В Брянских лесах

Эмка, на которой мы едем, заправлена чистым «французским» скипидаром. Трофейные машины, попавшие в руки к партизанам, немедленно переходят на это горючее и резво движутся по лесным дорогам. Инженер-химик Семен Яковлевич, бежавший из небольшого городка, занятого немцами, в партизанский отряд, наладил нехитрое производство скипидара. Мы видели одну из его установок. Терпентин загружается в медный куб, вмазанный в печь и соединенный с холодильником. Куб снабжен трубой для выпуска канифоли и трубкой для впуска воды. Крышка куба плотно замазана, в топке разведен огонь, и процесс отгонки скипидара идет бесперебойно. В этом методе нет ничего секретного. Переработка терпентина, как это ни странно на первый взгляд, во всех странах мира носит такой же кустарный характер.

Партизанские машины заправляются без талончиков — горючего хватает, и шоферы его похваливают. Семен Яковлевич — страстный поклонник лесохимии. Скипидар и канифоль — это еще не всё. Он наладил производство древесного угля для кузниц, смолы для смазки колес и чистого дегтя…

В каждом партизане живет деятельный Робинзон, щедрый на выдумку, умеющий оглянуться вокруг себя и заметить всё, что может ему служить в трудной борьбе и тяжелой жизни… Люди попали в лес, как на необитаемый остров. Шли дни, недели, месяцы, и теперь почти всё, что помогает им существовать и вредить врагу, — дело их собственных рук. Пока мы размышляли о плодах партизанской инициативы, наш путь в машине был окончен.

— Быстро приехали?! — утвердительно спросил шофер. — Неслась вскачь, как наскипидаренная, — и он удовлетворенно похлопал по радиатору эмки.

Дальше мы ехали уже на розвальнях. Небольшая речка. Снег в этих местах уже стаял, и узкая гать вывела нас на дорогу, изрытую корнями столетних деревьев. Эти великаны росли почти сплошной стеной по обеим сторонам широкой тропы, которая превращалась иногда в настоящее лесное ущелье. Над нашими головами тянулась светлая полоска неба, но по сторонам ее было мрачно, вверху сияло солнце, был день, а внизу уже начинались сумерки и, казалось, наступала ночь…

Район П. Наше путешествие пришло и концу. Застава. Негромкие оклики часовых, и мы открываем дверь штабной землянки… Переступив порог, мы, прежде всего, увидели окровавленную женщину с седыми космами волос, в разорванном платье. Лицо ее и руки были в синих кровоподтеках. Она тихо стонала. Во взгляде ее измученных глаз застыла мольба…

— Кто это сделал?

— «Рыжий дьявол»! — услыхали мы в ответ голос Андрея Сергеевича — командира партизанского отряда.

«Рыжим дьяволом» крестьяне окрестных деревень звали немецкого барона с дурацкой фамилией Пфеферкорн, или Оперкорн — никто не хотел ее произносить вслух. Как только этот тощий немец с вылинявшим лицом и редкими рыжими волосами появился в совхозе, его нарекли этим зловещим именем. Барон об’ехал все совхозные угодья, осмотрел постройки, походил по аллеям фруктового сада, заглянул в здание клуба, потом, остановившись возле сторожа Прохора, прихрамывавшего на деревяжке, прищелкнул языком и сказал:

— Дас ист колоссаль! Вундербар!

Прохор — старый солдат, потерявший ногу на Карпатах еще в ту войну и разумевший, как он сам говорил, «по-ихнему», понял смысл сказанного. Он сплюнул вслед барону, негромко выругался в пробурчал:

— Разволновался «рыжий дьявол». Слюнки потекли — чужое добро увидел!..

Барон обернулся и, увидев злость на лице старика, неторопливо подошел к нему и ударом кулака, затянутого в замшевую перчатку, свалил его с ног. Так начал немец свой первый день в советском совхозе. Вскоре партизаны узнали, что министерство земледелия Германии, по специальному приказу Гитлера, дарственным актом передало совхоз в собственность «рыжему дьяволу».

