помещении, освещенном хрустальной люстрой, Генеральный секретарь стоял у окна. Это был еще совсем не тот Сталин, который запомнился по многочисленным фотографиям военного времени. В 1928 году Иосиф Виссарионович выглядел значительно моложе. Ему не исполнилось и пятидесяти, что для политического деятеля подобного масштаба означало время самого расцвета. Одетый в серый френч с большими карманами на груди и в серые брюки, заправленные в начищенные черные сапоги, он выглядел довольно бодрым. Седина еще почти не затронула ни его волосы, ни его густые усы. Кожа казалась немного смуглой. А на лице отчетливо просматривались многочисленные следы от оспы. Впрочем, было понятно, что маскировать их каким-либо гримом вождь не считает необходимым.

Хотя в кабинете пахло табаком, ни трубку, ни папиросу Сталин в руках не держал, а просто правой рукой как бы иногда невзначай поддерживал левую. Но, то, что левая рука у него с детства больная, в глаза совсем не бросалось. Сам он смотрел уверенно и прямо. И взгляд его не казался каким-то недобрым, скорее, просто внимательным. Чуть отодвинув тяжелую занавеску, Сталин наблюдал, как падает снег снаружи. Увидев вошедшего, он поздоровался, сказав коротко:

— Здравствуйте, товарищ Менжинский. Я готов выслушать ваш доклад.

После чего Сталин тут же уселся в кресло за письменным столом.

Менжинский начал с цифр:

— Всего за прошлый год на территории СССР арестованы 76983. В том числе за деятельность контрреволюционной направленности 48883. Из них приговорены к высшей мере наказания 2363 человека…

Но, Сталин перебил:

— Цифры можете пропустить. Я их потом посмотрю. Меня сейчас больше общая картина интересует.

Менжинский продолжил докладывать, зачитав информацию по Шахтинскому делу.

Вот только Сталин снова перебил:

— Пропускайте. Я о последних ваших успехах в этом деле потом отдельно прочитаю. Мне Ягода только позавчера очень подробно как раз на эту тему докладывал.

Менжинский перескочил дальше:

— За прошедший год в городах и поселках выявлено 145 тысяч нигде не работающих и не обучающихся подростков от 14 до 17 лет, а также 300 тысяч молодых людей от 18 до 24 лет, которые также не работают и не учатся. Половина из них находится на иждивении, а другая половина бродяжничает, не желая нигде становиться на учет. И есть серьезные подозрения, что до сих пор выявлены далеко не все подобные лица. Из этой среды пополняют свои ряды криминальные элементы и антисоветские подпольные организации.

Но, Сталин снова перебил докладчика:

— А все это от того, что, хоть мы и восстановили страну после двух войн, империалистической и гражданской, но заводов и фабрик у нас пока слишком мало. Если говорить прямо, сейчас у нас социализм еще не построен. И мы даже толком не приступили к его строительству. У нас продолжается НЭП, который и порождает все эти уродливые явления расслоения общества, плодит классовых врагов пролетариата. И с этим надо кончать. Но ничего, товарищ Менжинский, скоро мы свернем весь этот НЭП окончательно и объявим в стране индустриализацию. Понастроим новых заводов и фабрик, чтобы обеспечить серьезный рост рабочего класса. Вот тогда и займем делом всех этих молодых бездельников.

Менжинский продолжил:

— В 1927 году в деревнях усиливался кулацкий элемент. Когда после обострения международной ситуации товарищ Каменев заявил, что война, якобы, неизбежна в ближайшее время, возникла паника из-за военной угрозы. И спекулянты тут же начали скупать продовольствие, чтобы придерживать его, накручивая цены на зерно, фураж, муку и иную сельхозпродукцию. Это подхлестнуло рост цен на рынках. И на некоторых предприятиях начались «хлебные стачки», потому что рабочие оставались без хлеба. Положение усугублялось тем, что мелкие сельхозпроизводители, не имеющие достаточно гужевого транспорта, не могли доставить свой урожай до заготовительных пунктов, а были вынуждены продавать его за бесценок кулакам-перекупщикам. В результате завышенных цен на фураж сократилось поголовье скота. Нами были приняты меры. Перекупщики задержаны. Сельскохозяйственная продукция конфискована. Но, продовольственный кризис полностью предотвратить все же не удалось. Эта ситуация демонстрирует, что в случае начала войны кулаки станут припрятывать продовольствие. И необходимо, в этой связи, выработать меры противодействия на государственном уровне.

