Царь Горы, или Тайна Кира Великого

Тогда я смело, не стыдясь наготы, повернулся к “скифу” лицом и добавил:

-- Думаю, нам вполне хватит одного коня.

“Скиф” оказался полностью одет и -- уже с прибранными под края накидки волосами. “Он” сверкнул глазами, потупил взгляд и зарделся.

Замечу наперед, что до самых Пасаргад “скиф” не проронил и единого слова.

Мы нашли селение на той широкой дороге, что уходила в горы из долины, занятой войсками Гарпага. Одному из жителей я предложил за худоватую кобылу несколько серебряных монет, которые держал в своем поясе, но тот напугался и побежал за помощью. Пришлось забрать лошадь так, не пропадать же деньгам в сухой траве. Была небольшая погоня, но стоило издали показать меч, как простолюдины отстали. Впоследствие на пути Кирова войска из Пасаргад в Эктабаны мне даже удалось вернуть кобылку ее пугливому хозяину.

Итак, мы возвращались в Пасаргады по главной торговой дороге. Правил я. Азелек сидела сзади и не обхватывала меня за бока даже тогда, когда лошадь пускалась в галоп.

Иногда, на привалах, я нечаянно притрагивался к Азелек. Она не отскакивала в сторону, но взгляд ее прекрасных глаз напоминал мне о ночном уколе короткого скифского меча, по счастью унесенного лавиной.

Признаюсь, я сильно желал ее, но не добивался своего ни ласковым обращением, ни соблазнами, ни силой. Кажется, я начинал понимать Кира. Он знал, чего стоит истинная свобода, потому и не мог, не хотел признавать никакой Судьбы. И ему был необходим такой “жаворонок”. Ведь жаворонка можно поймать, но тогда как насладишься его пением в высоких синих небесах?

Едва мы достигли на пятый день плоскогорья, как нас сразу окружили всадники-персы. И в окружении низкорослых, крепких жеребцов наша легкая кобылка резво помчалась в Пасаргады, весело взбрыкивая и крутя хвостом.

Царь Кир вышел нам навстречу, оставив позади своего брата Гистаспа и хазарпата. Он шел, широко раскинув руки и радостно улыбаясь.

Я поспешил соскочить с седла и припасть на колено. В тот же миг “Азал” очутился на земле рядом со мной.

-- Царь! -- с грустью обратился я к Киру, не поднимая глаз.-- Дорога была нелегкой. Мы сделали все, что было в наших силах.

И тут на мое плечо легла сверху тяжелая рука царя персов.

-- Рад, что ты вернулся, эллин.-- Голос Кира оказался, сверх моего ожидания, не гневен, а даже весел.-- Мой брат Гистасп всегда во всем сомневается, и мы поспорили. Теперь ему придется отдать мне лучшего коня из своего стада.

-- Царь! Мы потеряли Иштагу,-- не переменил я печального тона.-- Он прикрывал наш отход и доблестно сражался один против десятка врагов. Враги не смогли убить его, но от шума битвы случился горный обвал. Так погиб Иштагу.

-- Славный был воин,-- только раз вздохнул Кир, помолчал и вдруг коротко рассмеялся.-- Иштагу подхватил от тебя, эллин, дурную болезнь. Судьбу. Так ты и остался сам в живых.

-- Признаю свою вину,-- сказал я, и вправду почувствовав себя кое в чем виноватым.

-- Встань! -- повелел Кир и убрал руку с моего плеча.-- Ты -- тоже, Азал.

Он зорко посмотрел сначала мне в глаза, потом -- своему “скифу”. Его брови таинственно пошевелились, он сказал Азелек:

-- Иди.

Затем царь персов жестом приказал мне приблизить ухо к самым его устам. В его глазал мелькнуло то самое выражение, с которым он некогда задал вопрос, решавший мою судьбу: “Ты видел и х?” Жилы мои натянулись. Спроси он теперь: “Ты видел е е?”,-- пришлось бы ответить правду или потерять право называться Кратоном хоть на земле, хоть в Царстве мертвых.

-- Благодарю тебя, эллин, за то, что уберег Азала,-- прошептал Кир.-- Я слышал о том обвале.

