Помоги проекту - поделись книгой:
Итак, «Голубой мост» должен взлететь на воздух. Но как это сделать? Не раз и не два мелкие диверсионные группы партизан пробовали подобраться к нему, но все эти попытки не имели успеха. Немцы завладели им больше года тому назад, выбросив впереди своих наступающих частей мощный парашютный десант. С самолетов были сброшены танкетки, орудия, минометы и свыше батальона автоматчиков. С тех пор немцы охраняли «Голубой мост» сильным гарнизоном и специально созданными укреплениями.
На восточных подходах к мосту летом солдаты скосили траву и вырубили лес. Всё это гладко подстриженное место было пересыпано минами, как нафталином. На флангах совершенно обнаженной площади приподнимались колпаки дотов, а впереди было наверчено несколько рядов проволоки. На западном берегу реки стояла казарма, где размешался немецкий гарнизон, и вышка, на которой днем и ночью стоял часовой с биноклем.
Когда заяц, перебегая поле, чудом не натыкался на мину, немцы поднимали такую яростную стрельбу по одуревшему зверьку, что, казалось, будто перед ними наступающий полк. Ничто живое не могло безнаказанно показаться перед мостом. Он неприступно возвышался над широкой рекой, сливаясь своей голубой окраской с цветом ее вод. Длина его равна тремстам метрам — свыше четверти километра! Он значится во всех железнодорожных и мостовых справочниках мира.
Двухколейная магистраль соединяет важные стратегические пункты, находящиеся в руках у немцев. По ней непрерывно, в ту и другую сторону, шли эшелоны с войсками противника, техникой, боеприпасами, снаряжением, продовольствием. Вывести из строя эту магистраль на длительный срок — значит лишить немцев их основной коммуникации в этом районе и хорошо помочь наступающей Красной Армии. Как и где найти наиболее уязвимое место этой жизненной артерии немецкой армии?
И снова мысли партизан возвращались к «Голубому мосту». Но диверсии срывалась одна за другой, смельчаки-подрывники, уходившие ночной порой туда, к реке, очень часто не возвращались обратно, и уже кое-кто начал поговаривать в отрядах о «гиблом месте», о том, что этот проклятый мост ничем не возьмешь. Это еще больше укрепило партизанский штаб в решении рвать мост. Но как?
На столе в штабе лежит схема моста. На нее нанесены стрелки, кружочки и квадраты. Они точно указывают расположение немецких постов, высчитано, какое расстояние проходят часовые на своих участках и сколько времени это занимает у них. Крестиками отмечены места, где необходимо заложить тол. Рядом со схемой лежит карта местности.
— Да, недурен мостик, — говорит заместитель начальника штаба Анатолий Петрович и снова вместе с другими командирами-партизанами склоняется над схемой в картой.
Здесь, в этой комнате, мы стоим как бы у самого моста, видим его ажурные пролеты, легко перекинутые с одного берега на другой, смотрим на угрюмые доты, стерегущие узкие стальные полоски рельс, проложенные высоко над рекой, на пустынное поле, разграфленное невидимыми и тщательно пристрелянными квадратами. Мост виден, как на ладони.
— Недурен мостик, — протяжно повторяет Анатолий Петрович, — да не на месте стоит сейчас.
На этот раз больше ничего не было сказано, но всё тот же вопрос «как?» продолжал волновать людей. Уже обсуждены десятки вариантов, уже мысленно группы подрывников вновь и вновь подбирались к мосту, но всё это не сулило твердого успеха.
— Штурм!
