В Брянских лесах

И вот — это проклятое чавканье и предательский плеск! Так двигаться нельзя — немцы откроют их намного раньше, чем они сумеют приблизиться к мосту… Что же делать, где выход? Отказаться от намеченного плана? Можно, конечно, взорвать железнодорожное полотно где-нибудь в другом месте, пониже. На мгновенье эта мысль шевельнулась в уме Семена. Он испытующе посмотрел на товарищей. Нет, они бы сами удивились, если б услышали из его уст это предложение. Прогрохотал поезд… Нужно рвать именно здесь — мост!

Всё это Семен обдумывал уже на твердой суше, куда подрывники выбрались для совещания. Оно было странным. Никто не проронил ни слова. Люди посидели молча минут пять — десять, покурили в шапки, чтобы не выдать себя огоньками, и так же молча снова поползли в болото вслед за Семеном. Но теперь он уже знал, что нужно делать, и коротко шепнул об этом товарищам.

Шум! Шум! А что если превратить его в союзника? Ржавая вода… Луна, повисшая в сером небе. Холодный свет, дрожащий на спутанных водорослях, колеблемых ветром. Фантастические тени огромных сосен, упавшие на мутное зеркало болота. Подрывники ждут. Проходят час. Слышится шум приближающегося поезда, всё ближе и ближе. Семен поднимает ногу и идет вперед. За ним — остальные. Плеск, чавкание — всё это тонет в гуле стучащего эшелона. Он проносится на запад, и снова тихо. Подрывники ждут, они стоят, не шелохнувшись, по грудь в воде. Проходит тридцать минут, час…

Скова шум поезда, и в разных местах оживают четыре таинственных бугорка. Партизаны снова передвигаются вперед на пятнадцать, двадцать метров… Брезжит рассвет. Как бы нехотя занимается день. Он застает подрывников в оцепенении. Эшелона давно нет. Кругом тишина и вода… Но вот опять раздается спасительный паровозный гудок, и мост придвигается еще на несколько метров. Какой большой день! На болото падает осторожная вечерняя мгла. По мосту прохаживаются немцы-часовые. Теперь уже можно легко различить их лица. И на мгновенье Семену показалось, что он встретился взглядом с одним из охранников. Четыре пары глаз, не отрываясь, смотрят на мост. Хочется крикнуть, напружинить все тело и, поднимая ноги из вязкой почвы, броситься к нему, побежать. Но этого нельзя делать. Надо ждать. Слышится, наконец, стук колес на стыках рельс, и подрывники, глубже опускаясь в воду, проходят еще немного вперед. Подрывники под мостом. Они снова ждут поезда и под прикрытием его грохота начинают работать. Они расположили заряды на сваях опор, на пролетных сооружениях, соединили их детонирующим шнуром. Рвать так рвать, без остатка! основная мина рассчитана на натяжное действие. Гул трех поездов понадобился нм для этого дела. Подрывники стали отходить. И в это время раздался новый гудок паровоза. Осторожно выглянув из-под настила моста, Семен различил вдали грудь сверхмощного локомотива. Сомнений не могло быть. Шел большой состав с важными грузами.

Поезд мчался на всех парах. Он только что миновал станцию П. и на хорошо охраняемом участке, в непосредственной близости от города, набрал бешеную скорость. Партизаны успели отползти лишь на пятнадцать, двадцать метров. Семен дернул шнур… Они ничего не видели. Все, что им чудилось в томительные часы движения к мосту, теперь оказалось за их спиной. Погрузившись с головами в воду, они смягчили для себя действие звуковых волн. Потом они выпрямились во весь рост и, тяжело ступая в воде, побежали назад. Обратный путь — от моста к кромке леса — занял у них двадцать минут. Падая, они захлебывались, продирались сквозь чащу водорослей и, добежав до первых сосен, тяжело дыша, опустились на землю. И только в это время оттуда застрекотали пулеметы…

— Ну, вот, так мы его и взорвали, — закончил свой рассказ Семен.

Генька снова привстал и заинтересованно посмотрел на подрывника.

— Немедленно растирание и спать, — приказал командир Семену.

Генька, до крайности пораженный тем, что укладывали не его, а какого-то взрослого дядю, таращил свои большие глаза и ничего не понимал. Теперь настал черед выслушать продолжение его истории.

…По лесу полдня били минометы и пушки немцев. Не помня себя от страха, Генька, ушедший из госпиталя поискать «хорошую веточку», провалился в какую-то глубокую яму возле корней могучей сосны, и это его спасло. Когда канонада стихла, он с трудом выкарабкался из своего убежища.

