Царь Горы, или Тайна Кира Великого

Во вторую ночь как ни опускал я веки, как ни пытался вспоминать родной Милет, а только выдержке моей наступил предел.

У костра мы располагались всегда одинаково: Иштагу садился слева от меня и ближе ко мне, чем к Азалу; скиф же устраивался напротив, за огнем и дымом. И вот, дождавшись, пока Иштагу склонит свою медвежью голову на грудь и засопит, я приподнялся и бесшумно, по-кошачьи, двинулся направо, в обход тлевшего кострища. Скиф, казалось, тоже заснул, раз две искорки в ночи передо мной потухли.

Не тут-то было. Медведь тоже оказался непрост. Едва я подвинулся на пару локтей, как наткнулся на толстое древко копья, как на выставленную загородь. Великан даже не зарычал, а только чуть-чуть приподнял одно веко.

Вернувшись, я стал горевать, что лишился травки Цирцеи. Но горевал недолго -- вспомнил вдруг, как несколько колючих семян этой травки зацепилось на мой гиматий, когда я торопился убраться с постоялого двора за Ниппуром. Тогда отделаться от них было недосуг.

Парочка тех семян нашлась, стоило только терпеливо перебрать пальцами все складки.

“Теперь держись, циклоп!”-- со злорадством подумал я и потянулся за головешкой.

Оставалось только осторожно положить семена на крохотный огонек и поднести тлевшую на конце ветку к самому носу Полифема, постаравшись при этом уберечь его усы от пожара.

Затея удалась на славу. Полифем втянул в себя целое облако дурмана, издал тихий звук, напоминавший не голос грозного быка, а жалобное мычание коровы, и повалился набок. Его копье едва не скатилось в костер.

Одним бесшумным скачком я переместился на новое место и попытался тихонько накрыть скифа одной стороной своего гиматия. Азал не шелохнулся. Тогда сердце мое забилось чаще и я ласково обнял его за плечи. Под своей скифсской накидкой он показался мне хрупким и маленьким.

Я провел рукой по его спине, обнял за узкую талию, потянулся к нему губами и почувствовал, что наткнулся кадыком на какую-то острую колючку.

Колючкой оказалось острие короткого меча.

От укола я сразу протрезвел и очень изумился своим влечениям. Заодно вспомнились все обещания, данные царю, и все его наказы своему личному лазутчику. Конечный расчет всех преимуществ и недостатков положения на кончике меча побудили Кратона вернуться на прежнее место.

Помню последнюю мысль перед тем, как меня накрыл своим гиматием Морфей:”Неужто и царь персов не пренебрегает мальчиками?! Ведь он явно питает слабость к этому скифу, раз дал ему какое-то клятвенное с л о в оне умещлять его свободу!” Насколько мне было известно, любовью к юношам персы “не страдали”.

Наутро появилась новая забота: растолкать Иштагу-Полифема, поверженного чарами Цирцеи. Я даже стал опасаться, не заснул ли он навеки -- не столько от дыма, сколько от холода. Скиф прыскал со смеху, когда я, подобно уже не Одиссею, а Сизифу, кряхтя и натжно пуская ветры, поднимал тяжеленного великана, а потом подпирал его огромным копьем, спасенным от огня.

До полудня нам все-таки удалось преодолеть еще один парасанг и добраться до перевала. К исходу следующих суток, уже едва не ослепнув от снега, мы наконец спустились в леса. А на закате четвертого дня пути нашим глазам открылась долина, запруженная войсками Астиага.

Мы достигли места, как нельзя лучше пригодного для орлиного наблюдения за добычей, копошащейся внизу, и я решил не спешить.

Горы окружали долину с трех сторон. Внизу виднелись два селения и широкая дорога, уходившая в горы мимо нас, в стороне. Ясно было, что, если Гарпаг двинется на Пасаргады, то -- именно по этой дороге.

Как только опустился ночной сумрак, в долине замерцало множество красноватых звезд. Воины жгли костры. Днем по движущимся пятнам табунов я сосчитал примерное число коней, ночью же -- число огней. Получалось, что у Гарпага не менее пяти тысяч всадников и пятнадцати тысяч пеших.