Напряжение бессонных ночей, тревоги, сомнения и споры — всё, что будоражило партизан эти дни, разрешилось в одном этом коротком слове. Мост нужно взять штурмом и не с восточной, укрепленной стороны, а с западной, оттуда, где располагались главные силы немецкой охраны. В штабе закипела работа. Составлялся слан сложной операции. Партизанам предстояло как бы вторично зайти в тыл противнику, еще глубже, чем они находились теперь. Решено переправиться через полотно железной дороге и реку. Этот обходный путь составляет 40 километров. Там, на западном берегу реки, партизаны окажутся в самом центре немецкого расположения этого участка. Опасность им будет грозить со всех сторон. Едва выстрелы у моста услышат на двух ближайших железнодорожных станциях В. и П. и на соседнем шоссе, где находилось большое село К., как к реке выступят сильные немецкие подкрепления. Как же выиграть время и обезопасить работу подрывников?
…На рассвете небольшие группы партизан вышли в направлении этих двух станций за «языками». Люди шли весь день и весь вечер и только к ночи достигли нужных им районов.
— В такую даль за фрицами пёрлись, боже мой! Этак скоро из Берлина «языков» доставать будем, — с притворным неудовольствием проворчал черноволосый весельчак с плутовскими глазами Андрей Б., вынимая портянку изо рта веснушатого ефрейтора и развязывая ему руки. — Вот, пожалуйте, язык первого сорта — мычал всю дорогу.
Спустя несколько часов возвратились и две другие партизанские партии. Трое пленных полностью подтвердили прежние разведывательные данные о численности гарнизонов на станциях. Окончательный план операции по взрыву «Голубого моста» был утвержден. После совещания Герой Советского Союза командир-партизан, которому было поручено руководство ею, отхлебнув из огромной кружки глоток холодного брусничного морса, сказал подрывнику Николаю Петровичу:
— Ничего, пойдет, как по нотам. Всю музыку сыграем, тогда и время твоему заключительному аккорду.
— Не сомневайтесь, товарищ начальник. Наш аккорд будет далеко слышен. На толе играем — инструмент музыкальный, большого звука…
Глухая мартовская ночь. У кромки леса сосредоточились партизанские отряды. Порывистый ветер, неистово шумящий в черных верхушках сосен, заглушает все звуки. Слова команды, произнесенные шопотом, передаются от одного человека к другому — а их тут сотни. Четыре сильных партизанских группы тронулись в долгий путь… Люди пересекли полотно железной дороги. Лощиной, значительно севернее «Голубого моста» они вышли к реке и, осторожно ступая по льду, поднялись на противоположный берег. Здесь общий путь отрядов заканчивался.
Одна группа под командованием дважды орденоносца Георгия Федоровича направилась к станции В., что западнее «Голубого моста». Партизаны незаметно приблизились к станции и минировали выходы из нее, ведущие к «Голубому мосту». То же самое совершила другая группа партизан на станции П. Третья группа вышла южнее моста, оседлала большак, идущий параллельно железной дороге, и подготовилась к взрыву деревянных мостов, чтобы отрезать возможность подхода по дороге подкреплений противника.
Сигнал атаки. Затрещали пулеметы, грохнули партизанские пушки. Воины лесов одновременно наносили удары по гарнизонам двух железнодорожных станций я селу К. Первые выстрелы партизан застали вражеских солдат и офицеров спящими. Среди немцев поднялась невообразимая паника. Партизаны подожгли крайние станционные строения. В пляшущем свете пожаров метались полураздетые гитлеровцы, беспорядочно отстреливаясь. Издалека донеслись взрывы. Это обрушились два деревянных моста на шоссе. На выходах из станций в воздух полетели железнодорожные рельсы. Немцы не понимали, что происходит вокруг. Как потом выяснилось из допроса пленных, они считали, что это регулярные части Красной Армии прорвались далеко вперед и ведут наступление.
Что же творилось в это время на «Голубом мосту». Он оказался отрезанным от немецких гарнизонов. Ни по шоссе, ни по обеим колеям железной дороги к нему нельзя было подойти. Немецкие гарнизоны двух стаций, метавшиеся среди горящих построек и кое-как отвечавшие на огонь партизан, меньше всего думали о судьбе моста. Но тем не менее возле «Голубого моста», изолированного от всей округи, были люди.