Спустя две недели из черного тупорылого автомобиля, подкатившего к зданию клуба, где барон устроил себе квартиру, вывалилась толстая фрау с золотушным парнем лет шестнадцати — семья «рыжего дьявола».

Эти две недели барон был занят лихорадочной деятельностью. Немецкий комендант города, находившегося в 15 километрах от совхоза, издал приказ: «Владельцы скота в деревнях (следует перечисление) поступают вместе с животными в распоряжение имения «Оствальд» — так был переименован совхоз. Немецкий отряд выступил в деревни. У крестьян забирали последних коровенок, домашнюю птицу. Тех, кто не желал отдавать добровольно, пороли, вешали. Горели избы людей, пробовавших отстоять свое добро. Во двор совхоза немецкие солдаты сгоняли овец, лошадей, свиней и крестьян — вместе. Барон одновременно получал и скот и рабочую силу. Женщинам, детям, старикам он об’явил с крыльца здания клуба на ломаном русском языке:

— Вы есть мой полный собственность. Работать надо быстро. Шнель, шнель!

Но всего этого оказалось мало, и немецкий комендант издал новый приказ: «Жители деревень, окружающих совхоз, привлекаются на работы в «Оствальд» безвозмездно и по первому требованию». Так в деревнях возродилось крепостное право — его не помнили здесь самые древние старики. Жил барон припеваючи, на него работали сотни русских людей. Они умирали от голода и побоев. Толстая фрау азартно хлестала по щекам неугодивших ей женщин. Барон молча тыкал свой замшевый кулак в лицо каждому встречному. Золотушный немчик до крови щипал девушек. Порка крестьян стала будничным делом. В именин располагался полицейский отряд в двадцать человек. Десять немецких солдат, вооруженных автоматами, охраняли дом барона. Два автоматчика следовали за «рыжим дьяволом», как тени, всюду, где бы он ни появлялся.

За день до нашего приезда в район П. барон решил устроить катанье на санях, запряженных шестью женщинами. Это кажется неправдоподобным, но вот перед нами сидит истерзанная женщина, покрытая рубцами от ударов кнутом, с израненными ногами. Трудно сказать, почему барону пришел в голову этот изуверский план. Хотел ли он просто развлечься, считая, что русские подневольные рикши доставят ему удовольствие быстрой ездой, думал ли показать свою власть в этом огромном именин, где он волен был располагать жизнью и смертью своих рабов? Скорее всего, «рыжий дьявол» решил до предела унизить советских людей, втоптать в грязь человеческое достоинство, которое они сохраняли, несмотря на всё то, что приходилось им терпеть, сравнять их с животными…

В землянке тихо. Срывающимся голосом рассказывает женщина:

— Запрягли нас в сани. Сели они — он, немка его и этот шипун проклятый. Кричат что-то и кнутом машут. А у нас ноги приросли к земле — не можем бежать! Позор-то какой! Ведь люди мы! Тут они кнутом стегать начали Всех исполосовали. Другие не выдержали — тронули с места. А я не могу бежать — и обида меня душит, и ведь ребенка жду, беременная я. Господи, мука-то какая! Избили меня всю в кровь, выпрягли и в сарай бросили. Ночью вот ушла я оттуда. Буду теперь с вами, не откажете? Здесь ведь земляков много… Хоть бы налет вы на него сделали, на ирода окаянного, немца этого…

Андрей Сергеевич встал. В глазах его стояли слезы, и он не трудился скрыть их.

— Товарищи командиры, — промолвил он твердо, — слышали боевой приказ Анастасии Васильевны? Выполнять его будем сегодня ночью.

В штабе партизанского отряда уже давно хранился лист оберточной бумаги с тщательно начерченной схемой имения «рыжего дьявола». Места, где располагалась внешняя и внутренняя охрана, посты были отмечены крестиками и надписями:

Фриц № 1

Фриц № 2

Фриц № 3

Фриц № 4 к так далее. Все немцы из помещичьей стражи были строго перенумерованы, и теперь к каждому из них оставалось только «прикрепить» по два-три партизана.

