В Брянских лесах

— У Кривого оврага. — ответил Виктор Кондратьевич, ничуть не удивляясь странному течению мыслей командира.

Разведчиков отпустили отдыхать. Командир придвинул к себе стоявшую на столе коробку сигар, оклеенную зеленой лентой с надписью на немецком языке «Экстра. Берлин» и изображением желтого табачного листа, взял одну сигару, закурил, выпустил кольцо вонючего дыма, поперхнулся и с досадой сказал:

— Совсем дерьмо стала делать. Куришь ее, как старую портянку — А что, Виктор Кондратьевич, если мы Майору Шрадеру преподнесем такой сюрприз…

…Спустя час несколько больших групп партизан на десятках саней выехала к квадрату 244. Вперед к дороге были выдвинуты заставы. Сейчас в этот квадрат не смог бы проскочить в заяц. Участок леса длиной в траста, а глубиной в двести метров был наглухо отгорожен от внешнего мира. У большака, где черной стеной поднимались деревья, стояла невозмутимая тишина, изредка нарушаемая доносившимся откуда-то взвизгиванием пил. Но если бы постороннему удалось заглянуть дальше, в глубину леса, то глазам его представилась бы необычайная картина. Партизаны пилили деревья, и, странное дело, ни одно из них не падало. Люди работали молча и споро, переходя от одной сосны к другой, выбирая только самые большие. Пильщики шли со всех четырех сторон лесного квадрата и встретились в самом его центре. Тем временем несколько партизан связывали тугими «горными» узлами толстую просмоленную веревку, казавшуюся бесконечной.

Первая, но еще не основная, часть работы была закопчена. Появились две легкие и высокие лесенки. Один конец каната партизаны привязали к высокой ели стоявшей с края, на северной стороне этого участка леса, и через каждые десять, пятнадцать метров набрасывали его кольцом на подпиленные деревья.

То же самое происходило я в южной стороне. Концы двух канатов сошлись на середине квадрата, там, где отдыхали пильщики. Обе верёвки были связаны и обмотаны вокруг огромной сосны, редкой по своей вышние даже среди окружающих ее гигантов. Вплотную к дереву партизаны придвинули деревянную подпорку, положили на нее тяжелый жернов и намертво прикрепили к нему короткий, намного не достигавший земли и оставшийся свободным конец одного из канатов.

Теперь стволы многих деревьев были связаны друг с другом на вышине, значительно превышавшей уровень человеческого роста. Подпорку с жерновом, прислоненную у красавицы-сосны, командир собственноручно перехватил узлом новой веревки, и, разматывая ее, партизаны ушли в восточном направления. Темная чаша леса поглотила их фигуры…

Наступило время ожидания. Прошел час, другой. В неглубоком овражке, поросшем редким кленовником, стояло трое партизан, держа в руках конец каната, ведущего к деревянной подпорке у большой сосны. За их спиной на гребне овражка лицом к западу, расположились командир и начальник штаба. Они пристально смотрели в небо. Внезапно там, у кромки леса, в воздухе появилась серия красных ракет.

— Дергай! — приказал командир.

Трое партизан быстрыми движениями смотали несколько метров каната, а потом, твердо упершись ногами в землю, с большой силой потянули его к себе. Лица их покраснели от натуги. Мгновение — и где-то впереди раздался оглушительный, всё нарастающий треск, словно сквозь лес продиралось разоренное стадо диких слонов, ломающих на своем пути вековые деревья, как легкий тростник… Ровно через три минуты загремели пушка, ударили пулеметы, зашуршали мины.

— Ну, известное дело, — рассказывал нам партизан-ракетчик Федор М., — залегли мы на флангах участка, как было приказано. Смотрим, немецкая разведка — человек двадцать. Пошарили они вдоль кромки леса — видят, всё спокойно. Послали они связного через большак в ложбину, на свою сторону. Смотрим, оттуда бегом выступает немецкий батальон, колонной. Подошли они к лесу — всё автоматчики. Самоходные пушки с ними, минометы… Ждем. Стали они в лес двигаться. Прямо так колонной и пошли. Подождали мы десять минут — дали им втянуться в лес чуть поглубже и ракеты пустили… Пока там всё это дело делалось, мы лежали, наблюдали — немцев выскочило обратно немного…