Этот участок леса был насквозь пробит снарядами. Деревья стояли обезглавленные — их верхушки как бы срезала гигантская бритва. Казалось, будто здесь бушевал ураган неимоверной силы. Птицы покинули эти места. Разведчики-партизаны одного из дальних отрядов, привлеченные сюда грохотом выстрелов, пристально осматривались вокруг — не появятся ли немцы. Послышался негромкий треск. Партизаны уже хотели стрелять на звук, но в это время из-под ветвей дерева, сломленного снарядом, вылез маленький человечек, исцарапанный, покрытый ссадинами, в изорванном тулупчике.

От неожиданности партизан, стоявший впереди, не смог сдержать оклика:

— Стой, кто идет?

— Это я. Генька.

Так партизаны нашли и усыновили Геньку во второй раз. Отряд шел в рейд, я ребенка было решено взять с собой. А вот теперь он сидит на полу, невозмутимо перебирая пулеметную ленту, и ждет, пока за ним приедет дядя, чтобы снова отвезти в госпиталь, откуда он исчез две недели тому назад.

…Мы встретились с Генькой еще раз. Это было на партизанском аэродроме. Генька стоял у санитарных носилок в своем уже зашитом тулупчике, в рукавичках, висевших, на веревочке, перекинутой черев плечо. На носилках лежал раненый партизан, тот, который называл Геньку «сыночком». Жизнь этого человека была вне опасности, но он нуждался в операции, которую могли сделать только на «Большой земле». Раненый требовал, чтобы вместе с ним полетел и Генька. «Он мне как сын», — говорил партизан.

…Раненого вместе с Генькой посадила на самолет. Машина оторвалась от земля… Сейчас Генька на «Большой земле». Где он? По слухам, раненый партизан, называющий его сыночком, находится в Тамбове. А может быть его уже там нет. Мы знаем только имя и фамилию раненого — Иван Дроздов. Партизанам очень хотелось бы знать, что теперь поделывает их «Генька-подрывник»…

10. Шалаш партизана

Шалаш партизана… Ни на одной, даже самой новейшей топографической карте Брянских лесов вы не найдете места под таким названием. Однако здесь его знают все. Прикажите командиру отряда «сосредоточить отряд в одном километре севернее шалаша партизана», он не окажется озадаченным и приведет отряд точно в указанное место. Разведчик или разведчица безошибочно доставят сюда сведения о противнике, колхозница — связист от населения — придет к шалашу получить сводку Совинформбюро, листовку, газету.

Друзьями в окрестностях эти слова — «шалаш партизана» — произносятся с особым значением и любовью, а врагами со злостью и страхом. Много раз немцы врывались с этой стороны в лес, рушили такие шалаши, сжигали их и пепел разбрасывали, чтобы и следа не оставалось… А «шалаш партизана» стоит, как прежде, принимает людей и хранит тайну их дел.

На верховых лошадях мы двигались узкой лесной дорожкой, потом повернули вправо, очутились на просеке, затем выбрались на большую лесную поляну в опять в’ехали в стену густого и ветвистого ельника. Тропинка змейкой вилась между деревьев. Сучья цеплялись за одежду, били по лицу и заставляли то я дело отвешивать низкие поклоны, прижимать голову к шее лошади. Метрах в ста от опушки нам попалась рыжая копна засохших ветвей. Мы под’ехали к ней.

— Здесь, — сказал командир.

Он спешился, привязал коня и подошел к копне.

— Вот это и есть «шалаш партизана»

Ну, что особенного в этой копне? Обыкновенный шалаш, каких много в лесу. Все они похожи друг на друга, все построены из хвойных мохнатых деревьев и отличаются, пожалуй только размером да цветом: одни совсем еще зеленые, другие приобрели сизый оттенок, а третьи уже порыжели. Но то, что мы слышали об этом шалаше, будоражило любопытство. Мы попросили командира Михаила Васильевича рассказать нам его историю.

— Давайте раньше закурим, — сказал Михаил Васильевич. — Я сегодня богат зеленым самосадом — угощаю всех.

