Царь Горы, или Тайна Кира Великого

Велел Кир ему или нет, а только Иштагу наконец встал на месте, но, однако, удалился по тропе уже настолько, что следующий, тайный приказ, предназначенный только для наших ушей, мне пришлось бы прокричать для него во всю глотку.

Тот приказ я прошептал Азалу в самое ухо, когда он оказалс у стены рядом со мной:

-- Прижмись к стене и не отходи.

Я протиснулся между коней к краю обрыва и выкрикнул на три стороны света наши условия:

-- Мы сдадимся! Но вы должны поклястся богами, что не причините нам зла! Каждый из вас должен дать клятву в полный голос! По моему знаку! Согласны?

-- Да! Согласны! -- в разнобой отвечали преследователи и с тропы, и снизу, со дна ущелья.

А сверху, из огромной толщи горных снегов, вновь донесся глухой угрожающий треск. Невесомые белые ручейки вились уже беспрерывно и ярко искрились на солнце. Кони же фыркали и начинали мелко дрожать.

“Только бы хор не подвел,-- уже сам обмирая от волнения, от ожидания страшной стихии, подумал я.-- Вот бы как в Афинах, в театре у Писистрата!”

-- Только сразу бросайте оружие! -- добавил со дна ущелья один из всадников, наверно “стратег” охоты.-- Мы пропустим вас назад!

-- Так и будет! -- крикнул я в ответ, не тревожась о том, что Иштагу скорее уж сам бросится вниз головой, чем выпустит из рук свой меч (хорошо, что перс молчал и не начал бунтовать, а то и впрямь пришлось бы сдаться или погибнуть без толку).-- Готовы?

-- Мы готовы! -- радостно отвечали “охотники”.

Я поднял руку с мечом, набрал в грудь воздуха и заорал изо всех сил:

-- Клянитесь!

Гул голосов сотряс ущелье. Да и сам я, повернувшись лицом к снежному склону и запрокинув голову, помогал им, как мог, вопя, будто резаный боров.

Еще не стихли громогласные “клятвы”, как горы откликнулись грозным эхом. Склон над нашими головами загудел, будто вниз понеслись бесчисленные табуны. Я увидел, как поднялась и, заклубившись, устремилась в ущелье мощная волна и в тот же миг бросился к стене, до боли вжался в нее лопатками и взмолился:

-- Теперь спасите нас, все боги, какие есть! Зевс! Великий Аполлон! Митра! И ты молись своим богам, Азал! Только ничего не бойся и не сходи с места!

Сквозь гул и грохот снежного обвала донеслись крики. На дне ущелья одни всадники в ужасе разворачивали коней, а другие галопом понеслись дальше по ущелью. Передние, те, кто отрезал нам путь в Пасаргады, всем скопом замерли в оцепенении. Кое-кто из задних опомнился и бросился вперед, под укрытие отвесной стены, но ее защищал насмерть ничуть не дрогнувший Иштагу. Закипела схватка, и двое разрубленных мидян повалилось в ущелье, кувыркаясь по выступам всего за несколько мгновений до того, как самого перса и всех его врагов смело вниз снежной волной.

И вдруг чудовищно ухнуло над нами и накрыло нас тьмой, будто исполинской крышкой. У меня до боли заложило уши и сдавило грудь. Сквозь рев стихии послышался испуганный, прямо-таки девичий возглас Азала. Над нами неудержимым потоком проносился великий Хаос.

Сначала Хаос поглотил и унес моего коня. Жеребец перса дернулся вперед, будто стремясь протиснуться между мной и моим конем и так спастись, и оттолкнул собрата за край тропы. Передо мной в клубящемся и слепящем глаза потоке мелькнула голова, оскал крупных зубов -- и конь исчез. Тут жеребец Иштагу едва не придавил меня к стене насмерть, и пришлось изо всех сил оттолкнуть его ногами. Лавина захватила его. Жеребец вскрикнул, будто подстреленная птица, и пропал следом за первым.

Испугавшись этого вскрика, задергался и конь Азала. Его участь была решена. Только я собрался оттолкнуть его в сторону, чтобы он ненароком не придавил нас или не ударил копытом, как Азал схватился за поводья.

У меня волосы встали дыбом.

-- Отпусти его! Отпусти! -- завопил я, пытаясь перекрыть грохот снежного потока.

Не тут-то было. Конь для скифа дороже жизни.