Поначалу я предполагал захватить какого-нибудь стратега, которые устроились в ближайшем, более зажиточном на вид селении, и дознаться у него о целях Гарпага, а, может, и самого Астиага. Потом, однако, возникла здравая мысль не тешиться охотой на всякую мелочь, а подкрасться к самому Гарпагу. Тут требовалась особая приманка. И тогда я первый раз обратился к скифу:

-- Азал, нужен заяц. Пробитый стрелой вот так.-- И я ткнул себя в холку, примерно в то место, куда приходилась рана у зайца с тайным посланием Киру от Гарпага.

Скиф сверкнул глазами, очень понятливо улыбнулся -- и пропал в кустах. При его исчезновении Иштагу не шелохнулся.

Азал отсутствовал около часу. Честно говоря, у меня возникли опасения, а не воспользовался ли он поводом улизнуть наконец от своего хозяина. Однако Иштагу оставался невозмутим, да и все три наших коня, привязанные к деревцу, тихо помахивали хвостами. А куда деться скифу без коня?

Ожидая Азала, я присмотрелся к мечу, висевшему на поясе перса, и попросил его показать свое оружие. Иштагу вытянул меч из ножен наполовину, и я, потрогав лезвие, сделал вид, что очень высоко оценил и сам меч, и его хозяина. Иштагу остался доволен. У меня же прибавилось вопросов: меч скорее всего был из тех, что тайно привез в Пасаргады иудейский торговец Шет.

Азал появился с тремя зайцами на выбор! Чудесный стрелок, он всех трех подбил одинаково -- точно в холку. Теперь добычи хватало и на хитрую уловку, и на легкий завтрак. Правда, великан Иштагу после тяжелой дороги проглотил бы их разом десяток. Однако всемогущий Рок преподнес ему последнего зайца, и следовало бы съесть его с толком -- хорошо поджарив и приправив, -- а не сырым и не второпях, как сделал не знавший своей судьбы великан.

У одного зверька, самого тощего с виду, я проделал отверстие в брюшке и запихнул в него хвост стрелы с оперением. Когда стрела треснула в моих руках, Азал содрогнулся и сверкнул глазами, будто мой самый заклятый враг.

С такой добычей мы крадучись пошли к селению, где, по моим наблюдениям, стоял сам Гарпаг. Я изо всех сил убеждал Иштагу остаться с конями и последить на нашей удачей издали и сверху. Ведь такой великан должен наступать в полный рост, сотрясая шагами горы и долины. Как ему подкрастся к недругу, не выдав себя? Но Иштагу ничего не хотел слышать, поскольку получил приказ Кира пасти нас на расстоянии протянутого копья. В этом была ошибка царя. Кое-как удалось уговорить перса держаться сторонней тропы и не подходить к селению ближе указанного мной места, иначе бы и вовсе не исполнить нам главного веления царя, а только всем пропасть без смысла.

Как только солнце спряталось за высокий хребет, мы с Азалом подступили к селению. Я усадил его в сотне шагов от крайнего дома -- прикрывать меня во время вылазки. При этом, пока еще не сгустился ночной мрак, скиф со своей позиции мог видеть крышу того самого дома, который облюбовал для постоя Гарпаг.

У тощего зайца была завидная судьба: напоследок ему предстояло стать птицей. Он влетел прямо в окошко дома. Стражники и слуги военачальника высыпали наружу с дротиками и копьями в руках и принялись кружить вокруг дома, задирая головы, будто подожидая стаю летучих зайцев. Потом они вернулись назад, не подозревая, что на крыше, прямо над их головами, вот-вот затаится лазутчик Кира.

Боясь упустить хоть одно важное слово, я вставил в дымовое отверстие трубочку из ивовой коры, прекрасно усиливающей звуки, и прислушался к голосам.

Удача сопуствовала мне: моему уху досталась самая важная часть разговора.

-- Не убеждай меня, Фарагс. Вовсе ничего не ясно. Нет,-- доносился старческий голос, принадлежавший, как вскоре выяснилось, Гарпагу.-- Я не понимаю его совсем. Совсем! Это оперение может означать все, что угодно. И согласие, и полный отказ. То есть “мое дело -- только хвост; стреляй мной куда угодно -- смысла никакого, все равно острия нет”.

-- Чересчур хитроумно,-- возражал другой голос.-- Насколько мне известно, он всегда был прямодушен. Может, он просто боится? Привык править в своих горах только козами и зайцами.