Меня охватил жар. “Буду верно служить тебе, царь персов, до скончания дней”,-- только мысленно изрек я, не желая превращать клятву в истертую монету, и лишь коротко поклонился Киру.

-- Теперь, эллин, подкрепись, соберись с мыслями и расскажи, что узнал,-- произнес Кир и для Кратона, и для всех окружающих.-- Помни, что новые вести могут опередить старые. Тогда твоя нелегкая добыча потеряет цену.

Мой доклад царю персов происходил в небольшой уютной комнате, завешанной коврами. Все присутствовавшие сидели также на мягких коврах, вкруг большой медной кадильницы, из которой к потолку тянулась струйка ароматного дыма, напоминавшая мне о многом. Поначалу было нелегко держать четкий строй рассказа.

По сути дела, я вновь оказался равноправным членом царского совета, хотя все знатные персы, кроме самого царя, открыто выказывали подозрительность и даже презрение к чужестранцу. Меня слушали царь Кир, его брат Гистасп, знатный перс Губару (в будущем -- лучший военачальник Кира и сатрап Мидии), а также хазарапат Уршаг. Эламита Гобрия уже не было: видно, он убрался восвояси, подальше от чужой беды.

Я рассказал им обо всем, что увидел с высоты гор в долине и услыхал через дымовое отверстие дома. Из моего повествования само собой выходило, что мятеж Кира против Астиага, царя Мидии и своего деда, выгоден всем -- и самому Киру, и Астиагу, и Гарпагу с его союзниками. Киру следовало захватить трон Мидии раньше своих недругов, тем более, что Гарпаг так настойчиво предлагал ему свою поддержку. Астиаг, не зная о возможном предательстве, ждал повода пустить в дело все свои застоявшиеся войска и жестокими карами устрашить и смирить всю страну. Гарпаг же, вовремя поддержав Кира войсками, превышавшими все силы персов, мог не только сохранить свою жизнь и высокое положение, но -- и мечтать о большем, несравнимо большем.

-- Слышно, что царь Мидии становится все более мнительным и нетерпеливым,-- не дожидаясь от Кира позволения, заговорил глухим голосом Губару, большой и тучный перс.-- То, что говорит этот чужеземец похоже на правду. Гарпаг долго не будет стоять на месте. Он пойдет в горы. Считаю, что нужно выступить ему навстречу, закрыть Орлиный перевал в самом узком месте. Там и добиться от Гарпага клятвы.

-- Что делать потом? -- спросил осторожный Гистасп.

-- Ясно наперед! -- Губару сделал рукой резкое движение, как будто разрубал мечом врага.-- Персам идти во главе войска на Эктабаны. Боги наконец отдают нам власть над этими обжорами и лентяями, тела которых стали мягкими, как у мучных червей. Сколько еще терпеть мидян?

-- Орлиный перевал очень хорош, это верно,-- кривя губы, произнес Гистасп.-- Там три десятка воинов способны перебить сверху стрелами и камнями целую армию. Что будет с персами, когда они сойдут на равнину и окажутся в окружении большого войска?

-- Кто из вас не верит Гарпагу? -- внезапно спросил Кир.

-- Брат,-- взял на себя нелегкую ношу Гистасп.-- Мы все знаем о былом великодушии Гарпага. Но кто знает о тайных замыслах его союзников? Того же Фарасга. И кто ныне уверен в преданности парфянской конницы?

-- Значит, со стороны виднее,-- заметил Кир.-- Неплохо бы спросить чужеземца, что бы он стал делать на нашем месте.

-- Этот чужеземец и так чересчур осведомлен.-- Гистасп косо посмотрел в мою сторону.

-- Говори, эллин,-- повелел Кир.

-- У нас, эллинов, всегда очень запутанные отношения как между союзниками, так и между врагами,-- начал я в затруднении.-- Не думаю, что мой совет может разрешить такое нелегкое положение. Вижу два пути. Первый: возбудить парфян и гирканцев против мидян, против Астиага и его военачальника Гарпага. Когда начнется война “на стороне”, стремительным броском малой персидской армии захватить Эктабаны, а уже оттуда нанести столь же быстрые удары по каждой из враждующих армий в отдельности, пока их стратеги не успели сообразить, кто действительный союзник, а кто враг.