Схватив Азала за его ледяные пальцы, я пытался расжать их, но никак не мог. Руки Азала закостенели, как у мертвеца. Тогда я сжал его кисти до хруста, надеясь, что от боли он сдастся и отпустит поводья. Но в тот же миг чуть ослабевший поток Хаоса опустился ниже, накрыл коня и рванул его за собой вместе с нами -- и мы с Азалом полетели в бездну, увлекаемые лавиной.

“Отпусти коня! Раскинь руки!” -- мысленно кричал я Азалу, вертясь и кувыркаясь.

Необоримая сила несла и толкала меня, как буря пушинку. Снег сразу забил мне глаза, ноздри и уши. Как уж тут было кричать вслух? В один миг все мое легкие, желудок и все мои кишки оказалисься бы туго набиты снегом. Но в той кутерьме удалось-таки выкрикнуть всего одно слово:

-- Отпусти!

И тут же Хаос отнял у меня Азала.

Теперь оставалось спасать только самого себя, и я широко раскинул руки и ноги, как учил нас делать Скамандр, словно он прозревал, что каждому из Болотных Котов хоть раз в жизни придется угодить в снежную лавину. Он говорил, что в этом случае, поток поднимает несомый предмет в верхние слои , и, значит, появляется надежда в конце концов выбраться наружу, если уцелеешь до того момента, как стихия смирит свое буйство.

Признаюсь честно: в жизни мне не раз доводилось благодарить своего Учителя за его науку. Так вышло и в тот раз.

Первозданная тишина и полная неподвижность наступили внезапно.

Мне почудилось, будто я повис над бездонной пропастью.

Дышать сначало было трудно, а потом стало и вовсе невмоготу. Я осторожно пошевелился, боясь вновь разбудить грозную стихию.

Снег был по-весеннему плотен и тяжел, и очутись я на локоть глубже, верно суждено было бы мне умереть мучительной смертью -- от удушья.

Головой и плечами оказалось шевелить куда легче, чем стопами. Это могло означать только одно: в этих чужих местах я вновь выбросил “собаку”, Судьба, подобно царю персов, продолжала благоволить некому Кратону из Милета.

Потрудившись, как крот, я наконец выбрался на поверхность и ослеп от яркого солнечного света. Утро в горах выдалось удивительно мирным и ясным, будто вовсе ничего и не произошло.

Первым делом прочистив ноздри и уши, я огляделся, надеясь поскорей разобраться, куда же меня занесло.

Разобрался, однако, не сразу. Места представились незнакомыми: заснеженная долина шириной в три стадия между двух высоких хребтов. С удивлением я заметил ту самую тропу, по которой мы ехали, и узнал отвесную стену, послужившую нам защитой от лавины. До той тропы было теперь рукой подать -- всего полплетра в высоту. Ущелье, наполнившись снегом, превратилось в маленькую долину.

Но вот за радостью спасения настал черед новой тревоги и нового огорчения. Я стоял посреди ровной долины один. Лавина погребла под собой всех и только одному даровала жизнь и полную свободу. Да, Кратон получил свободу, если не считать клятв, данных царю Киру. Да, Кратон имел в тот час полное право считать себя ожившим мертвецом, отныне свободным от любых клятв. Но вдруг он вспомнил юного Азала, и его сердце сжалось.

Невольно я позвал его по имени. Сначала тихо -- боясь нового обвала. Однако горный склон очистился от снега до самых вершин хребта.

-- Азал! -- крикнул я изо всех сил, и меня охватил жар.

Найти юного скифа под снегом, откопать, спасти -- все это казалось труднее, чем выбросить “собаку” две сотни раз вподряд. Но я уже не сомневался, что в то утро Судьба позволит мне выбросить “собаку” и три сотни раз кряду.

Что-то блеснуло на снегу вдали. Я бросился к тому месту, проваливаясь по колено. На солнце сверкал парфянский шлем, чудом “всплывший” вместо своего хозяина.

Вернувшись назад, я принялся вскапывать шлемом снег вокруг того углубления, из которого выбрался сам. По моему расчету, скифа не могло утянуть слишком далеко в сторону.

И вот, когда появилось уже с десяток лунок, будто я собрался посадить в снежной долине оливковую рощу, позади меня шумно хрустнуло и в спину ударили комья снега.

В испуге я отпрыгнул едва не на целый плетр.

Из “белой земли” торчали, судорожно вздрагивая, конские ноги. По ним легко было узнать жеребца, принадлежавшего скифу. Так случилось, что конь сам утянул в лавину своего хозяина и сам же его спас.

Я принялся изо всех сил раскидывать снег вокруг задыхавшегося коня -- и вдруг наткнулся на руку, крепко сжимавшую конец поводьев. Посиневшие пальцы вздрогнули, стоило дотронуться до них. Тогда, отбросив шлем, краем которого легко нанести рану, я принялся за дело вручную и нашел прядь волос, а затем добрался и до затылка. Ухватив скифа за длинные волосы, я потянул его голову назад.