Командир аппетитно затянулся дымком и начал свой рассказ:

— Какой добрый человек построил его и когда, — не знаю. Мы попали в шалаш в ноябре 1941 года, он тогда был еще совсем свежим. Пришли мы сюда из другого района. Несколько дней мы бродили по лесу. Снег, слякоть… Не во всякую деревню зайдешь, шныряют гитлеровцы, — того и гляди схватят. Одежонка летняя, мокрая насквозь, и ветер пронизывает до костей. Питались зерном, оставшимся на корню и в копнах ржи, горохом, чечевицей, грызли орехи, жолуди. Дессертом служила рябина. А курить хотелось, хоть умирай. Курили дубовые листья. И вот этот шалаш. Мы вошли и него и увидели картину, показавшуюся нам чудом. Три человека сидели возле радиоприемника и слушали голос Москвы, Красную площадь. Это было 7 ноября, рано утром. Трое оказались жителями ближайшей деревни. Уйдя в лес, они взяли с собой приемник…

Командир глубоко затянулся табачным дымом. Он волновался и сейчас, вспоминая этот день.

— Только тот, кто в первые дни оккупации находился в тылу врага, может понять, что это значило. Газет не было, слухи ходили самые жуткие: немцы-де уже давно в Москве и даже за Уралом. И вот речь Сталина!.. Люди плакали от радости.

Окурок незаметно для Михаила Васильевича догорел и припек ему пальцы. Он швырнул его в сторону, подул на руку, как делают дети, утоляя боль от ушиба и замолчал. Рассказ продолжил Василий Андреевич:

— Этот шалаш первым принял нас тогда, приласкал, обогрел. Он показался нам раем. А дальше пошло всё своим чередом. Вскоре мы завязали связи. Шалаш стал местом встречи связных. А еще через несколько дней мы слились с отрядом «За власть Советов». Горстка наших людей притягивала к себе жителей округи. Рос отряд. Приходили новые люди. Молодые парни и подростки. Шли старики.

Жизнь налаживалась. Построили землянку. Начали действовать активнее. Смелость и сноровка не у всех появились сразу. Опыта не было. Но первую немецкую машину на большаке отряд взорвал еще 20 октября 1941 года. На воздух взлетел тогда грузовик с шестнадцатью немцами. Подрывное дело налаживалось. Послали мы как-то одно отделение в засаду. Пошли одни добровольцы — сами вызвались. Залегли, ждут. Показалась автоколонна немцев. Солдаты, сидевшие на машинах, строчили из автоматов. Немцы шумели от страха, а наши хлопцы онемели. Пролежали, не шевелясь, до тех пор, пока колонна не исчезла за поворотом. Зло взяло меня! А комиссар поворчал, поворчал, посмотрел на ребят и говорит: «Нет, все-таки храбрые у нас хлопцы, это они с непривычки робеют. Руку набить надо». А потом он придумал одну штуку — посмотрите-ка в эту дырку…

Сначала, сколько мы ни вглядывались в место, на которое нам указывал командир, ничего понять не могли. Потом, точно на картине-загадке в детской книжке, от шалаша сквозь густой лес вырисовалось полукруглое отверстие — «прорез», как его назвал командир. Это был своеобразный, пробитый в лесу тоннель, сквозь который хорошо просматривалась дорога.

— Вон та дорога, — пояснял рассказчик, — идет на раз’езд. От шалаша до нее прямо через лес двести семьдесят пять метров. Здесь Сергеич и решил набить руку нашей молодежи. Он с хорошими дровосеками искусно прорезал вот это отверстие — кое-где спялили деревья, на других обломали ветви, я вот, пожалуйста, в лесу появилась как бы огромная зрительная труба, только без стекол. Когда она была готова, Сергеич привел сюда ребят… Рядом со мной в тот день лежал молодой партизан. Он осетин и до войны работал в колхозе счетоводом. Все почему-то звали его Ваней. День догорал. В лесу было необычайно красиво. Соловьи, насвистывали один другого лучше. Особенно отличался один — он был где-то над нашими головами. Я заслушался его трелью.

Баня шепнул мне:

— Слышишь?

— Что?

— Соловей свистит как?

— Хорошо свистит!

— Как пулемет. Слушай… Вот короткая очередь. Еще короткая… длинная», у-уф на весь диск запустил. Здорово!

Я рассмеялся и снова хотел слушать. Пытался сосредоточиться, но уже не мог… Ждать пришлось недолго. Через несколько минут на дороге появилась группа немцев.

— Идут, — доложил запыхавшийся разведчик.

— Приготовиться, — скомандовал Сергеич, — целиться вон в те толстые ели, не выше и не ниже черных пятен на них.

Огонь!

Залп, еще один. Заговорил пулемет Вани — он обдал немцев струей свинца. Сергеич бросился вперед, и валежник затрещал под его ногами. За ним побежали стрелки.

— Слыхал, как пулемет у меня пел? — спросил Ваня. — Как соловей!