…Ночь. Партизаны давно перешли кромку леса, миновали несколько деревень в приблизились к совхозу. Люди точно знают, что им нужно делать. Одновременно с разных сторон у ограды, словно из-под земля, вырастают черные фигуры. Бесшумно они набрасываются из часовых. Предварительное распределение фрицев сыграло свою роль. Не про звучало ни одного выстрела. Когда от удара кинжалом немец, покачнувшись, валился к земле, второй партизан его легонько поддерживал и укладывал у ограды так, чтобы не слышно было шума падающего тела. Тишина. Распростертые на снегу, безмолвно лежат автоматчики, навеки простившиеся со своим оружием…

Партизаны проникли в совхоз… Хрипят часовые, схваченные за горло. Тишина. Партизаны входят в покой барона. Пушистые ковры заглушают их шаги. Ярко освещенная гостиная. На стенах висят в тяжелых рамах портреты предков барона — презрительно оттопыренные губы, прищуренные глаза, глядящие сквозь стеклышки моноклей, свиноподобные головы, посаженные на кирасы времен ливонских рыцарей. Галерея арийских дедушек я бабушек увенчана портретом какого-то безумца с клоком волос, опущенным на низкий лоб, с черными плевками усиков бульварного фата, с остекленевшими глазами. Немецкий дом на советской земле!..

Партизаны идут дальше. Столовая… Спальня… Темнота. Здесь за широкой кровати спит барон со своей фрау. Партизаны слышат их храп и останавливаются у алькова. Лучик электрического фонарика падает на вылинявшее лицо помещика, на двойной подбородок его супруги. Тишина. Партизаны молча смотрят… Вот пришельцы из Германии, представители избранной расы господ. Вот она чета, пожаловавшая к нам, чтобы запрягать русских крестьян в сани…

И вдруг барон проснулся. Он открыл глаза. Он безмолвно глядел на окружавших его огромную кровать людей. Постепенно лоб его покрывался крупными каплями пота, глаза расширялись от ужаса. Партизаны молчали, и барон стал трястись. Было видно, как под одеялом его бьет лихорадка, у него дергалась голова.

И тогда командир отряда негромко сказал:

— Пора вставать!

Барон, не сводя глаз с партизан, начал медленно подниматься. Внезапно рука его скользнула под подушку. Но схватить припрятанный там револьвер ему не удалось. «Рыжему дьяволу» скрутили руки… Раздались выстрелы. Через минуту к командиру явился партизан в доложил:

— Сын вот этой суки выпрыгнул в окно и отстреливался… Всё в порядке!

Вслед за тем из соседнего дома привели управляющего. Командир бросил на него взгляд. Они были земляками.

— Ну, вот и встретились. Иди, фашистский холуй, показывай нам имение, примем его по акту, а вам с бароном расписки выдадим.

Под конвоем трясущийся «рыжий дьявол» и управляющий шли через фруктовый сад к амбарам, складским помещениям. До самого рассвета партизаны «принимали хозяйство» барона. Весь скот угоняли в лес, на партизанскую ферму. Под’ехало с десяток саней, и на них грузили хлеб, мясо, масло. Барона заставили показать все потайные места, где он хранил награбленные ценности.

Все рабочие совхоза были уже на ногах. Толпа людей бросилась в баронский дом и смяла двух партизан, карауливших фрау. Немецкая помещица оказалась в руках у женщин-крестьянок…

Когда с имением было покончено, командир отряда обратился к двум автоматчикам-партизанам:

— Ну, акт о приеме хозяйства составлен. Выдайте расписку господину барону и господину управляющему.

Два выстрела прозвучали в ночной тишине…

Посыльный, примчавшийся с заставы, выдвинутой партизанами почти к самому городу, сообщил, что у казармы немецкие солдаты грузятся в автомашины. Немцы опоздали. Последняя группа партизан уходила в лес. Вместе с ними шли все рабочие совхоза… На поляне возле штабной землянки командир отряда перед строем нового пополнения сказал Анастасии Васильевне:

— Ваш приказ исполнен…

И мы увидели слезы радости на глазах этой измученной женщины.