Что же произошло в лесу?.. Потянув за конец каната, трое партизан выбили деревянную подпорку из-под жернова. Многопудовый камень повис своей тяжестью на красавице-сосне я обрушил ее… В то же мгновение пришел в движение весь лес. Деревья, связанные между собой канатом, стали валиться на землю, на немцев, отбрасывая их в стороны, убивая насмерть, калеча, вышибая из рук оружие. Сам лес шел войной на врага! Одно подпиленное дерево, обрушиваясь, увлекало своим падением другое, пригибало к земле молодые сосенки. Лес гудел. Придавленные могучими стволами, оглушенные, полуобезумевшие от ужаса немцы не понимали, что происходит вокруг. Боевой порядок противника был окончательно исковеркан. В это время партизанские засады обрушила на немцев огонь пулеметов, минометов и автоматов… 619 Остбатальон больше не существовал.

Командир приказал:

— Увезти спиленный лес на дрова.

…Внезапно радиосвязь оборвалась… Майор фон Шрадер, одетый с иголочки, при всех своих регалиях по случаю начала важного дела, обеспокоенно ходил по комнате. В этом домике на окраине небольшого села, отгороженного от леса двойной линией немецких укреплений и минными полями, майор чувствовал себя в полной безопасности. И это несмотря на то, что все свои силы он бросил сегодня на операцию, — в селе оставалось лишь несколько солдат. Но отсутствие связи с батальоном начинало его волновать всё сильней и сильней. Внезапно за окном грохнул взрыв, блеснуло пламя… Граната… другая… Майор не успел опомниться, как дверь комнаты распахнулась и дула партизанских автоматов уперлись ему в живот. Это разведчики-партизаны вместе с жителем села Степаном, знавшим в округе каждую тропочку, «нанесли визит» фон Шрадеру, скучавшему в одиночестве… Холодея от страшной неожиданности, он стал медленно поднимать руки… Так 619 Остбатальон очутился в лесу вместе со своим майором…

Теперь фон Шрадер сидит перед нами на некрашенной скамье в хижине партизанского штаба. Его тонкие губы плотно сжаты, острый нос побелел от холодного мартовского ветра. Коротко остриженные волосы торчат на голове, как несколько рядов щетины. Путешествие с конвоирами не слишком отразилось на его парадной форме — она лишь немного забрызгана грязью, я майор изо всех сил старается держаться с достоинством. Увы! Эта задача ему не по плечу. Колени майора дрожат, и он, озираясь вокруг, неожиданно спрашивает:

— У меня были завязаны глаза. Скажите мне только одно — как вашим людям удалось незаметно провести меня через две линии наших укреплений?

— На вас надели шапку-невидимку, — иронически отозвался Виктор Кондратьевич и резко прибавил: — Вы здесь для того, чтобы отвечать, а не спрашивать.

Разведчик-конвоир, стоявший возле двери, ухмыльнулся и сказал нам:

— Мы бы его, чортова батьку, аж от самого города Львова сюда бы приволокли, не то что от села. По своей земле, да не пройти, э-эх!..

Пока идет обычная процедура допроса, мы разглядываем майора. Это старый немецкий волк. Его продолговатое лицо, белесые брови, надменный рот и немигающие глаза кажутся перерисованными из «Лукоморья», с карикатуры на кайзеровского офицера времен первой мировой войны. И действительно, майор фон Шрадер — старый офицер германской армии. В 1914— 16 гг. он имел чин лейтенанта, а в его военной биографии отразились судорожные стратегические комбинации немецкого генерального штаба — лейтенант Шрадер находился то на западном, то на восточном фронте, то наступал в долинах Фландрии, то отступал по болотам Галиции… Спустя год после прихода Гитлера к власти Шрадер получил чин капитана, а затем и майора.

Шрадер бросает жадный взгляд на коробку с сигарами. Командир знаком разрешает ему курить, и немецкий майор, подвинув к себе коробку, сконфуженно смотрит на знакомую этикетку: «Экстра. Берлин».

— Из вашего обоза взяли — на дороге между К. и Л, — говорит Виктор Кондратьевич.

— Это было во вторник, — меланхолично замечает фон Шрадер.

— Вы ошибаетесь! Это — в прошлую среду. А во вторник сигар не было — одни патроны к снаряды.

Виктор Кондратьевич предлагает нам принять участие в допросе Шрадера…

— Какое у вас образование?