-- Неплохой способ погубить персов,-- оценил мой военный план Гистасп.

-- Второй путь: довериться Гарпагу и первым спуститься к нему в долину. Но держаться настороже и не ходить к нему в гости без охраны числом не менее двух сотен верных воинов.

-- Неплохие слова для чужеземца,-- признал Губару.

-- Кто желает войны? Быстрой или медленной, не важно. Кто из вас? -- вопросил Кир и обвел взглядом свой совет.

Все смотрели на повелителя, не говоря ни слова.

-- Молчание -- тоже хорошая военная хитрость,-- подвел итог царь персов и всех распустил.

Теперь мне отвели отдельный дом неподалеку от стен дворца. Признаюсь, я предпочел бы остаться в каморке при царской конюшне -- то есть поближе к таинственной скифской красавице.

Когда с этими тоскливыми мыслями я направлялся к дому, то почувствовал на себе взгляд. Моим соседом “по улице” оказался не кто иной, как иудейский торговец Шет! Мы любезно поприветствовали друг друга.

-- Наш вавилонский “приятель” тоже здесь,-- с недоброй усмешкой сообщил Шет.-- Надеюсь, Анхуз-коновал поспел на помощь к царским коням раньше него.

Не то, чтобы я вовсе остолбенел посреди дороги, но рот от удивления разинул. Присутствие в Пасаргадах ученого мужа и торговца представилось мне большим поводом для тревог, нежели стояние в предгорьях Персиды многотысячной армии Гарпага.

Аддуниба я увидел на другое утро, когда входил во дворец по зову Кира. Тогда же впервые увидел и Кирова сына, которого звали Камбисом. Мальчику было в ту пору около десяти лет. Переглянувшись с вавилонянином и ответив кивком на его сдержанный поклон (клянялся он, полагаю,на всякий случай), я невольно приостановился на ступенях дворца. Отрок гладил по загривку оставшегося в живых гепарда и что-то тихо говорил, не глядя на Аддуниба, а тот стоял рядом, можно сказать жался к юному персу, робко сцеипив пальцы на животе. Кто этот отрок, я просто догадался.

Признаюсь, мне не понравились оба. Не понравилось и то, что я увидел Камбиса в первый раз именно в сопровождении нового учителя. Похоже было на некое дурное предзнаменование.

Скажу мягко, Камбис мало напоминал отца: высокий для своего возраста, длинноногий, худощавый, с узковатым лицом и крупными, но холодными глазами. Не будь он светловолос, как все персы, можно было принять его за отпрыска того же сумрачного вавилонского звездочета. Действительно, они были похожи, чужак Аддуниб и юный Камбис -- строением тела, выражением лица и подозрительной холодностью взгляда.

Замечу, что младший сын Кира, Бардия, которому в ту пору было всего три года от роду, стал впоследствие более походить на отца, чем Камбис, но нравом вышел в тихоню-деда.

Оттуда, со ступеней, я грустно предрек, что Камбис хорошо усвоит вавилонские науки, научится заговаривать звезды и при таком учителе станет похож на него еще сильнее -- и внешним видом, и строем ума.

-- Кратон! -- властно позвал меня царь персов.

Повернувшись, я заметил в полусумраке дворца его большую руку, зовущую меня внутрь. От него не скрылась моя настороженность, и, когда мы поднимались в верхние покои, спросил меня:

-- Видел вавилонского учителя?

-- Не доверяю ему,-- напомнил я Киру.

-- У меня хорошая память,-- сказал царь персов.-- Живой эллин очень пригодился.

Он хитро взглянул на меня, радуясь моему удивлению.

-- Когда учитель приехал и узнал, что ты здесь, то признался во всем.

-- Неужели во всем?! -- опешил я.

-- Им сказали звезды,-- Кир при этих словах усмехнулся,-- что в Персиде есть великий муж. И этот муж придет в Вавилон и спасет город от богохульников. Они знали Гистаспа, как первого царя Аншана и Персиды. Вот и решили поначалу, что я только путаю пути их звезд. Потом их боги поняли, что ошиблись. Или просто передумали. Ты хорошо спрятал яд, что предназначался для меня?