…Через несколько дней мы возвращались туда, откуда приехали накануне. Снова длинный путь через лесные ущелья, снова розовый туман над рекой и солнце, пронзенное верхушками гигантских сосен… Мы прибыли на старое место. У Западной просеки сани поравнялись со знаменитым подрывником. Перечисляя всё, что здесь произошло за время нашего отсутствия, он сказал:

— Между прочим, вчера вернулась сюда Валя С. Знаете ее?

— Не может быть! Неделю тому назад мы видели ее в госпитале на «Большой Земле». Она еще не могла ходить…

6. История Вали С.

— Да, это правда. Валя С. снова оказалась в Брянском лесу.

Но где же она?

Как ей удалось вернуться?

Почему она покинула госпиталь?

Прошел час, другой, и мы получили ответ только на первый вопрос. Валя неожиданно появилась в лесу на тропинке, ведущей к штабу. Это было через час после, нашего от’езда в район П. Возле хижины она встретила партизана, приехавшего из ее родного отряда на лошади. Валя пошепталась с ним о чем-то и потом, не заходя в штаб, села в сани. Ее спутник помахал кнутиком, скрипнули полозья, и они уехала в неизвестном направления… Всё это рассказал нам дежурный, находившийся в это время у штаба и хорошо знавший Валю в лицо…

Мы встречались с этой девушкой-партизанкой еще в Москве, когда ей вручали боевой орден, знали ее историю. Накануне отлета в Брянский лес нам сказали, что Валя находятся в госпитале небольшого прифронтового города. Нам нужно было ехать именно туда, и на следующий день мы уже стояли в палате у кровати, к изголовью которой был прислонен новенький пистолет-пулемет. Это был славный автомат — ППШ. На его прикладе красовался прибитый маленькими гвоздиками серебряный четырехугольник с надписью: «Отважной дочери нашей советской родины, партизанке-разведчице Брянских лесов Вале С.». Грустно смотрела девушка на свое именное оружие.

— Ни одного выстрела в цель не сделала вот из этого… Теперь вокруг меня друзья. А с таким молодцом-автоматиком уже давно пора к себе, туда, где враги.

В Брянских лесах хорошо знали Валю С. Но еще раньше ее знали многие жителя Брянска, заходившие в сберкассу. В окошечке, над которыми висела табличка «Прием и выдача вкладов» мелькала головка девушки в черных кудряшках волос, с немного вздернутым носиком и серьезными упрямыми глазами. За день до того, как в Брянск вошли немцы, девушка исчезла из города. Мать ее еще раньше уехала на восток.

В Брянском лесу у Вали была аккуратная тетрадь в самодельном берестяном переплете, куда она каллиграфическим почерком разносила по рубрикам свою боевую жизнь — столько-то израсходовано патронов, столько-то убито немцев, столько-то раз ходила в разведку. Это напоминало бухгалтерскую роспись: «Дебет» и «Кредит».

— И сальдо в мою пользу, — говорила с гордостью Валя.

В лесу у девушки очень болели ноги. Она сама не знала, что это такое — ревматизм или другое. Иногда она шла и падала. В то время еще существовала дорога на выход из леса к частям Красной Армии. Товарищи уговаривали Валю попроситься на «Большую Землю» для лечения, но она и слышать не хотела об этом. Однажды утром Валя не смогла встать с досок, покрытых соломой и служивших ей постелью в землянке. Несколько дней она пролежала, будучи не в силах пошевелить ногами. Но потом, когда боль утихла и она уже смогла двигаться, начальник отряда приказал отправить ее на «Большую Землю». Она наотрез отказалась… Но приказ был повторен снова. Ее посадили в сани вместе с двумя ранеными партизанами. В пути они заночевали на «партизанской квартире» в одной из деревень, где немцев еще не было. А на утро Вали в хате не оказалось. Она появилась в отряде через два дня — голодная, с отмороженными пальцами рук. Она сказала:

— Я не уйду никуда из отряда. Ногам стало легче. Если прогоните, буду партизанить одна в лесу.