Существовала еще четвертая группа партизан. В ее составе был специальный отряд минеров Николая Петровича. И самодельные сани, на которых они везли тол, тихо скрипели по рыхлому синему снегу. Эта группа, переправившись через реку, пошла прямо к мосту. В то самое мгновенье, когда отряды начали громить немцев на станциях и в селе, здесь, у насыпи, из снега поднялись фигуры партизан в бросились на штурм «Голубого моста». В окна казарм полетели гранаты. Специальные партии, проникшие к дзотам сзади, попросту стучали в их окованные двери, и когда ничего не подозревавшие немцы открывали свои берлоги, навстречу полоскам света сверкали автоматные очереди. С вышки на казарме застрочил пулемет, но сейчас же заглох, подорванный гранатой партизана, пробравшегося вверх по шатким ступеням. Из самой казармы не ушел ни один немец. Их было там сто семьдесят. Те, кто уцелел от партизанского огня, погибли под обломками взорванной казармы.
И вот минеры вбежали на «Голубой мост». За ними идут подносчики взрывчатки. Всё, действительно, идет, как по нотам. Николай Петрович по-хозяйски осматривает мост. Каждый подрывник точно знает, где располагать заряды. Недаром люди изучали каждый метр этого металлического красавца. Группы прикрытия на всякий случай занимают оборону. Быстро и ловко делают подрывники свое дело. Звучит сигнал: «от моста». Проходит несколько минут, я раздается «заключительный аккорд» всей операция. Оглушительный грохот потрясает окрестности. «Голубой мост» перестал существовать. Он взорван в двух местах. Анатолий Петрович посмотрел на часы:
— На две минуты раньше срока!
Рассвет. Подается команда к отходу.
Партизаны издали наблюдают результаты своей работы. Опоры моста, проломив лед, опустились в воду. Важная железнодорожная магистраль больше не будет работать на немцев. Вражеские поезда не пойдут по ней к линии фронта.
…В небе послышалось прерывистое завывание немецкого мотора. Из-за верхушек деревьев показался низко летящий самолет «Фокке-Вульф».
— Вспомнили про мостик! — сказал Анатолий Петрович.
Самолет кружился нал разрушенным мостом, видимо, фотографируя это место. А в это время пулеметчик Николай Т. пристраивал треногу на пенечке.
— У него брюхо бронированное, ничего не выйдет, — говорили вокруг партизаны.
На «Фокке-Вульф», очевидно, заметили группу людей, не скрывшуюся еще в перелеске, и самолет круто взмыл вверх. Раздался треск пулемета. «Фокке-Вульф» сразу же клюнул вниз. Казалось, пулеметчик промазал. Ни дыма, ни пламени не пробивалось из кувыркавшейся в воздухе машины, но она неотвратимо шла к земле я рухнула на огромный снежный сугроб невдалеке от взорванного моста. Партизаны побежали к самолету. Из его кабины выскочили два летчика. Они пытались отстреливаться, но были уничтожены. Третий летчик сидел за штурвалом. Он был убит в воздухе. Пуля попала ему в затылок.
— Одна очередь — и орден Отечественной войны заслужил, — сказал пулеметчику Николаю Т. Герой Советского Союза командир-партизан, пожимая ему руку. — Теперь раньше чем к вечеру немцы о мосте ничего не узнают.
Самолет лежал на земле почти неповрежденный.
— Жалко, с собой не унесем. Ну, сливайте из баков горючее. Снимайте пулемет, приборы. С поганой овцы хоть шерсти клок! — распорядился командир группы. — Партизаны без трофеев не уходят.
Через три дня партизанскому штабу стал известен следующий документ: «Заключение комиссии о сроках восстановления моста считаю не основательным, приказываю восстановить мост в течение трех недель. Работы вести круглые сутки. Генерал Клюге». Спустя два дня советские самолеты бомбили отряды немецких сапер, работавших на мосту при свете электроламп. Весть о долгожданном взрыве облетела все партизанские отряды огромного леса. Люди ликовали. И только один человек печалился не на шутку. Он сидел в землянке и его очень красивое матовое лицо южанина, с черными гладко зачесанными волосами, было омрачено неподдельным страданием.