О, как радостно забилось мое сердце, когда послышался похожий на рыдания вздох! Столько сил появилось во мне, будто я сытно поужинал, сладко проспал всю ночь и только что проснулся от светлых лучей Феба!

Я выкопал Азала, перекинул его через плечо, выбрался с ним наверх, на тропу -- благо, лезть было теперь невысоко,-- и и помчался со всех ног в ту сторону, где темнели леса.

Боги и тут помогли нам, выведя к поваленной еле с густой побуревшей хвоей.

Я нарубил мечом веток и разложил вокруг нас три больших кострища. Но как только искра от огнива попала в пучок травы и в ноздри потянулся дымок, я едва не повалился в обморок, будто разжег прямо перед своим носом травку Цирцеи. Силы мои иссякли. Однако отдыхать было рано. Какой-то бог -- то ли скифский, то ли персидский -- толкнул меня в бок.

Когда ветки хорошо разгорелись и плямя поднялось в человеческий рост, я взялся за скифа, свернувшегося клубочком на мху.

Как красиво, помню, разметались его волосы по земле. Судя по их длине, скиф в свое степном племени должен был принадлежать к царскому роду.

Я усадил Азала и попытался стянуть с него заледеневшие одежды, с которых стекала вода. Он весь сжался и задрожал.

-- Надо раздеться, иначе не отогреешься! -- строго сказал я ему и, подвинув поближе к одному из костров, насильно повалил на спину.

Потом я, ничуть не смущаясь, уселся прямо на него задом наперед и, подняв его ноги, рывком потянул скифские штаны-анаксариды.

И тут окаменел, потому как увидел вовсе не то, что должно принадлежать мужчине! Мужского-то ничего и вовсе не было, зато то, чему быть не положено, имелось в полном наличии.

Так я и сидел на скифской царевне, приходя в себя и держа в поднятых руках скифские штаны, от которых валил пар.

Потом я осторожно слез с Азала, повернулся и посмотрел в лицо скифской красавицы.

Она лежала неподвижно, с закрытыми глазами, и ровно дышала. Тепло наконец проникло в нее, и бледность стала уходить. Я взял ее за руку. Пальцы оказались уже теплыми и податливыми.

Еще не собрав все мысли и все догадки, я тихо сказал ей, наклонясь к самому уху:

-- Надо снять всю одежду и просушиться. Я обязан вернуть тебя царю живой и здоровой.

Она ничего не ответила, только пошевелила губами и развела руки, насколько у нее хватило сил, словно помогая мне, отдаваясь моей воле.

С куда большей осторожностью я стянул с нее остальную одежду и, признаюсь, даже вздохнул с облегчением, увидев маленькие, но тугие грудки с остренькими сосками.

-- Вот так “собака”! -- оценил я положение дел и, даже не заметив, что шепчу на эллинском, очень испугался, что красавица оскорбится.

Но она не обиделась, а только приоткрыла рот и стала дышать глубже.

-- Не жарко? -- заботливо спросил я ее.

Она качнула головой из стороны в сторону и произнесла первое слово за все дни нашего путешествия:

-- Хорошо!

То было персидское слово.

Я с трудом отвернулся от нее и занялся делом: стал развешивать одежду на рогатины, воткнутые в землю около огня. Пальцы мои мелко дрожали, и вскоре всего меня, несмотря на близость пламени стал охватывать озноб. Тогда я решил, что сушить свою одежду на себе -- излишняя мужская гордость, и разоблачился донага сам.

Сев на мох рядом с красавицей, я нарочно отвернулся от нее и подвинулся еще ближе к огню. Члены мои, отогреваясь, стали ныть, а поясницу и ребра мучительно заломило. Да, приятно и радостно было наслаждаться теплом и жизнью.

Вдруг мне показалось, что девушке плохо. Так и было: ее трясло, зубы стучали. Уже ничего не стыдясь, я приподнял ее и усадил так, чтобы жар ближайшего костра лучше охватывал ее тело. Но она все дрожала, а стоило ее отпустить, сразу валилась набок.

Оставалось последнее средство. Я снял с рогатин нагревшуюся одежду, уложил на мох, развернув поверх широкую скифскую накидку, а потом перенес на это ложе девушку, лег рядом с ней, завернул на нас обоих сверху края накидки и осторожно обнял амазонку. Она не стала искать свой меч и сопротивляться, и меня сразу охватил такой жар, будто я улегся прямо в костер.