Она осталась в отряде. Временами по-прежнему ее ноги сводило судорогой, но тогда она старалась спрятаться, чтобы ни кто не видел ее страданий. Она ходила в разведку, несколько раз бывала в Брянске — выполняла важные поручения. Начальник отряда знал — эта маленькая неразговорчивая девушка с упрямыми серыми глазами и сердцем, ожесточившимся против немцев, сделает всё, на что способен очень сильный и мужественный человек.

Однажды, когда немцы бомбили лес, невдалеке от Вали разорвалась бомба. Девушка поднялась с земли без единой царапины, и только в ушах ее стоял страшный звон. Он не прекратился ни на завтра, ни через два дня. Он вообще больше не прекращался. Валя стала плохо слышать.

Шли дин, в она уже не могла быть разведчицей. Она начала терять ориентировку на звук. Треск валежника сливался в ее ушах с шумом ветра. Девушка уже не смогла отличать шелеста лыж от скрипения санных полозьев.

Ей было невыносимо тяжело от сознания, что вот она, давшая себе молчаливую клятву не уходить из Брянского леса до тех пор, пока у его кромки находятся немцы, возмущавшие всё ее существо своим непонятным ей дикарством, должна снова подчиняться приказу в лететь в тыл. Многое увидела девушка за эти месяцы. Она оплакала каждого человека, замученного в окрестных деревнях. Она молча стояла над телами расстрелянных, когда партизанская разведка входила в село, где побывали каратели. Она вдыхала горький дым пожарищ, гладила волосы осиротевших детей. Девушке иногда казалось, что всё, что предстает ее глазам, — это тяжелый дурной сон, который должен исчезнуть, только нужно сделать усилие, чтобы проснуться.

Но всё вокруг оставалось неизменным. И когда Валя действовала — ходила в разведку, снимала немецких часовых, выслеживала вражеские штабы, — она наслаждалась чувством мести, потому что только им и жила теперь, сама удивляясь иногда силе злобы, душившей ее сердце.

И вот этот нелепый звон в ушах, лишавший ее многих боевых качеств и самого главного — возможности находиться почти рядом с родным Брянском, в лесу, знакомом, как свой дом, в этой крепости, откуда можно ежедневно вредить немцам, чувствуя себя мстителем за горе и слезы, напитавшие эту невыразимо прекрасную и опечаленную землю.

И все-такя Валю отправили в тыл, и она подчинилась, но вскоре снова вернулась в отряд и опять уже переходила линию фронта. И вот глухой ночью, когда она пыталась возвратиться обратно, автоматчик из немецкого патруля ранил ее в голову. Она отползла в болото и пролежала там день, но силы ее оставляли, и она уже не могла итти дальше. Ей пришлось ползти назад. Разведчики-красноармейцы подобрали ее, и она полтора месяца пролежала в госпитале. Однажды, когда врач обходил палату, кровать Вали оказалась пустой. Почувствовав себя немного лучше, она скрылась из госпиталя, оставив там свое небольшое имущество — часы, кожанку, сапоги. Она явилась в летную часть, где ее хорошо знали, и когда от туда пошел самолет к партизанам, она добилась своего, и ее взяли на борт машины. Но самолет не должен был садиться на аэродром в лесу, а летел «на сброс», и Валя, полуоглохшая, еще больная, прыгнула с парашютом с большой высоты.