Сталин снова вставил:

— Да, товарищ Менжинский, контрреволюция еще окончательно не побеждена. Вы видите это не хуже меня. Сами же постоянно докладываете мне, какая сложная обстановка сейчас внутри нашей страны. И эти самые кулаки-спекулянты представляют для нас очень большую опасность. Они пытаются распространять свое влияние на середняков и действовать заодно с городской нэпманской буржуазией. И это очень опасный процесс для нас, его немедленно надо пресекать. Есть мнение, что в этом нам может сильно помочь ускоренная коллективизация сельского хозяйства.

Вячеслав продолжил:

— Положение СССР на международной арене за прошедший год существенно осложнилось, были проведены враждебные акции против наших посольств и торговых представительств в Великобритании, в Польше и в Китае. Перевозки по КВЖД сделались небезопасными из-за нападений банд хунхузов. Прибыль от деятельности этой железной дороги сильно упала. Все это, несомненно, часть заговора империалистов против СССР.

Резко обострилась ситуация с Великобританией, произошел разрыв дипломатических отношений, что поставило наши государства на грань войны. Но, по последним данным, предоставленным нашей резидентурой, войну начинать с нами англичане все-таки прямо сейчас не собираются. Проанализировав все сведения, поступившие за год от внешней разведки, можно сделать вывод, что на двухсторонние отношения очень плохо повлияла деятельность Третьего Интернационала и события в Китае, где китайские революционные войска с нашей помощью прогоняют английских колониалистов, отбирая у них концессии.

12 мая полиция Англии устроила обыск в советско-английском торговом обществе «АРКОС», где были захвачены документы, позволившие врагам вскрыть сеть сотрудников Коминтерна, действующую против Великобритании. По этому делу арестованы десятки наших сотрудников. Английская разведка поспособствовала тому, чтобы в мае активизировались белогвардейские организации генерала Кутепова на территории Финляндии. Через финскую границу в Советский Союз проникли группы боевиков Кутепова и Русского общевоинского союза генерала Врангеля. Все они успешно нами нейтрализованы.

В январе прошлого года китайские войска, при которых находились наши военные советники, заняли английские концессии в Ханькоу и в Цзуцзяне, а в марте армия Чан Кайши взяла Шанхай. После чего между коммунистами Китая и Гоминьданом начались серьезные разногласия по вопросам дальнейшей стратегии вооруженной борьбы. Наши представители в Китае тоже были втянуты в этот конфликт. В феврале на реке Янцзы был остановлен советский торговый пароход «Память Ленина», команда парохода и два находившихся на борту дипломатических курьера подверглись аресту.

Конфликт привел к нападению Гоминьдана на наше полпредство в Пекине. В результате захвата документов полпредства, из которых следовало, что СССР оказывает китайским коммунистам прямое содействие, Чан Кайши разорвал союз с ними. Он начал высылать советских советников и арестовывать деятелей коммунистической партии Китая. До середины апреля гоминьдановцами были разгромлены коммунистические ячейки в Нанкине, в Ханчжоу, в Нинбо, в Аньцине и в Фучжоу. А в начале мая Гоминьдан начал публиковать наши захваченные документы с целью дискредитации СССР.

В прошлом году в Японии на волне финансового кризиса 20 апреля премьер-министром назначен генерал Танака. По данным нашей разведки, он собирается добиваться завоевания Маньчжурии, Монголии и Китая. По нашим сведениям, Танака представил на эту тему некий меморандум японскому императору. Хотя точного содержания этого документа в нашем распоряжении нет, но есть признаки начала реализации этого агрессивного плана. Уже в конце мая Танака отправил японские войска в Китай, якобы, для защиты японского ставленника Чжан Цзолиня от Национально-революционной армии Чан Кайши. А на конференции японского руководства по Восточным вопросам, состоявшейся в августе, было принято решение усилить военное присутствие в Китае.