Да, сколько раз в своей жизни не вспоминал я о тех мгновениях, ни разу не сомневался, что большего наслаждения никогда не дарили богами Кратону и ничего более сладостного уже не будет дано ему испытать.

Всем своим телом и каждым кусочком тела в отдельности -- и щекой, и плечом, и ребрами, и животом, и бедрами, и коленями, и ступнями -- я чувствовал, как стихает дрожь в ее теле, как словно оттаивают в живом тепле и становятся податливей все ее мышцы, а бедра становятся горячей самого огня, а дыхание -- послушным моему дыханию. И вот она ожила и наконец ответила на мою силу своей живой силой. Ее руки крепко обвили мою шею, ее ноги крепко обвили мои чресла -- и моя плоть вошла в ее плоть так легко, так сильно и глубоко, будто я сам превратился в лавину, всей своей плотью и силой двинувшейся с высокой горы в ущелье.

Она едва не задушила меня, когда нас обоих приподняла волна сладчайшей судороги. И не скоро отпустила нас та волна, не скоро отпустила нас та сладчайшая судорога, унося в бездну, словно поток великого Хаоса. И на целую вечность замерло во мне дыхание, а перед глазами стали вспыхивать ослепительные огни. Когда же первый вздох наполнил чудесной легкостью все мое тело, мне почудилось, будто с этим-то вздохом я впервые появился на свет.

Скифская царевна нежно погладила меня по спине и с легким стоном вздохнула сама. И услышав тот тихий вздох, я вспомнил ее страстный крик, с которым не сравниться ни грому небесному, ни гулу страшной лавины.

Я поцеловал ее в шею, и под моими губами своенравно дернулась тонкая жилка.

И тогда тихо спросил ее:

-- Как тебя зовут?

Она снова вздохнула и еще раз, уже легко и ласково, обняла меня за шею.

-- Азелек,-- словно шелест тихого ветра донесся ее ответ.

-- Что это значит по-скифски?

-- Жаворонок.

-- А мое имя -- Кратон. Это значит Побеждающий,-- прошептал я.-- Но как можно победить жаворонка? Жаворонок поет себе в небесах над всякой победой.

Похоже, Азелек пропустила мимо ушей все мои витиеватые любезности. Она убрала руки, а ее дыхание осталось таким же спокойным и ровным.

Нам стало нестерпимо жарко в скифской накидке. Я откинул край, выбрался наружу, вновь закутал в накидку моего “скифского юношу”, а потом с необъяснимой легкостью поднялся на ноги и осмотрелся по сторонам.

Дым почти погасших костров свивался над нами и огромным белым столбом поднимался в чистые синие небеса.

“Всемилостивые боги! -- в беззаботном, хмельном веселье мысленно взмолился я.-- Благодарю вас и обещаю вам жертвы всесожжения на всю свою годовую выручку! Вы приютили Кратона и прекрасного “юного скифа” на острове блаженства. Никто никогда не доберется до острова и не отыщет нас тут!”

Несомненно, белый столб дыма над нами можно было легко приметить не только из лагеря Гарпага, но и от самих Пасаргад.

Чтобы испытать Судьбу в третий раз, полагалось теперь явиться к царю персов живым и невредимым, бережно неся в руках его любимого “жаворонка”.

Теперь мне уже нравился свежий холодок, охватывавший мою наготу со всех сторон.

Тайна оставалась тайной. Искушение разгадать ее до конца --конечно же, до конца весьма опасного -- сладостно мучило меня. Но кое-что уже было ясно.

Да, тайна Азала крепко связывала их обоих -- царя персов и его скифскую красавицу. Кем была она у Кира? Женой? Наложницей? Невольницей? Персам полагалось скрывать своих жен от чужих глаз -- вот в чем была основа тайны, за которой скрывалась еще одна -- тайна странной слабости царя Кира.

Глядя в небеса и на белую колонну дыма, я ни мгновения не сомневался в том, что вернусь к Киру или вместе с Азелек, или в одиночку, если она изберет себе отдельный путь, и при том ничуть не стану страшиться ее возможного признания своему господину. Не Скамандр, а Кир научил меня весело принимать Судьбу и испытывать наслаждение, честно играя с ней в самые опасные игры.

У меня за спиной послышалось движение: Азелек стала одеваться. Я подождал немного, а потом, сдерживая улыбку, громко произнес:

-- Азал! Без коней нам будет трудно добраться до дома. Ты д о л ж е н помочь мне.

Ответа не дождался, но не усомнился в том, что “Азал” безропотно повинуется.