Когда она опустилась на землю, то почувствовала, что уже ничего не слышит. Прыжок сделал ее глухоту полной. Она перестала ходить в разведку и решила стать подрывником. Она научилась ставить мины, узнала, как соединять несколько зарядов с помощью детонирующего шнура, как изготовлять зажигательную трубку, и скоро сумела взорвать первый мост, небольшой, правда, деревянный, но надо было видеть, в какой тревоге забегали немецкие охранники, пораженные взрывом, раздавшимся за их спиной. А Валя это видела, лежа в кленовнике в двухстах метрах от моста. И это был хороший день ее жизни. Вечером она много смеялась и шутила в землянке. А наутро ей стало очень плохо. Невыносимо болела голова, и нога не двигались. Девушке становилось всё хуже и хуже, а когда она получила приказ собираться на «Большую Землю», то ответила: «нет» и не подчинилась приказу. Ей стало лучше, но партизанский врач сказал, что это временно.

Тогда Вале пригрозили арестом и судом за нарушение партизанской дисциплины… Спустя неделю она оказалась в Москве, в слухо-речевом институте. Она лечилась и стала понемногу поправляться. В Кремле ей вручили орден. Рабочие одного московского завода подарили ей именной автомат, что стоял сейчас, прислоненный к изголовью кровати. Она выступала на комсомольских собраниях и рассказывала о партизанской борьбе, но мысли ее постоянно были там, в Брянском лесу.

Она хотела находиться к нему поближе, ей удалось уехать в этот небольшой прифронтовой город. Здесь она долечивалась в госпитале. Но болезнь ног затягивалась, и Валя становилась всё грустней и грустней. Ей не разрешали возвращаться в отряд.

— Всё равно «убягу» отсюда, «убягу», — помните, как говорил Мустафа в «Путевке в жизнь», — и Валя попробовала улыбнуться. — Брянский лес у меня из головы не выходит. Не имею я права не быть сейчас там.

На стуле возле ее кровати лежала стопа книг. Все они были о Брянском лесе — географические очерки, исторические исследования, романы.

— Вот, читаю, достала в Москве. Знаете вы, что такое Брянский лес?!..

Брянский лес… Дремучие чащи, где в древности селились люди воинственного славянского племени вятичей. Они ограждали свои пределы крепостями и заставами.

А стоят там три заставушки великие. Первая застава во лесах во Брянских. Грязь топучая, корба зыбучая —

пела народная былина. Эта застава была естественной постоянной союзницей вятичей. Она раскинулась на необозримом пространстве многих сотен верст. В то седое время Брянские леса сливались с Муромскими в одно целое и представляли, по выражению летописца, «страну лесов».

Города, расположенные в черте Брянского леса, — одни из самых древнейших на нашей земле. Они возникли, как крепости, защищавшие славянские поселения. Еще в прошлом тысячелетии раздался в этих дремучих лесах первый стук топора, закачались вековые гиганты и подсеченные пали к ногам наших предков. Разлетелись криком птицы, ушел испуганный зверь в глубь лесов, подальше от этой проснувшейся чащи. Плывя по тихой реке, услыхал тот шум туземец, живший в одиночку в урочище, и с изумлением опустил весла. Он гребет ближе, чтобы увидеть то, что нарушает покой леса. Подплывает к берегу… глядят сквозь сетку зелени, я перед ним земляная насыпь, а вверху ее высокий тын. Пораженный невиданным, он выходит из лодки и направляется к насыпи. Вот мост, перекинутый через ров, узкие ворота. Он заглядывает в них, взгляд его падает на широкую площадку — несколько деревянных изб, и среди них высокий сруб с остроконечной кровлей, увенчанной крестом. Это зерно будущего русского города.

Самые названия городов подтверждают их уходящую в далекое прошлое связь с лесом. Карачев в переводе с древнего наречия означает «Черный лес». Брянск когда-то звался «Брынь», а потом «Дебрянск» — по дебрям, окружающим его. Брянские леса издавна служили надежной зашитой окрестном славянским племенам. Если враг был силен, они скрывались в чаше и оттуда совершали нападения на незванных пришельцев. Во времена монгольского нашествия Орловский край, прикрытый лесами, не избегнул злой участи, но пострадал меньше, чем другие русские земля, а лесные воины пугали степных всадников-монголов своей таинственной неуловимостью…