Однако, в начале сентября японские войска были выведены из Шаньдуна, а Чан Кайши прибыл в Японию, что может указывать на признаки попыток политического урегулирования. Но, одновременно с этим, Япония продолжает усиленно наращивать свою военную мощь и строит океанский военный флот. Наши попытки подписания пакта о ненападении с японским правительством закончились демонстративным отказом японской стороны. Но, резидентура ОГПУ докладывает из Токио, что прямого столкновения с Советским Союзом японцы пока не желают.

В Средней Азии до сих пор неспокойно. Басмачи все еще занимаются террором. В прошлом году Джунаид-хан вроде бы заявил о желании примириться с советской властью, даже прислал на 1-й Всетуркменский съезд Советов своих делегатов, но потом вернулся в Хорезм и затаился в Каракумах, готовя новые отряды. В сентябре он снова взялся за оружие, но пограничникам и красноармейцам удалось рассеять его войско, после чего сам Джунаид-хан сбежал в Иран. В окрестностях Самарканда и Бухары действуют разрозненные банды общей численностью до тысячи бойцов.

На Западной границе нам противостоит широкое полукольцо из враждебных государств. Военная угроза для нашей страны с этой стороны нарастает. Особенно агрессивно ведет себя Польша. Диктатура, которая установилась там после переворота в мае 1926 года, по-прежнему вынашивает планы создания «Междуморья», посредством полного поглощения Литвы, Белоруссии и Украины. 7 июня в Варшаве на вокзале застрелили нашего дипломатического представителя Петра Войкова. Тогда же польская резидентура, используя белогвардейское подполье, провела несколько диверсионных операций против нашей страны, в том числе, в Москве, где в бюро пропусков ОГПУ кинули гранату. Правительство Польши пытается сблизиться с Германией, чтобы попытаться заключить союз против нас. Но, это польским дипломатам пока не удается. Германия сейчас продолжает придерживаться нейтралитета по Берлинскому договору от 1926 года и не желает обострять отношения с нами.

Еще следует отдельно отметить, что в странах Европы в 1927 году нашей внешней разведкой отмечено значительное усиление реакционных настроений и уменьшение активности революционно настроенных народных масс. Иными словами, мы наблюдаем спад революционного движения. Капиталисты, увидев для себя опасность в мировой революции, пошли на послабления в отношении рабочих: увеличили зарплаты, добавили выходные, сократили рабочий день. Одновременно карательным органам капиталистическими правительствами даны указания подавлять протесты и изолировать недовольных.

Сталин вновь вставил свое мнение:

— Надо полагать, все это означает, что нашей стране предстоит оставаться во враждебном окружении весьма длительное время, а зарубежный пролетариат не окажет нам никакой существенной помощи. И это еще раз говорит нам о том, что теоретические установки Льва Троцкого абсолютно неверны! В связи с этим, я хотел бы посоветоваться с вами, товарищ Менжинский, что с самим Троцким делать? Есть мнение отправить его в ссылку куда-нибудь подальше, где он не сможет уже влиять на положение в стране. А вы как думаете?

Это был прямой вопрос. Товарищ Сталин смотрел выжидающе. И Вячеслав собирался уже промямлить про Алма-Ату, когда я перехватил управление голосовыми связками и выпалил:

— Я, товарищ Сталин, думаю, что такого хитрого коварного врага лучше всего держать под присмотром в надежной клетке, чем отпускать подальше туда, где он может попытаться выйти из-под контроля.

Сталин вновь перебил:

— Иными словами, вы предлагаете сразу посадить Троцкого в тюрьму? Но, это как раз вызовет бурные протесты его сторонников. А их еще слишком много по стране.