-- Но он далеко не глуп. Уж поверь мне. Я знаю его с пеленок. Когда я привел его за руку к Астиагу, он был мальчишкой-дикарем. Тем не менее всего за один день он сумел поставить себя так, что никто во дворце более не смел ни унизить его, ни тронуть, ни оклеветать в глазах деда.

-- Старая история,-- усмехнулся Фарагс.-- Все люди меняются. К тому же раз он прямодушен, значит, пытается честно сдержать свое слово и...

-- Но ведь никто и не подстрекает его открыто нападать на царя! -- перебил Гарпаг.-- Просто сама судьба отдает ему в руки власть! Астиаг уже безнадежно стар и болен и всех утомил своими прихотями. Теперь уж никак и ничем ему не угодишь. И с каждым днем будет все хуже. В Парфии и Гиркании уже зреет мятеж. Не верю, что Кир не понимает, какая опасность ему грозит, если “быков” поведет кто-нибудь другой.

“Быками” называли мидийский трон, массивные подлокотники которого изображали золотых быков.

-- Если их не п о в е д е м мы с тобой, Гарпаг,-- вкрадчиво уточнил Фарасг.-- Раз уж он отказывается.

Некоторое время в дымовом отверстии стояла тишина.

-- Знать бы наверняка, отч е г о именно он отказывается,-- с осторожностью проговорил Гарпаг.-- Я сделал все, что мог. Кому он еще может доверять в Эктабанах, как ни мне. Войска готовы. Он знает. Я рискую ради него головой. Он знает. Ждать опасно. Он и это знает. Какое еще известие, какая опасность способна побудить его к действию. Да, я сделал в с е, что мог. Я п о к а з а лему опасность. Боги вовремя надоумили меня.

-- Но до сих пор не ясно, что же там произошло. Не так ли?

-- Да. Это воистину необычайная загадка. Я достал лучших людей. Мой “охотник” целую неделю следил за “коновалом”. Оба знали только часть замысла. Труп “коновала” должны были найти во дворце наутро. С кинжалом в руке... Но там появились еще какие-то “охотники и все перепуталось...

-- Признайся наконец, Гарпаг. Ведь тебя устраивали о б авозможных исхода.

-- Сейчас, Фарасг, мы говорим о л у ч ш е мисходе! -- властно и даже чересчур громко изрек Гарпаг.-- Мой “коновал”, как мне известно, все еще жив, хоть пойман и посажен в яму. “Охотнику” же Кир снес голову своей собственной рукой. Те неизвестные, которые пытались захватить дворец, тоже были все перебиты. Я сильно подозреваю, что у меня и Астиага в один и тот же час возникли в головах сходные замыслы, и потом эти замыслы скакали в Пасаргады наперегонки. Теперь я в полном недоумении. С одной стороны, все складывается как нельзя лучше. Астиаг поверил, что горы следует обложить войсками. Вот они, войска! Киру остается только самому спуститься с гор. И я, как встарь, готов за руку привести его в Эктабаны.

-- Он уже не мальчик, чтобы вести его за руку.

-- Тем лучше. Тем лучше, Фарасг,-- произнес Гарпаг с нескрываемым сожеланием.-- Но он молчит. Он бездействует. Чего ждет? Нового покушения на свою жизнь? Теперь это загадочное послание! Будто он не прирожденный воин, а какой-нибудь премудрый эллинский оракул. Может быть, ты, Фарасг, скажешь, каким еще способом можно сманить Кира с его голой и холодной горы в плодородную долину?

При этих словах или чуть позже из тьмы над селением раздался какой-то шум, и мне пришлось навострить оба уха в другую сторону. Похоже было на то, что Иштагу попался.

Я узнал уже достаточно и для себя, и для Кира.”Пора уносить ноги”,-- эта мысль оказалась верной, но, увы, слегка запоздавшей.

Видно, Иштагу проявил мощь целого войска, совершившего внезапное ночное нападение, и уже отовсюду к дому военачальника потекли огни и тревожные голоса.

Я спрыгнул с крыши и юркнул в ближайшую темную щель между домами, но кто-то успел заметить мою тень.

Сначала меня догнали только крики:

-- Вот он! Вот он! Ловите его!

Облава началась. Как ни запутывал я свой отходной путь, как ни ускользал от топота погони, а только мидяне знали лучше меня все выходы из лабиринта щелей.