Все вернулись к шалашу, принесли документы немцев, первые трофейные автоматы. Радости не было конца, глаза у всех горели. Оказалось по шести попаданий в каждом немце, только двоим удалось удрать. Значит, стреляли молодые партизаны на отлично. На следующий день здесь нашли себе могилу еще несколько немцев. С тех пор ребята стали рваться в бой. Руку набили. Десятка два провели мы операций после этого, кроме засад. Немцев отучили по лесу шляться. Народ наших сёл повеселел и взялся за оружие: группы самообороны организовались, а из них вырастали новые отряды… Много с той поры воды утекло, но шалаш этот остался памятником первых наших партизанских ночей.

…Мы покинули знаменитый шалаш и возвращались обратно. По узкой тропе навстречу нам шли два молодых партизана в высоких папахах, лихо заломленных набекрень. В воздухе звенели частушки. Увидя нас, парня чинно поздоровались и, подмигнув друг другу, продолжали петь.

Интереса много в лесе, А для немца страшен лес. Эшелоны с интересом Подрывает Дмитрий С.

Большой и трудный путь прошли партизаны. И теперь лесные воины — это большая, организованная мощь.

— Вот посмотрите, я в разное время записал в свой дневник текст двух неотправленных писем.

Василий Андреевич раскрыл нам свою об’емистую тетрадь на одной из первых страниц. Мы прочли: «Дорогая, здесь нет уже войны. Война кончилась. Мы здесь хозяева, и жизнь наша в полной безопасности. Правда, говорят, в лесу появляются какие-то партизаны. Но это одиночки. Мы их скоро выловим…». Письмо написано Альфредом Вернером из Гамбурга. Оно датировано октябрем 1941 г.

— Теперь другое послание, командир перевернул листы, и на одной из последних страниц тетради мы прочли: «Сегодня я был с моей ротой в лесу. Я вернулся живой, мое счастье мне пока не изменило. Завтра надо итти на другой участок, тоже в лес. До каких пор я буду испытывать судьбу? Раз мы находимся здесь, то от судьбы не уйдешь. Никто у вас не представляет себе, как страшны эти русские партизаны. Здесь идет война, не менее ожесточенная, чем на фронте. Пусть никто у вас не думает, что я нахожусь в спокойном тылу». Это письмо написал фельдфебель Ганс Даускарт из Берлина. Оно датировано февралем 1943 года.

По дороге на аэродром мы вспоминали всё, что видели и слышали за эти дни. В мыслях проносились волнующие картины суровой жизни людей, скрывшихся в лесу, чтобы оттуда ежедневно и ежечасно наносить удары противнику, не давать ему покоя ни днем, ни ночью… Немного позже мы беседовали с руководителем партизан. Мы говорили о тактике партизанской борьбы, и он заметил:

— Собственно говоря, если б это не было секретом, мы смогли бы уже сейчас издать обширный учебник тактики — как бороться в тылу у немцев. В наших действиях очень мало правил и много исключений.

Это был необычайно интересный разговор, о многое из того, что он говорил вам, можно будет предать гласности лишь на другой день после победы, когда опустеет лес, а воин-партизан убьет последнего немца в округе.

…Знакомый аэродром. Свет костров, расположенных по новой системе. «Сторожа воздуха», сидящие у огня, чутко прислушиваются к небу. Гул мотора, и легкая машина, скользнувшая из клочковатого тумана на площадку, покрытую черными проталинами… Самолет привез комиссара партизанских отрядов Героя Советского Союза Алексея Дмитриевича. Он несколько дней провел на «Большой Земле» и теперь возвратился обратно.

— Ну, вот я и дома, — сказал он, опускаясь на землю.

И эти слова прозвучали так просто, словно человек отворил ключом дверь своей московской квартиры.

…Мы в воздухе. Снова знакомый штурман Лева Эйроджан, но пилот уже другой, не Ярошевич, а майор Сушков, старый «авиационный волк», знающий воздушные партизанские тропы, как свои пять пальцев. Снова мы читаем гигантскую географическую карту, расстилающуюся под крылом самолета. Снова море огней вдоль линии фронта. Мы молчим, но думаем об одном и том же…

В сознании возникают видения последних дней… Металлические пролеты «Голубого моста», поднятые на воздух силок взрыва, девушка-героиня Валя С., сраженная немецкой пулей, коренастый подрывник Алексей Иванович, деловито пристраивающий свои мины на железнодорожном полотне, диверсант Семен, упорно стоящий в ржавой болотной воде, ожидая своей минуты, маленький краснощекий Генька, выползающий из-под дерева, сломленного снарядом…

…Самолет вздрогнул. Колеса коснулась летной площадки. Мы — на «Большой земле».