— Высшее.

— Хорошо ли вы знаете историю Германии?

— О да, я — историк!

— Чем об’яснить, что в годы, когда Европа находилась под сапогом Наполеона, в Пруссии не существовало массового партизанского движения?

Историк фон Шрадер морщит лоб и молчит.

— Известно ли вам, что когда крестьянин Андрей Гофер в 1809 г. поднял в Тироле восстание против наполеоновского владычества, битые немецкие генералы и раболепные министры отреклись от него и выдали партизана врагам на казнь?

Крупные капли пота выступают на лбу майора фон Шрадера, и он, наконец, бормочет:

— Партизанское движение возможно только в такой огромной стране, как Россия.

— Но в небольшой Испании храбрые партизаны — герилью не раз били опытных генералов Наполеона. А разве сейчас маленькая Югославия не охвачена огнем партизанской борьбы? А разве албанские партизаны не доставляют серьезных неприятностей вашим друзьям-итальянцам?»

Майор фон Шрадер явно растерян.

— Известно ли вам, что только в 1813 году, после того, как русская армия и русские партизаны разгромили войска Наполеона и сломили его могущество, в Пруссии начали возникать партизанские отряды для действий против Бонапарта?

— У нас в Германии не любят вспоминать об этом, — понуро отвечает Шрадер.

— Правильно! А почему? Потому что вы страшитесь партизанского движения в оккупированных странах в отрицаете его вообще, называя партизан разбойниками. Вы лично писали в листовках, что партизаны — это не народные воины, что их нужно убивать на месте?

— Писал, — подтверждает фон Шредер, понимая уже, что в этой хижине известно всё, что он делал неподалеку от леса. — Но мы в Германии вообще считаем партизанское движение нецелесообразным.

— На своем личном опыте вы имеете теперь возможность убедиться в обратном.

Дверь отворилась. Вошел связной, приехавший из дальнего партизанского отряди.

— Товарищ командир! Разрешите доложить. Отряд задание выполнил. Потери — четыре человека. Особо приказано передать: убита Валя С., принимавшая участие в операции… Пошла на самое опасное дело… Немцы вздевались над ней, всю изуродовали.

В комнате стало тихо… Отважная партизанка погибла смертью храбрых здесь, среди огромных желтых сосен…

— Уведите пленного, — негромко сказал командир. — Не могу смотреть…

Виктор Кондратьевич, отвернувшийся к окну, чтобы не выдать своих слез, вдруг закричал:

— Смотрите, Генька-подрывник нашелся! Идет сюда.

Мы посмотрели в стекло. По просеке, окруженный группой партизан, важно шагал крохотный мальчуган лет трех-четырех, направляясь к хижине…

8. Генька

…Генька, плотный мальчуган со светлыми чуть раскосыми глазами, беленьким вихром на лбу и живым румяным лицом, походил на карапузов с рекламных картинок, украшенных надписью: «Я ем повидло и джем». Он вскарабкался на колени командира и, бесстрашно ухватив его за усы, пропищал:

— А я давно нашелся!

Ах ты, найденыш дорогой, подрывник наш отчаянный, где же ты пропадал?! — спрашивал командир, протягивая мальчику его любимую игрушку — пулеметную ленту.

Генька, занявшись своими, как он сказал, «пульками», был явно не склонен отвечать на расспросы. Командир задумчиво посмотрел на Геньку, погладил его по голове и промолвил:

— Страшная история у этого ребенка. Начало ее связано с диким преступлением немцев в деревне У.

После налета карателей на эту деревню в просторном погребе одного из домов были найдены трупы местных жителей — полуобнаженные женщины со спутанными волосами, старики с ветхими пергаментными лицами, дети с глазами, полными застывшего недоумения. Все эти люди — и старые и малые — были зверски замучены немцами.

В деревне У. погибли дед и бабушка Геньки. Остался он со своей матерью, и перебрались они на жительство в соседнее село М. — так можно было заключить из невнятных рассказов ребенка.