Теперь мне не впервой было говорить правду, глядя царю в глаза.

-- Неплохо,-- признался я.-- Но вблизи дороги. Наверно, тот иудей тоже явился неспроста. Он, наверно, тоже пророчит царю персов великое будущее?

-- А ты один не пророчишь мне великого будущего? -- весело спросил Кир.

Мы уже вошли в комнату. Царь сел на кипарисовый стульчик с резными подлокотниками. Мне же полагалось сиденье пониже и без всяких украшений.

-- У эллинов для этого есть оракулы, слово которых царь персов не признает,-- ответил я.

-- Вот и хорошо,-- остался доволен Кир.-- Пусть они присматривают за будущим. Ты же мне необходим для того, чтобы яснее видеть настоящее.

Последующие три месяца я изо всех сил старался “яснее видеть настоящее”, снуя челноком между Пасаргадами и войсковым лагерем Гарпага, который постепенно перемещался все дальше в горы, то есть все ближе к дворцу Кира.

Каждое новое путешествие лазутчика Кратона становилось все более легким и коротким.

Гарпаг через своих людей слал Киру одно послание за другим. Царь же не отвечал на них.

Гарпаг медлил, как мог. Царь же медлил со своим решением еще более искусно. Оба прямо-таки состязались в медлительности.

Никто не знал, что происходит на уме у Кира. Все недоумевали.

В том числе и Кратон Милетянин, превратившийся из Анхуза-коновала в Анхуза-пастуха. Гарпаг ведь не знал в лицо наемного убийцу, посланного Скамандром к царю персов. К тому же Анхуз-пастух ни разу не попал военачальнику на глаза; он гонял себе вблизи лагеря маленькое стадо овец и старался робко ублажать воинов Гарпага, дабы те не слишком обижали его. Пешие мидяне и каппадокийцы, парфянские всадники, наемные лучники из Урарту по вечерам ожидали, кода пастух появится с парой бурдюков дешевого пальмового вина (этим вином стал снабжать меня не кто иной, как иудей Шет). Некогда устроив снежное погребение их товарищам, я теперь коротал ночи, греясь у их костров. Воины часто говорили между собой о Кире. Одни считали, что он укроется где-нибудь в горах и вовсе не покажется на глаза. Другие, любители сказаний и страшных историй о призраках и чудовищах, предостерегали: Кир повелевает горными духами и способен устроить обвал куда убийственней того, что случился, когда преследовали персидских лазутчиков. А в общем разговоры сводились к тому, что от Кира не известно чего ждать. С такими выводами был согласен и я.

В те дни Кир был осведомлен о том, что через его горы к областям Кармании и Гедросии с целью установления более точных границ Мидийского царства движется войско Гарпага, состоящее из двенадцати тысяч пехотницев и пяти тысяч всадников. Этому войску никак было не обойти плоскогороья, на котором стояли Пасаргады. А вот суждено ли воинам Гарпага пройти дальше, до пределов Кармании, предсказать было трудно. Разумеется, я не давал Киру советов обращаться к оракулам.

Да, в те месяцы я провел больше времени в лагере Гарпага, нежели в Пасаргадах. И к лучшему: сердце чуть-чуть остыло и колотилось уж не так взволнованно, когда я входил в пределы дворца и невольно искал глазами Азелек. Довелось увидеть ее пару раз и то -- мимолетно. Она же старалась не смотреть в мою сторону.

Разумеется, самого Кира я видел при каждом посещении дворца, и с каждым разом он казался мне все более мрачным и неприступным. Он выслушивал мои доклады, сосредоточенно хмурясь, не задавал никаких вопросов, не шутил, а когда обращал взгляд на меня, я читал в его глазах только молчаливый приказ: отправляйся обратно и не упусти никакой новости. Особенно помрачнел он, когда войско перешло через Орилиный перевал.

На военные советы меня больше не приглашали. Видимо, спор между Гистаспом и Губару так и не находил разрешения. Кир явно колебался. По мнению же эллина, Кир колебался только по той причине, что не желал воспользоваться предсказаниями.

Неотвратимо приближалась армия Гарпага, и неотвратимо приближалась та ночь, когда чужие огни должны были заполонить плоскогорье. И эта ночь настала.