Я попытался объяснить:

— Нет, не в тюрьму, а всего лишь под домашний арест на уединенной и хорошо охраняемой подмосковной даче. Разумеется, под усиленной охраной и под полным контролем со стороны ОГПУ. Причем, если контроль будет неявным, то мы сможем оперативно выявлять всех тех, кто будет пытаться выходить с Троцким на связь, что позволит нам сразу проводить мероприятия по нейтрализации его сторонников и иных сил, которые попробуют использовать Троцкого в своих целях. А на связь с ним, помимо внутренних врагов, наверняка захотят выйти и иностранные разведки. Таким образом, мы можем использовать Троцкого в качестве подсадной утки.

Вождь большевиков проговорил:

— Хм, подсадная утка, говорите? Это неплохое название. Но, слишком уж откровенное. Потому есть мнение назвать специальную операцию ОГПУ «Селезень». Выбирайте объект, где Троцкий будет содержаться. Даю вам на подготовку три дня. Все необходимые полномочия у вас есть. К вечеру пятницы доложите мне лично.

Глава 11

Сталин произвел на меня несколько иное впечатление, чем представлялось до встречи с ним. Он совсем не выглядел ни тираном, ни самодуром. Наоборот, казался человеком, по-настоящему заинтересованным в развитии страны в рамках строительства социализма, как он это себе представлял. Из его замечаний к докладу Менжинского следовало, что для себя Иосиф Виссарионович уже все решил и с НЭПом, и с коллективизацией, и с индустриализацией. И он совсем не надеялся на всемирную революцию, видимо, настроившись проводить в жизнь стратегию «осажденной крепости» с опорой на собственные силы СССР.

Сталин выглядел целеустремленным и уверенным в своей правоте. Вот только, похоже, очень жесткие методы, вроде тех массовых чисток аппарата от всех несогласных, которые последовали в тридцатых, партийный вождь еще для себя не выработал. Об этом и говорила его нерешительность по отношению к Троцкому. Ведь он желал, чтобы меру наказания озвучил Менжинский, перекладывая окончательное решение на председателя ОГПУ.

После доклада я снова отошел в сторонку, заняв место в своем углу черепной коробки и соображая там, как действовать дальше, а Вячеслав мысленно высказал мне недовольство:

— Вот какого рожна ты предложил Сталину держать Троцкого на подмосковной даче? Ты хоть представляешь сколько хлопот сейчас из-за этого навалится? А так бы сплавили его в Алма-Ату с глаз долой под ответственность тамошних товарищей, и не было бы у нас лишней головной боли. Теперь же получается, что придется на себя брать всю ответственность!

Я ничего ему не ответил, но стало понятно, что лишней ответственности Менжинский старается избегать, если это возможно. Да и рабочий день у него не такой длинный, как у иных советских руководителей, по причине плохого здоровья. Это, разумеется, хороший повод откосить от дополнительной работы. Потому слишком много всего и завязано у него на заместителей, на того же Ягоду, который проводит в кабинетах Лубянки гораздо больше времени, хотя тоже, конечно, позволяет себе и отдохнуть, о чем свидетельствовала хотя бы история с катанием на катке, рассказанная Генрихом за обедом.

Вместо того, чтобы срочно собрать совещание с оперативными сотрудниками на Лубянке для немедленной проработки операции «Селезень», согласованной со Сталиным, Менжинский решил отложить всю эту суету на завтра. Решив, что сегодня уже достаточно поработал, сразу после посещения кабинета Генерального секретаря, Вячеслав отпустил машину и собрался прогуляться пешком по территории Кремля в сторону своего дома в Кавалерском корпусе на Дворцовой улице. Закончив, таким образом, рабочий день около шести часов вечера. Конечно, он честно отработал даже больше восьми часов, но, многие другие советские руководители трудились гораздо дольше. Тот же Сталин, например.