Трагедия села М. хорошо известна партизанам. Раз в неделю немцы появлялись там, опустошали избы — забирали хлеб, мясо, яйца и исчезали. Но однажды рано утром, в день престольного праздника верующих, когда многие, оставшиеся на селе старики и женщины были в церкви, к западной окраине М. подкатили три грузовика с солдатами. Они спрыгнули на землю и рассыпались по крестьянским дворам. В руках у немцев были факелы, бидоны с керосином и пучки сена. Скоро запылали крайние избы…

Немецкое командование выжигало и разрушало деревни, расположенные в районах действий партизан. Теперь наступил черед села М. Его немногочисленные жители узнали о пожаре лишь в тот момент, когда два серых столба дыма, словно умоляюще воздетые руки, поднялись в небо. Первым заметил пламя звонарь церкви старик Матвеич. Он перекрестился и стал подбирать веревки от колоколов. Через минуту воздух дрогнул от гулкого удара. Один за другим наполнили чуткое утро тревожные, глухо гудящие звука расколыхавшейся меди.

— Жгут нас немцы! — закричали люди, выбегая за церковную ограду.

Трудно сказать, что произошло тогда в душе сельского священника Памфилия. В селе не оставалось никого, кто мог бы организовать людей, сказать нм, что нужно делать. И Памфилий решил поступить так, как он знал и умел.

— Пойдем крестным ходом, верующие, — возгласил он, — усовестим злодеев.

Прошло несколько минут, и из ворот церкви вышла на улицу процессия. Наклоняясь над толпой, шелестят хоругви, волнуется парча, тонкое резное серебро дрожит в синем воздухе. Сверкает большой запрестольный, выносной крест, от которого издревле получило свое название в самое шествие. Золоченые иконы плывут над обнаженными головами людей.

В последний момент в сердце Памфилия, верно, шевельнулось смутное ощущение трагической бесплодности того, что он делает, и, подозвав к себе наиболее крепкого из окружавших его стариков, он шепнул ему:

— Пробирайся к партизанам. Пусть выручают, если успеют.

Михеич понимающе кивнул головой и заковылял к разрушенным амбарам, в ту сторону, где еле заметной грядой темнел лес. Но и это было уже ненужным. В селе находились два партизанских разведчика. Спрятавшись на огородах, они внимательно следили за всем, что происходило вокруг. И когда занялось пламя пожаров, один из них быстро побежал к лесу.

Процессия тронулась по улице навстречу немцам. Огонь, перекидываясь от одной избы к другой, охватил уже больше половины села, и теперь крестный ход двигался как бы по узкому коридору среди бушующего пламени. Черные клубы дыма затмили солнце. Казалось, наступили сумерки, и в этом сгустившемся мраке пляшущие огненные языки неверным темнокрасным светом озаряли пышное облачение священника и почерневшие лики икон.

Немцы, увидев приближающееся шествие, были вначале как будто смущены или растеряны. На них медленно надвигалась толпа стариков и старух, а впереди, рядом со священником, под хоругвью шла немолодая, но статная красивая женщина с ребенком на руках. Замешательство продолжалось лишь мгновение, а дальше произошло неслыханное…

Прозвучала команда офицера. Немцы уперли приклады автоматов в животы и грянули выстрелы. Передние ряды крестного хода повалились. Раньше других упала женщина с ребенком. Но священник продолжал итти вперед, а за ним, сгрудившись возле большого креста, шли старые русские люди, поверившие в то, что они смогут смирить злодеев.

Снова раздались гавкающие слова команды, и на этот раз стрекот автоматов казался несмолкаемым. Немцы расстреливали крестный ход в упор. Растепленные пулями иконы заколебались в воздухе и рухнули на землю вместе с подкошенными людьми. Все было кончено. Спустя несколько мгновений крестный ход перестал существовать — груда распростертых трупов лежала там, где только что двигалось церковное шествие.

Немцы подошли к израненному, но еще живому священнику. Двое рослых немецких автоматчиков поставили Памфилия на ноги, сорвали с него облачение и, раскачав, бросили старика в огонь. На мгновение среди пылающих бревен показалось его скорбное, резко очерченное, будто вырезанное на дереве лицо, седая борода, но рухнула горящая балка, рассыпалась миллионами ослепительных искр и скрыла это последнее видение крестного хода. Задыхаясь от едкого дыма, партизан-разведчик Харитон М, пополз назад. Он видел все… Село превратилось в один гигантский костер, и где-то далеко на дороге рычали черные грузовики, увозившие немцев…

Ночь. Партизаны пришли в село. В холодном, мертвенном свете луны, среди дымящихся развалин они увидели груду человеческих трупов. Партизаны не раз молча стояли возле жертв немецких зверств, не раз склонялись над потухшими глазами истерзанных и замученных, но то, что им представилось сейчас, шевелило ужасом непокрытые волосы людей. По телам мертвецов ползал дрожащий от холода маленький мальчик. Лицо его было красным от крови. Кровь матери стекала со лба и щек ребенка. Он тихо стонал и, упираясь руками в окоченевшие трупы, силился спуститься вниз, на землю. Партизаны подхватила мальчика, завернули его в полушубок.