К стене дворца подставили удобную лестницу. Кир взошел по ней, и две ночных стражи неподвижно простоял на площадке у верхних покоев. Он смотрел на множество костров, мерцавших вдали. Мысли Кира были для всех великой загадкой.

Позднее я узнал, что еще в начале первой стражи у царя персов побывал человек, присланный Гарпагом. Военачальник просил о тайной встрече, однако его посланник ушел ни с чем.

Я не позволил себе даже вздремнуть в ожидании приказов: предчувствовал, что наступает решающий час.

В начале третьей стражи Кир прислал за мной.

Он принял меня в одной из нижних комнат и велел повторить в подробностях все слухи о нем, какие передавали друг другу чужие воины, все россказни и даже самые глупые небылицы.

-- И многие верят, что меня вскормила волчица? -- спросил он по поводу сказки о своем младенчестве.

-- Думаю, немало,-- предположил я.-- Эту историю любят рассазывать у них самые старые воины из мидян.

-- И парфяне тоже верят?

-- Насмешек не слышал.

Особое любопытство Кир проявил еще к двум небылицам: о том, что на самом деле он отпрыск мардианского разбойника, проникшего во дворец Астиага и силой взявшего его дочь, а также о том, что он в действительности не внук, а сын самого Астиага, совокупившегося со своей дочерью. Волчица, вскормившая своим молоком младенца, которого спрятали далеко в горах, появлялась в обоих случаях. И как только Кир слышал про волчицу, в глазах его загорались огоньки и лицо светлело.

В ту ночь он так и не отправил меня в лагерь Гарпага.

На рассвете же во дворце, в самих Пасаргадах и вокруг них, началось великое движение.

Солнце еще не поднялось над горами, когда Кир со своими воинами числом около семи сотен выступил из Пасаргад и направился в сторону возвышенного места, более отдаленного от чужого войска. На горных высотах и в ближайших ущельях появились вереницы всадников и пеших. Оказалось, еще ночью Кир послал скорых гонцов к подвластным ему другим персидским племенам (сам он, отмечу, принадлежал к племени, давшему название и “столице”, то есть -- к пасаргадам). И вот на большую встречу двигались воины -- марафии, маспии, германии и марды. Все, кроме мардов, внешне едва ли отличались чем-то от персов Кира. Марды же выглядели настоящими дикарями: коренастые, нечесанные, в огромных, грубо выделанных темных шкурах, на низких гривастых конях, головами своими напоминавших тифонов* или крокодилов. Десяток таких конных разбойников напугал бы и сотню не слишком отважных вояк.

Когда все сошлись на широкой площадке, загодя очищенной от колючего кустарника, то вместе с пришедшими из других селений пасаргадами набралось всго около шести тысяч персов. Сила была внушительная, но явно недостаточная для столкновения в открытом бою с более многочисленным и лучше вооруженным противником.

Гомона, столь обычного у эллинов, не было. На этом сборе родов и племен все молча дожидались первого, священного, слова, право на которое имел только сам Пастырь, по-персидски -- Куруш. И никто, как мне показалось, даже не оглянулся в сторону грозного войска, вторгшегося в Персиду.

Здесь тоже лежал большой плоский камень, на который воины Кира набросили множество медвежьих и волчьих шкур. Персы, оставив коней, расположились вкруг этого камня. Кир же оставил седло последним. Он неторопливо спустился с коня последним, взошел на камень и воздел руки к небесам.

-- К а р а! -- было первое, громогласно возглашенное Пастырем слово.

У персов это слово является единым сплавом двух значений. “Кара” -- это и “народ”, и “войско”.

Мне вдруг почудилось, что Кир сделался больше и едва зримое, искрящееся сияние окутало его. Да, в те мгновения тень горного хребта отступила прочь, и солнечные лучи упали на поляну и на самого царя персов.

-- К а р а! -- повторил свое обращение Кир, повернувшись от востока к югу.

И так, поворачиваясь в правую сторону , он повторил священное слово еще дважды.

Никакой тревоги, ни тени сомнения или нерешительности не заметил я в его поистине царском -- грозном и властном -- взгляде.