С работоспособностью у Вячеслава было плоховато по той причине, что к вечеру он постоянно чувствовал себя вымотанным и разбитым. Словно бы вся энергия уходила к концу дня из тела. К тому же, ныла спина. Острую боль я каким-то чудом снял, но неприятное ощущение в позвоночнике оставалось, словно бы там что-то мешало. Да еще и банальная лень, похоже, проникла в сущность Менжинского с годами. А, может быть, она уже сидела где-то внутри его сущности изначально и просто разрослась в последнее время? Ведь у него происхождение совсем не рабоче-крестьянское. Его отец преподавал историю в университете. Мать тоже какие-то курсы открывала благотворительные. Интеллигенция, одним словом, избалованные господа умники, предпочитающие в жизни больше рассуждать, чем решительно действовать и презирающие тяжелый физический труд.

Да еще и не русская интеллигенция его родители, а польская. Семья Менжинских корнями уходит в польскую шляхту, то бишь в дворянство Польши, хоть и обедневшее с годами. А происхождение на человека отпечаток обязательно накладывает, хотя бы в виде соответствующего воспитания, что по Менжинскому и было хорошо заметно. Вся эта его манерность, демонстративная вежливость и даже стремление постоянно ходить в дорогой импортной одежде классического покроя, обязательно дополненной шляпой, пенсне или очками, четко показывала окружающим его настоящую классовую принадлежность. При советской власти такие, как он, чаще подвозились на Лубянку в закрытых воронках с черного хода, с той стороны, где за фасадом здания скрывалась настоящая тюрьма, следственный изолятор для арестованных.

Трудовые люди рафинированных интеллигентов недолюбливали. Хотя среди главных революционеров интеллигенции имелось с избытком, тем не менее, среди руководителей СССР к 1928 году выходцев из простонародной среды все-таки было тоже немало. Хотя бы сам Сталин, сын сапожника, который не давал Вячеслава никому в обиду в обмен на его полную лояльность и абсолютное подчинение. Пусть вождь большевиков еще не добился абсолютной власти, но положение его за последние пару лет значительно усилилось. Опирался Сталин на партийный аппарат. И ветви этого своеобразного управленческого дерева проросли уже во все сферы общественной и политической жизни страны. Потому и стала возможной решительная атака против троцкистов.

Секретариат и Оргбюро ЦК по заданию Сталина провели огромную работу. Опытные большевики из Москвы и Ленинграда были направлены во все промышленные центры Советского Союза для того, чтобы наладить всюду на местах учет и отчетность. И самостоятельно менять этих сталинских партработников власти на местах не имели права. Но, именно за последнее время, после смерти Дзержинского, Сталин заполучил и еще один важнейший инструмент укрепления своей власти, потому что он сумел подчинить своей воле нового председателя ОГПУ, получив в свое распоряжение все возможности этой почти всесильной советской специальной службы.

А что будет, когда Иосиф Виссарионович узнает о том, что Менжинский рискнул начать свою собственную политическую игру? Да Сталин немедленно сотрет Вячеслава в порошок, мгновенно сожрет и не подавится! Причем, он может сделать это в любой момент даже весьма мягко и изящно. Например, поднимет на Политбюро вопрос о здоровье председателя ОГПУ, о том, что человек болен и нуждается в лечении. И отправят Вячеслава, как бы из самых благих побуждений, куда-нибудь в санаторий на неопределенное время, сняв с должности и назначив вместо него Генриха Ягоду. И что же тогда делать? А каких-либо рычагов, чтобы повлиять на мнение самого Сталина пока не просматривалось. И я снова утвердился в той здравой мысли, что необходимо очень серьезно соблюдать осторожность. Потому снова перешел в режим наблюдения.

На улице ветер стих, а снег пошел гуще. Вокруг пахло свежим морозным воздухом, насыщенным озоном и не виднелось ни одного пешехода. Только два красноармейца в шинелях и в характерных буденовках, вооруженные винтовками, стояли у того парадного правительственного подъезда, из которого только что вышел Вячеслав. Крупные снеговые хлопья падали теперь неторопливо, кружась в свете электрических фонарей, которые создавали на территории Кремля достаточное, хотя и тускловатое для меня, привыкшего к светодиодным подсветкам двадцать первого века, освещение.