— Кто ты, как тебя зовут?

— Я — Генька, — тоненьким голоском ответил он.

Генька да посланный священником к партизанам старик Михеич были единственными жителями села, оставшимися в живых. Фамилии Геньки Михеич не знал. Мальчик с матерью только недавно появились в селе, бежав из сожженной немцами деревни У.

Что делать с ребенком? Отряд шел вдогонку карателям. Времени для размышления не было. Партизаны взяли Геньку с собой, и пока они громили немецкий гарнизон соседнего села, мальчик лежал на санях в небольшом перелеске, куда отчетливо доносился шум боя. Возвратившись из успешной операция, партизаны увидели, что Генька опоясался бикфордовым шнуром, а в руках держал противопехотную мину, к счастью без взрывателя. С тех пор ребенка стали звать — «Генька-подрывник». Его не видели люди других отрядов, но когда кто-нибудь встречался с кутузовцами, то неизменно спрашивали:

— Ну, как у вас там Генька-подрывник поживает? Растет?

— Растет! От нянек нет отбоя! — следовал обычно ответ.

…Весть о страшном преступлении немцев в селе М. разнеслась по всей округе. Среди жителей, остававшихся в деревнях, партизаны распространили сотни листовок с рассказом о том, что произошло. Переполнилась чаша терпения. Множество новых людей стало работать на партизан. Седобородые старики в деревнях перестали отвечать на вопросы старост и произносили только одно:

— Изыди, слуга дьявола!

…Но вернемся к Геньке, Походная жизнь могла повредить здоровью мальчика. Люди думали-гадали и решили отдать его в партизанский госпиталь — там, под присмотром женщин, ему будет лучше. Генька прижился в госпитале. Он был общим баловнем. Раненые скучали, когда его маленькая фигура не появлялась в просторной, затянутой трофейным парашютным шелком землянке, служившей палатой. Генька всегда что-то мастерил, мурлыкал песенки, но на лицо его набегало облачко недетской грусти всякий раз, когда он видел сильный огонь — костер, отблеск пожара на горизонте или что-нибудь другое. В душе ребенка жила память о той огненной, непонятной ему ночи.

Особенно сильно привязался к Геньке один раненый партизан. Он часами забавлял мальчика, рассказывал ему сказки и называл «сыночком»…

Шли дни. Однажды люди, находившиеся в госпитале, услышали шум отдаленной перестрелки. К врачу прибежал запыхавшийся связной я сообщил, что в двух километрах отсюда идет бой. Немцы теснят партизанские заставы в движутся к госпиталю.

Нужно уходить. Госпитальный транспорт стоял наготове. Санитарки быстро уложили раненых на сани. Врачи собрали инструментарий и другое имущество. Звуки боя приближались. Но где же Генька? Несколько человек одновременно начали искать мальчика; еще раз обшарили все землянки, побежали на молочную ферму…

Поиски были тщетными. Раненый, называвший Геньку «сыночком», не мог сдержать слез. Врачи и санитарки не на шутку взволновались, но уже нельзя было терять ни минуты. Госпитальный обоз тронулся в глубину леса. Люди поминутно оглядывались — не покажется ли где ни-будь на тропинке фигурка мальчика. Но нет, позади никого не было…

Генька исчез…

9. Поезд идет под откос…

Генька исчез… Но сейчас он сидел рядом с нами на досчатом полу хижины и возился со своей пулеметной лентой. Мы сгорали от нетерпения услышать продолжение его истории… Трехлетний мальчик в Брянском лесу — это всё равно, что иголка в стоге сена — и всё-таки Генька нашелся. Он снова здесь, среди партизан. Однако рассказ командира был прерван скрипом отворявшейся двери. В комнату вошел человек в короткой куртке. Он устало прислонился к двери.