— Такой мост, такой мост, — горестно восклицал он. — и не я его рвал! Ай-яй-яй! И надо было мне уехать в госпиталь! Ну что за судьба у Леонардо Гарсия!
— Как вы назвали свое имя? — и навстречу расстроенному подрывнику шагнул человек в барашковой папахе, только что вошедший в землянку.
— Леонардо Гарсия!
— Мы с вами встречались под Гвадалахарой.
4. Друзья встречаются вновь
…Леон — так его называли партизаны — вскочил, как ужаленный. Мгновенье другое он пристально вглядывался в незнакомца, появившегося в землянке. Это был человек среднего роста, широкий в плечах, с ясными молодыми глазами и небольшой светлой бородой.
— О, о! — воскликнул Леон. — мой друг, мой дорогой друг! Но эта борода! Я не мог сразу узнать… О, о! Как я рад вас видеть. Помните нашего командира — генерала Лукач?..
— Вы не изменились, Леон, — отозвался незнакомец. — Бороду я сегодня сбрею… Я тоже рад вас видеть. Да, генерал Лукач… — и собеседник Леона неожиданно продекламировал:
— Он жив? В самом деле!? — вскричал пораженный Леон.
— Нет, — покачал головой незнакомец, — это только стихи. Он погиб от осколка немецкого снаряда… Леон, Леон, какая встреча!
И, движимые внезапно нахлынувшим чувством, они бросились друг другу в об’ятия Они целовались, хлопали друг друга по спине, смеялись. Всю эту сцену бурного излияния дружбы сопровождал радостный стоя Леона:
— О, о! О, о!
Леон… Леон… Мы тоже где-то уже слыхали это имя. Ну да, конечно, сомнений быть не может — это он. Мы достаем из полевой сумки сложенную вчетверо газету. Это номер газеты, взятый нами еще на аэродроме, накануне отлета в Брянский лес. Где же это место? Ага — на второй странице газеты в Указе Президиума Верховного Сонета СССР о награждения партизан напечатано:
— О, о! — воскликнул темноглазый юноша, когда мы, отчеркнув карандашом эти строки, протянули ему газету, — слишком много радости в один день!
— Поздравляю, дорогой, — отозвался незнакомец, — за тобой угощенье, — скажем стаканчик хереса… Помнишь, под Гвадалахарой мы пили это вино?
Кого же встретил Леон в Брянских лесах? Прежде чем ответить на этот вопрос, мы вернемся назад, к 1937 году, когда республиканская армия Испании храбро отстаивала свою страну от немецких к итальянских интервентов.
Это было под Гвадалахарой. Леон сражался в Интернациональной бригаде. Однажды после жаркого боя его отряд контратакой выбил противника из деревни.
Через полчаса приехал генерал Лукач. Он выслушал рапорт Леона, дожал ему руку, усмехнулся и заметил:
— Тебе очень идет бить итальянцев, мой мальчик, ты это делаешь со вкусом. Отбей мне следующую деревню…
И Леон взял следующую деревню. Теперь впереди лежало большое село, где находился сильный гарнизон противника. Отряду было приказано занять оборону и ждать поддержки. Вечером подошли танки. Из люка головной машины показался светловолосый танкист. Он спрыгнул на землю. Леон подошел и крепко пожал ему руку. Они пробрались к каменным строениям на окраине деревни и в бинокли осмотрели местность. Потом танкист сел в броневик и уехал на рекогносцировку.