На одного охотника я во тьме напал первым и заколол его в живот. Всего же их в том переулке оказалось трое -- все без факелов. Но огни приближались.

Передо мной блеснуло лезвие меча. Я выбил оружие из руки ударом в запястье. Однако мидянин оказался цепким. Он прыгнул на меня, ухватил за плечо и дернул за собой на землю. Мы упали, прокатились по короткому склону и наткнулись на стену дома.

-- Поверни! Поверни! -- кричал третий, пытаясь достать меня копьем, но боясь во тьме проткнуть товарища.

Упершись в стену спиной, я развернул ловца, сделав его своим живым щитом. Каждый из нас пытался теперь добраться до горла своего врага.

-- Огня! Огня! -- требовал копейщик.

Факелы неслись к нам, как огромные светляки.

Едва я решил, что дела совсем плохи, как случилось страшное чудо. Кадык врага выскочил наружу, мидянин издал булькающий звук и обдал мне лицо кровью.

Стовший на ногах копейщик вскрикнул от страха и отскочил.

Руки моего врага ослабли и свесились плетьми. Я отбросил его в сторону. У него позади, из шеи, торчала, как из того зайца, скифская стрела. Промахнись Азал на три пальца -- и заячья судьба досталась бы мне, угодив своим острием прямо в глаз!

Я оказался на ногах в то мгновение, когда один из приближавшихся факелов вдруг упал на землю. То еще одна стрела поразила жертву. Сразу сделалось темнее -- мидяне отпрянули и попрятались по углам.

И все же зайцем, по счастью живым, мне пришлось стать ненадолго, чтобы, спасаясь, запутать следы. Даже скиф не ожидал, что появлюсь у него из-за спины. Он испугался и чуть не спустил тетиву раньше, чем я радостно и благодарно прошептал ему:

-- Ты спас мою жизнь, Азал!

Селение гудело, как растревоженное гнездо ос. В стороне же и выше -- там, где полагалось оставаться с конями великану Иштагу, --напротив, воцарилось полное затишье. Нам обоим было ясно, что надо немедленно уходить в горы и при этом обойти то место стороной.

Внизу факелы цепочками растекались по краям селения, и можно было разглядеть мидян, вооруженных щитами. Они явно намеревались настичь лазутчиков.

Отступать наощупь, не зная ни троп, ни ясного направления, оказалось делом очень нелегким. Мы то и дело натыкались на отвесные стены, на колючие кусты; камни выскакивали у нас из-под ног, грозя то сбросить вниз с опасной высоты, то шумом своего падения выдать нас преследователям.

Скиф был очень легок, и не стоило труда подсаживать его в трудных местах. Сам же я отказывался от его помощи и часто отводил протянутую сверху руку, боясь, что с моим весом ему не сладить и мы сорвемся оба.

Огни медленно двигались за нами где вереницей, где широкой фалангой. Воинам Гарпага, видно наскучило безделье, раз утомительная ночная травля представлялась им столь приятным развлечением.

Мы с облегчением перевели дух, когда наконец достигли леса и когда крики возбужденных охотников приутихли, а огней позади не стало видно. Однако настоящую передышку сделали только на рассвете -- в тишине и густом тумане, окутавшем кроны деревьев.

Больше всего тревожило отсутствие коней. Я предложил Азалу переждать день, а потом заглянуть в ближайшее селение и увести коней оттуда. Скиф в знак согласия не проронил ни слова.

Но стоило нам найти несколько съедобных корешков и лужицу для возлияния, как ниже послышался шум и слабый стук копыт. Мы затаились в кустах. Азал же до плеча натянул тетиву.

Каково же было наше удивление, когда среди стволов, как говорится “на кончике стрелы” появился наш грозный персидский всадник. Двух наших коней он держал на поводу.

Иштагу ехал, прильнув к холке, будто спал в седле. Он был ранен в бок ударом меча, и кровь тонкой тесемкой тянулась за ним следом. Я едва не надорвался, помогая ему сойти на землю. Рана оказалась такой, что перса нетрудно было бы через нее нашпиговать перепелами. Он подполз к луже и высосал всю мутную воду за один вздох.

Мы с Азалом мрачно переглянулись. Причин для многих тревог хватало, и все тревоги подтвердились. По кровавому следу Иштагу, конечно же, двигалась погоня.