— Семен, — закричал радостно командир. — как дела?.. Жив, невредим?.. Как мост? Вот это да!.. Сегодня день находок. Сначала Генька, а теперь вот второй подрывник об’явился. Ну, докладывай, Семен!

Четыре дня назад Семен — один из самых изобретательных подрывников среди партизан, получил задание провести диверсию на очень важной для немцев железнодорожной магистрали. Было решено не просто повредить путь, но и взорвать при этом воинский эшелон противника. На каком же месте это лучше сделать?

Немецкие коммуникации уже давно представали воображению Семена в виде нитей, сплетающихся то здесь, то там в большие и маленькие узелки. Обычно принято считать, что такими узлами являются крупные железнодорожные станции. Но с точки зрения психология подрывника эта возникающая в сознании сеть артерий немецкой армян выглядит иначе. Что могут сделать на большой, оживленной и ярко освещенной станций двое, трое партизан, пришедших из леса? Другое дело мосты. Это и есть узелки в паутине вражеских, коммуникаций. Потяни за такой узелок в нужном месте, и десятки нитей бессильно повисают в пространстве.

Но не всякий мост «подойдет» для этой цели. Лучше всего, пожалуй, если он будет стоять на выходе с большой станции. Тогда, разрушив его, можно создать пробку, надежно закупорить движение на скрещения вражеских линий, образовать сосредоточенный об’ект для бомбежки с советских самолетов.

Такой вот мост и «приглядел» себе подрывник Семен. Он был, правда, небольшой, но находился невдалеке от крупной станции П. Семену и его трем товарищам предстояло действовать под самым носом у немцев.

Но не в этом только заключалась трудность операции. Как незаметно подойти к мосту? — вот над чем ломал голову Семен. Мост был перекинут через небольшую речку, собственно, даже не речку, а ручей. Сразу же из-под моста он покидал низкие берега и разливался по обеим сторонам железной дороги. С того времени, как оттаял лед, здесь раскрылось болото, заросшее кустарником, камышом, водорослями. Опоясывая железнодорожное полотно, оно лежало в низине и отлично просматривалось с моста.

Лес обрывался у самого болота, и Семен, взобравшись на сосну, долго глядел на расстилавшуюся перед ним трясину и горбатый мост, близкий, но пока недосягаемый. Притаившись в ветвях дерева, Семен постепенно сосчитал число немецких охранников. Их было здесь десять, одиннадцать — отделение. У сторожевых будок виднелись стволы пулеметов.

— Ну, посмотрели и довольно. Не в театре! — сказал Семен, спрыгнув с дерева и обращаясь к товарищам. — Теперь пойдем к мосту.

Партизаны стянули свои сапоги веревками, сняли с себя всё лишнее и занялись маскировкой. Спустя час, они стали похожими на водяных из страшных сказок. Люди обмотались водорослями, измазали лица зеленоватой грязью, покрыли головы колпаками, искусно сплетенными из тонких веток с листьями. Оставалось герметически закупорить взрывчатку и повесить ее на себя.

…Сумерки. Всё готово. Партизаны миновали группу последних деревьев леса и, опустившись на землю, поползли к болоту. Семен первым погрузился в густую воду, казавшуюся студнем, настолько она была плотной. Раздались всплески и невероятно шумное чирканье болотистой почвы. Эти звуки показались Семену ударами грома. Погруженный по шею в воду, он пристально вглядывался в фигуры часовых на мосту. Нет, немцы еще ничего не слышали.

Но как двигаться дальше?

Подрывники влюблены в тишину. Треск сучьев, шорох осыпающегося щебня, хруст льда — весь хаос звуков становится невыносимым, когда осторожно, сливаясь с землей, ползешь к объекту. В эти мгновенья хочется стать бесплотной тенью, чтобы избежать прикосновения с материальным миром. Опыт тренирует людей, и подрывники умеют передвигаться бесшумно. Они скользят невидимо и неслышно в благословенном безмолвии, в тревожно дремлющей и готовой каждую минуту пробудиться тишине. Они знают наизусть пеструю гамму звуков и нечеловеческой осторожностью предупреждают их появление. Они слышат только удары собственного сердца, и оно бьет, как метроном. Чем тише вокруг, тем скорее прозвучит оглушительный грохот взрыва. Звук гремящего тола — это единственный шум, радующий сердце подрывника в операции.