Гвадалахара… Плоскогорье, крепленное мелким рыжим кустарником. Красноватые камни, пыльная колючая трава и высоко в небе зеленые, неподвижные звезды, занесенные клинками над головой, и желтая луна, начищенная до блеска, словно старинный солдатский котелок из меди. Внимательно оглядывая расстилавшийся перед ним ландшафт, танкист подумал об иных краях, где в крутых берегах, поросших серебряным березняком, текут спокойные, молчаливые реки, где другая луна, знакомая с детства, льет свой голубоватый свет на высокие зеленые травы, тихие яблоневые сады… Он приехал сюда и одиночку, добровольцем, подвергаясь неисчислимым опасностям, и успел уже полюбить эту страну угрюмых, опаленных солнцем гор я нарядных, овеянных ветрами побережий.
Спустя два часа танкист вернулся я вместе с Леоном долго сидел над картой. А когда план предстоящей операции был окончательно уточнен, новые друзья сели ужинать. Леон приказал подать бутылку двадцатилетнего хереса. Они чокнулись небольшими стаканчиками, наполненными душистой влагой, и Леон вопросительно посмотрел на танкиста, всем своим видом показывая, что ждет оценки вина. Танкист крякнул и сказал:
— Мало!
— Маlо? — разволновался Леон.
Он достал другую бутылку, снял с нее соломенный футляр, пахнувший глубоким подвалом, откупорил ее и снова налил стаканчик. И опять танкист, выпив сверкающую жидкость, провозгласил:
— Мало!
Все, кто находился в комнате, пришли в смятение.
Леон был уязвлен в своих лучших чувствах. Покраснев, он закричал:
— Bueno! — и знаками об’яснил танкисту, что нет ничего лучше этого вина.
Тогда недоразумение быстро раз’яснилось. «Мало» по-испански значит — «плохо», а «bueno» — «хорошо». Танкист, вполне оценивший достоинства доброго испанского вина, своим возгласом — мало! — сетовал лишь на крохотный стаканчик. Все много смеялись, немилосердно хлопали друг друга по спине, пили вино из вместительных кружек, и танкист, перебирая струны немыслимо разукрашенной гитары, пел протяжные, сильные и тревожные песни своей родины… Через день началось знаменитое наступление республиканской армии под Гвадалахарой, и итальянские легионеры, забыв о пышных названиях своих дивизий, побежали. Пехотинцы Леона ступали по жесткой, каменной земле вслед за упрямыми танками, и село, лежавшее впереди, было взято… А потом танки ушли на другой участок фронта, и Леон расстался со своим новым другом. Они простились на ходу, грубовато и нежно, так, как прощаются мужчины, стараясь шуткой скрыть охватившее их волнение, — оба спешили. И когда танки скрылись в клубах пыли, Леон, ни к кому не обращаясь, сказал вслух самому себе:
— С ним хорошо и воевать вместе и пить вина. У него большое сердце…
Жизнь разбросала этих людей. Леон приехал в страну, где растут серебряные березы, и она стала ему второй родиной. Он — педагог и работал в доме испанских детей. Началась война с немцами, и превратности боев привели Леона в Брянский лес. И вот друзья встречаются вновь. Танкист теперь начальник партизанского штаба. Леон стал подрывником. Этому его не учили в педагогическом институте, но зато он прошел хорошую школу испанских герильерос, ставших еще в 1812 году родными братьями русских партизан.
…Несколько дней тому назад трое партизан, в том числе и Леон, получили задание поднять на воздух немецкий эшелон с войсками и боеприпасами. Состав должен был в определенное время пройти через участок железнодорожной магистрали, очень удобный для минирования. Ночь. Леон с товарищами, проваливаясь по колено в сугробы, подобрался к облюбованному месту. Вокруг царила тишина. Быстро и ловко работали люди. Молча они установили одну противопоездную мину, другую, третью. Работа была уже почти кончена, как прогремел выстрел и раздался окрик немецкого патруля. Леон был вне себя от ярости. Подрывники не успели замаскировать мины, и теперь, конечно, немцы их обезвредят.