-- Кони! -- хрипло выдохнул перс и указал только на двух -- моего и Азала.-- Уходите! Иштагу здесь. Моя вина. Буду здесь стеной.

Я набил рот листьями горного подорожника, разжевал их, а потом сунул зеленый комок прямо в его рану. Когда перс перевел дух от боли, я решительно потащил его к коню, подбодрив его только одним словом:

-- Успеем!

И все же мы не успели. Охотники Гарпага знали здешние тропы лучше нас. Наверно, взяли хороших проводников.

Нас настигли и обложили не сразу, зато основательно. Это случилось через парасанг пути -- уже на голом, каменистом месте, чуть ниже края огромного снежного языка, лежавшего на крутом горном склоне.

Мы двигались по узкой тропе, когда впереди и немного выше раздались веселые, возбужденные голоса. Мы натянули поводья и увидели чужих воинов, появившихся из-за скального выступа. Поворотить на той тропке делом казалось невозможным, а спустя несколько мгновений оказалось ненужным. Позади тоже послышался топот, а вскоре и появились и сами “охотники”. Путь был перекрыт с двух сторон.

Положение стало таковым: впереди дюжина врагов, позади две дюжины; по правую руку отвесная стена в полтора человеческих роста, а выше -- глубокий снежный склон; по левую руку каменистый склон, сходящий в ущелье глубиной немногим больше двух плетров*. Этот склон не был отвесным и давал слабую надежду на спасение, если бы не... Таких “если бы не” я сразу набрал полный мешок. Легко было сорваться. Сверху, конечно стали бы стрелять и бросать дротики. Наконец, только у меня появилась трезвая мысль, что тропа на дне ущелья вряд ли спасет от погони, как внизу также появились всадники в медных парфянских шлемах, огласившие все ущелье приветственными криками. Облава “охотникам” удалась.

Я взмолился к богам и пожалел, что не одолжил у царя персов его замечательных игральных костей, выручавших из беды, несмотря на самый плохой бросок.

Передние остановились в двух сотнях шагах от нас и осторожно, по очереди, спустились с коней на тропу. Задние сделали то же самое. Нижние развернули строй на дне ущелья, прямо под нами.

Азал бесстрашно нахмурил брови и и приложил разрез стрелы к тетиве лука. На нас спереди тут же нацелилось полдюжины стрел.

-- Опусти! -- приказал я скифу.

Азал послушался, и встречные стрелы тоже опустились. Это означало, что нас хотят взять живыми.

-- Что вам нужно?! -- крикнул я.

-- Мы не станем убивать вас! -- донесся ответ.-- Бросьте лук. Бросьте мечи вниз! Наш начальник Гарпаг сказал, что вы не враги! Он желает поговорить с вами!

Пока глашатай вещал волю Гарпага, я расслышал какой-то сторонний шум и напряг слух. В это мгновение нам на головы посыпался снег. Мы невольно подались к скальной стене.

И тут, когда лицо и шею мне обдало холодом, мысли мои вдруг прояснились.

Там, где спереди и сзади, отрезав нам все пути, стояли преследователи, отвесная стена сходила на нет. Враги-то как раз и рассчитывали запереть нас в таком безысходном месте, но теперь именно на этом месте мы могли бы избавиться от них, если бы призвали на помощь силу горы. Сердце мое лихорадочно забилось. Еще раз осмотревшись и оценив положение, я, ни говоря ни слова, стал слезать с коня, уже невольно прижимаясь к холодному, но спасительному граниту.

Надо заметить, что в этот трудный час великан Иштагу как будто оправился от своей ужасной раны, посветлел лицом и выпрямился в седле.

Увидев, что я схожу с коня, он без труда оставил седло и, вытащив меч из ножен, стал неторопливо спускаться по тропе.

-- Ты куда?! -- не на шутку встревожился я.

-- Там, где будет стоять Иштагу, никто не пройдет,-- бросил он через плечо.

-- Стой! -- крикнул я ему.

Сверху снова потекли снежные ручейки. Наши кони затрясли гривами, боязливо переминаясь.

Иштагу, придерживаясь левой рукой за стену, продолжал наступать. Ему навстречу выдвинулись острия копий.

-- Стой! -- еще громче и яростней крикнул я ему в спину.-- Ведь царь велел тебе не отходить от нас больше, чем на десять шагов!