Мы оторвались от книг, лежавших на стуле у Валиной кровати, и девушка сказала:

— А вот еще роман Загоскина «Брынский лес», знаете вот этот кусочек, — а она прочла ровным, тихим голосом: «И теперь еще леса Брынские, о которых нередко упоминают в неродных сказках в поверьях, представляются воображению некоторых какими-то безвестными дебрям, мрачным в пустынным жилищем косматых медведей, голодных волков, леших, оборотней в разбойников. В этом отношение они берут первенство над знаменитым Муромским лесом, и если крестьянин степных губерний желает сказать про кого-нибудь что тот пропал без вести, то нередко выражается следующим образом: «Кто его отыщет, кормилец!.. Чай, в Брянских лесах».

Валя закрыла книгу, задумалась, потом, тряхнув своими кудряшками, сказала с улыбкой:

— Нет, совсем не такой теперь Брянский лес… Мы не «пропали без вести», воюем и живем там так, как всюду живут советские люди, где жизнь им судила бороться. Вот жили же папанинцы на льдине… мне было страшно тогда за них, додумайте, их было только четверо, а сколько они сделали. Мне было страшно и завидно в то же время. А в лесу нас ох как много. — и Валя мечтательно посмотрела в окно…

Приближался условленный час нашего отлета. Прощаясь с девушкой, мы не думали, что вскоре там, среди огромных желтых сосен Брянского леса, узнаем про продолжение ее истории, в конце которой алеют капли горячей святой крови…

И сейчас мы еще не подозревали трагической развязки. Но, стоя у дверей хижины, откуда три дня назад от’ехали сани умчавшие Валю и ее спутника по темной просеке, тревожились одной мыслью: «Где девушка-партизанка?..» Из раздумья нас вывел раздавшийся за спиной треск ломаемых сучьев. Мы обернулись и между деревьями в пяти шагах от себя увидели лицо человека, как бы сошедшего с одного из фамильных портретов в гостинной «рыжего дьявола». В сумерках можно было различить острый нос, плотно сжатые тонкие губы, монокль, блеснувший в прищуренном глазе. Человек в полной парадной форме немецкого офицера, худой и высокий, похожий на привиденье из старого романа, шагнул вперед…

7. Судьба фон Шрадера

…Вслед за немецким офицером, так загадочно вынырнувшим из лесной чащи, мы увидали фигуры двух партизан с автоматами. Это были конвоиры. Они доставили пленного в штаб, на допрос…

— Ваше имя?

— Вольфганг фон Шрадер.

— Звание?

— Майор.

— Должность?

— Командир 619 Остбатальона.

Начальник штаба Виктор Кондратьевич устало откинулся на спинку самодельного, грубо сколоченного стула, иронически улыбнулся и сказал нам:

— Ну вот, теперь 619 Остбатальон в полном сборе, здесь в лесу. Операцию можно считать законченной.

Как же она началась?.. Это было два дня назад. Разведчики-партизаны, бродившие в немецком расположении несколько суток, внезапно вечером появились у хижины штаба. Командир партизан дал им отдышаться и приказал докладывать:

— Завтра на рассвете немецкий отдельный батальон перейдет кромку леса точно в квадрате 244. Хотят нащупать наши базы, имеют двух проводников. Сведения верные — головой отвечаем. У них всё готово, пойдут не налегке, а с пушками, минометами. Рассчитывают проложить дорогу сильным огнем. Разведать помог нам Степан. Он пришел сюда вместе с нами — там ему оставаться нельзя.

— Н-да, — протянул, командир и посмотрел на свои ручные трофейные часы. — Девятнадцать часов 15 минут. Времени не густо! Направление они выбрали правильно. Знают — в другом месте никак не пройдут. Кто командует там батальоном?

— Майор фон Шрадер, — ответил Виктор Кондратьевич, заглянув в свою записную книжечку.

— Старый знакомый! Ну, он-то сам из своего домика носа не высунет — Где мы хотели пилить лес на дрова, а?..