Что делать? Можно выйти к магистрали в другом месте. Но у Леона оставалась только одна противопехотная мина. Сила ее взрыва, разумеется, достаточна для крушения поезда, но как ее приспособить под рельс. Дело в том, что действие противопоездной нажимной мины основано на незначительном прогибе рельсов при прохождении состава. Кнопка мины надавливается, и немцы в воздухе. Другая система у противопехотной мины. Взрыв ее происходит от нажима на крышку ноги или колеса. Сила этой тяжести должна опустить крышку не менее чем на сантиметр. Прогиб же рельса ограничен максимум шестью, семью миллиметрами. Все эти общеизвестные технические подробности быстро пронеслись в голове Леона, когда он лежал в лесу, недалеко от насыпи.
Где же выход? Неужели возвращаться назад ни с чем, зная, что немецкий эшелон благополучно дойдет к линии фронта Леон заскрипел зубами. Потом он снова наморщил лоб и, наконец, беззвучно рассмеялся. Выход найден. Прежде всего подальше от этого шума, поднятого немцами. Стрельба патрулей еще не стихла, когда Леон с товарищами тронулись в путь сквозь чашу леса. Они шли параллельно железной дороге, строго на запад…
Партизаны у цели. Они повернули вправо и двинулись к насыпи. Недалеко от дороги, среди вековых дубов в укромном уголке, присев на корточки возле огромного пня, Леон начал обрабатывать свою мину. Он решил превратить ее в противопоездную. Взрыватель — это цилиндр, внутри которого находятся ударник, накалывающий при помощи пружинки капсюль-воспламенитель. Пружинка приходит в действие, как только будет сдвинута чека. Вот в ней-то и всё дело.
Леон решил сделать так, чтобы мина взорвалась при незначительном прогибе рельсов. Он утоньшил крышку мины, прорезал в ней отверстие для предохранителя и опустил чеку до предела. Теперь достаточно чеке чуть-чуть сдвинуться — расстояние Леон определял на-глаз — и вместо поезда на воздух полетит сам подрывник. Но нужно спешить. Время на всходе. Скоро пройдет эшелон. С величайшей осторожностью Леон установил мину под рельсом. «Одно неверное движение, и товарищи смогут сказать: «Покойника Леона мы знали лично», — юмористически подумал подрывник, прикасаясь к мине.
— Ни с одной самой драгоценной и хрупкой вазой не обращались так аккуратно, как я с этой деревянной коробкой.
Всё готово. Партизаны отползли в лес. Потянулись минуты томительного ожидания. Прошел уже час. И вот послышался шум поезда. Леон напряженно ждал. Его мина держала экзамен. Скрежет состава всё ближе и ближе, и вот, наконец, раздался грохот. Лязг задних вагонов, налетающих на передние, оглушительный треск раздираемого дерева и железа, кряки и стоны немцев, все это слилось в один не прекращающийся гул.
— Противопехотная мина стала универсальной! — кратко подвел итог Леон, обращаясь к товарищам.
И черный лес поглотил фигуры трех партизан, уходивших в лагерь…
— Ну, всё это хорошо, но моему другу нужно сбрить бороду!
В землянке рассмеялись. Леон надел полушубок, подошел к столу и бросил взгляд на пачку газет, вынутую нами из полевой сумки.
— Постойте, постойте, — воскликнул он. — Еще неизвестно, кто должен угощать хересом!
Леон потянул к себе газету, лежавшую в пачке первой. Всем бросился в глаза Указ о награждении партизан. Палец подрывника уткнулся в чью-то фамилию.
— Я издали заметил! — продолжал он кричать с сияющим лицом, обернувшись к своему другу. — Ты награжден орденом Красного Знамени.
И действительно, все мы прочли знакомую формулировку и имя: «…Сергея Яковлевича Л.» Это совпадение казалось невероятным, но было в нем что-то символическое и естественное. Видно, с открытой душой и чистым сердцем прожили эти два человека долгие годы разлуки после кратковременной встречи, видно, с равной доблестью шля они по дорогам войны, если их неожиданное свиданье стало и взаимным торжеством их гражданской чести.