Снег поглощал звуки. И Менжинский шел сквозь снегопад почти бесшумно, лишь едва поскрипывали, приминая свежий снег при каждом шаге, его лакированные туфли, совершенно не предназначенные для подобной погоды. Впрочем, особенно холодно не было. Всего несколько градусов мороза, не больше. Но шарф, конечно, не помешал бы. Только Менжинский его не надел. Он слишком привык, что водитель ежедневно довозит от подъезда к подъезду. Не подумал Вячеслав, что и пешком захочется прогуляться.

Внизу в подъезде никто не дежурил. А на второй этаж вела самая обыкновенная лестница, полутемная, потому что свет на нее падал только от уличного фонаря через небольшое окошко. И враги легко могли устроить там засаду, чтобы, например, пристрелить главного человека в ОГПУ, а то и взять его в заложники, чтобы выведать важнейшие государственные секреты. Круглосуточная охрана стояла только по периметру самого Кремля, внутри же дежурила лишь на самых главных постах. А личных телохранителей, кроме шофера и Эльзы, у Менжинского не имелось. Да и эти двое находились рядом с ним далеко не все время. Такое положение представлялось мне грубейшим нарушением безопасности, которое следовало немедленно исправлять. И я завтра же собирался подготовить соответствующий приказ, удивляясь, почему сам Менжинский до сих пор не догадался усилить бдительность.

Внезапно из угла лестничной площадки выскочила тень. При приближении Менжинского она метнулась, но не навстречу, а куда-то вбок. И я, резко перехватив управление телом, нырнул рукой в портфель, где на самом дне под многочисленными бумагами и всякой мелочью лежал старенький «Браунинг», припрятанный на всякий случай и больше похожий на дамский пистолетик, чем на серьезное оружие. Но, тревога оказалась напрасной, потому что в следующий момент послышалось отчетливое «Мяу!», и тощая черная кошка, притаившаяся в углу, пробежала мимо вниз по ступенькам.

Оценив ситуацию, я убедился, что будь на месте этой кошки какой-нибудь настоящий враг, я не успел бы выстрелить до того, как бандитская пуля угодила прямиком в Вячеслава. Хорошо, что на этот раз все обошлось. Но, впредь надо обязательно себя обезопасить. Если и не обзаведусь завтра же личным телохранителем, то, во всяком случае, поставлю постового круглосуточно дежурить прямо в подъезде.

Копнув память Менжинского, я тут же понял, почему он не желал обзаводиться телохранителем. Вячеслав не хотел, чтобы кто-либо следил за каждым его шагом, поскольку все-таки подспудно опасался, что тогда каждый его поступок будет известен через этого человека или Ягоде, или Сталину. А имелось в его личной жизни нечто, что он совсем не хотел выносить на публику. Например, свои походы к любовницам. Ведь, помимо Эльзы, у него имелись и другие женщины на стороне. Причем, все старше его жены.

Нащупав в глубине портфеля рядом с пистолетом ключи от квартиры, я открыл рукой Менжинского оба замка, верхний английский, с простеньким цилиндровым механизмом, и нижний, сувальдный, который был лишь немного сложнее с точки зрения вскрытия профессиональным вором. Замки, конечно, не мешало бы заменить, как и саму старую деревянную дверь. Едва я переступил порог прихожей, как сразу из глубины квартиры пахнуло немного подгоревшей манной кашей. И тут же в коридор, тускло освещенный слабенькой электрической лампочкой, горящей в лампе-бра на стене, вышла незнакомая мне женщина пенсионного возраста. Но, Менжинский, оказывается ее знал. То была помощница по хозяйству Мария Николаевна.

Глава 12

— Аллочка не может подойти. Она сейчас кормит ребенка, — сразу предупредила домовая помощница.

Фактически, Мария Николаевна была самой настоящей приходящей служанкой. Услугами подобных домработниц совсем не гнушались пользоваться советские и партийные работники высокого ранга. В распоряжении многих наркомов, да и у самого Сталина на многочисленных дачах, имелись целые коллективы обслуживающего персонала. У Менжинского же была в услужении лишь пожилая Мария Николаевна. Она приходила в квартиру каждый день к десяти часам утра, и уходила в семь вечера.