…Гурьбой мы пошли в партизанскую парикмахерскую брить бороду Сергею Яковлевичу. У входа в маленькую землянку стоял невысокий, худощавый человек в ушанке, валенках в с автоматом за плечом. Увидев людей, направлявшихся в его сторону, он указал на дверь в сказал:
— Прошу пожаловать!
В землянке было необыкновенно чисто. На одной стене висело зеркало. Под ним была полочка, а на ней красовались флаконы с одеколоном, расчески и блестящий мельхиоровый бритвенный прибор. К противоположной стене были прибиты гвоздиками картины. Одна из них, очевидна написанная рукой колхозного художника, изображала деревню с веселыми избами, стадом коров, бредущих вдалеке во проселку, и парашютной вышкой за околицей.
— Это рисовано было с натуры, деревня Песочное, — словоохотливо заметил парикмахер, перехватив взгляд, брошенный нами на картину. — Теперь эту вышку, вот видите, немцы приспособили под виселицу. Сам наблюдал, когда в разведку ходил.
Все переглянулись. Лицо Леона потемнело. Он сжал кулаки. Воцарилось молчание… Между тем парикмахер продолжал ловко орудовать бритвой, и в несколько мгновений бороды Сергея Яковлевича не стала Он ушел вместе с Леоном…
Одни из нас сел на стул к парикмахеру.
— Из Москвы будете? — любезно спрашивал он, стараясь, как истый брадобрей, занимать клиента, — а я до войны работал в городе Рыбинске, слыхали такой — весьма крупный центр!.. Не беспокоит?.. Фамилия моя Николай Б. Был я там заведующим парикмахерской под названием «Искусство» — серьезное дело в шесть зеркал. Не хвалюсь, брились у меня все уважаемые люди.
— А откуда у вас такой роскошный бритвенный прибор?
— А это я одного офицера-карателя подстрелил и вот попользовался для производственных нужд. Так что, извиняюсь, на трофейном инструменте работаем, — виновато сказал Николай, щегольски проводя бритвой по оселку. Партизанский парикмахер брил, делал компрессы, прыскал одеколоном и рассказывал новости. Потом он спросил:
— Долго еще будете здесь?
— Завтра уезжаем далеко, в другой район, в П.
— В район П.? Там вы услышите о «Рыжем дьяволе!..»
5. Имение немецкого барона
…«Рыжий дьявол» — кто это?! Николая Б. срочно вызвали к командиру, и он не успел нам сказать больше ни слова. Досадно! «Рыжий дьявол» — кто или что скрывается за этим зловещим именем?! Мы сможем узнать это не раньше, чем спустя два дня, на месте. Машина уже ожидает нас у Западной просеки. Времени на расспросы нет — нужно ехать…
Знакомая эмка, выкрашенная в белым цвет, снова запрыгала по снеговым кочкам. И снова, как и в первый раз, когда мы ехали на этой машине с аэродрома к штабу, в нос ударил резкий запах скипидара. Но теперь мы не удивлялись этому аромату — его происхождение было нам известно… Узкую дорогу обступают высокие сосны, и почти на каждой из них можно заметить надрезы в виде стрел, обращенных наконечником вниз, к земле, а опереньем вверх. Это следы так называемой подсочки. — способа ранения древесины для добывания живицы, или терпентина. Из порезов дерева сочатся капли бесцветной, прозрачной, ароматически пахнущей и липкой жидкости. Она представляет собой смолистый продукт — раствор канифоли в скипидаре.
— Я на этом скипидаре, пожалуйста, могу семьдесят километров в час набрать, будьте любезны, не по такой дороге, конечно, — говорит шофер Михаил К., лихо орудуя баранкой.
Поделиться книгой: