Царь Горы, или Тайна Кира Великого

-- Твоя воля, царь,-- ответил я, еще до его броска закончив прощание с жизнью.

Между тем, в ущелье светлело, и туман поднимался между мрачных стен все выше.

Кир посмотрел вверх, а потом, опустив взгляд, тихо спросил меня:

-- Ты видел и х тогда?

-- Кого? -- не понял я.

Кир прищурился и произнес еще тише:

-- Женщин.

-- Хвала богам, не удалось,-- ответил я с облегчением.-- Было очень темно. Но могу поклясться, что ни на одну не наступил.

Кир отстранился. На его лице появилась хитрая улыбка.

-- Если бы ты их увидел, тогда бы моя воля стала бы твоей судьбой, это уж верно,-- язвительно проговорил он.-- И я бы сам не смог бы никуда отвернуться от своей воли. Вот и хорошо, что удалось избежать этой вашей заразы -- Судьбы. А теперь,-- тут улыбка исчезла,-- слушай меня внимательно, чужеземец. Мне нужен на службу один эллин. Ловкий, пронырливый, любопытный и неглупый. Умеющий говорить правду. Такой, как ты. Нет ли у тебя такого на примете?

-- Найдется,-- ответил я так, будто сами боги вложили мне слово в уста, ибо только произнеся это слово, догадался, что спасен, и уж гораздо позже сумел испытать полновесную радость.

-- Далеко? -- испытывал меня Кир.

Помню, едва удержал себя, чтобы не вскочить на ноги и не подпрыгнуть если не до небес, то до самых горных вершин.

-- Стоит тебе, царь, только позвать его, как он в тот же миг окажется перед тобой. Он мой тезка. Такой же Кратон, как и я.

-- Беру на службуэ т о г о Кратона,-- решил Кир.-- И обещаю хорошо заплатить ему, если он не улизнет так же быстро, как и появится на мой зов.

Жизнь вновь разгоралась во мне: чувствовал, как весь начинаю пылать.

-- Готов дать царю клятву стать ему верным слугой до конца жизни! -- И я был уверен, что изрекаю истинную правду, глядя прямо в светлые, проницательные глаза повелителя персов.

-- Клятвы не нужно.-- Небрежным жестом Кир как будто смахнул мою клятву с того места, где остались кости.-- Довольно жертвы. Принеси жертву на этом камне. Очисти кровью это священное место от вашей колдовской судьбы.

Тут же привели овцу, и я принес очистительную жертву.

Так спас меня царь Кир. Так началась моя вторая жизнь.

Там же, в ущелье, под пологом тумана началась моя новая служба.

Войска царя Астиага уже восьмой день двигались на юг, в сторону Пасаргад, и никто не знал ясной цели этого похода. Во главе армии стоял тот самый Гарпаг.

Кир повелел мне проникнуть к Гарпагу и выяснить его намерения. Я пообещал Киру, что в случае моей поимки мидянами признаюсь им вавилонским лазутчиком и выдержу все пытки, я про себя думал, что более надежного и ловкого лазутчика, чем Кратон персидскому царю не найти во всей Азии. И к тому же мне не меньше, чем самому Киру, хотелось порасспросить Гарпага о тайнах и замыслах как его собственных, так и его мидийского повелителя.

На этом завершаю первую историю и начинаю вторую: Историю о том,

КАК ЦАРЬ КИР СПАС ЦАРЯ МИДИИ АСТИАГА

ОТ УНИЖЕНИЯ И СМЕРТИ,

А ЕГО СТРАНУ -- ОТ ГУБИТЕЛЬНЫХ МЕЖДОУСОБИЦ.

Царь Кир повелел мне отправляться в путь прямо из ущелья, расположенного в двадцати стадиях от Пасаргад.

Мне дали одежду, пропитание на несколько дней пути и доброго коня.

-- Тебе нужен верный проводник, знающий горы и кратчайшую дорогу. Выбирай любого.

И царь обвел рукой своих всадников, стоявших в ущелье с двух сторон от нас.

Казалось, и выбирать не надо -- ткни пальцем наугад. Все крепки статны, могучи. Каждый -- с виду Аякс*. Наступит день, когда таких отборных телохранителей станет у царя ровно десять тысяч. Теперь их именуют “бессмертными”, поскольку в случае при гибели любого из них, на его место в строю еще до истечения дня должен встать новый воин. Ныне “бессмертные” ходят в золотых одеяниях, а в ту пору, когда их насчитывалось всего три десятка, одевались они в темные грубые шкуры, вывернутые мехом внутрь.

Итак, все были хороши, но чересчур мрачны. Поэтому я попытался сделать верный выбор, полагаясь на чутье.

Я осмотрел один фланг, потом -- другой и подумал, что рассержу царя своей разборчивостью. Все воины поглядывали на меня безо всякой приязни.

Но вдруг я почувствовал на себе чей-то взгляд, пристально меня изучавший, и с изумлением заметил маленького всадника, словно таившегося поодаль, за могучей конницей. Он следил за мной, как следят за врагом из леса.

Стоило сделать шаг в сторону, как он тоже сдвинулся, уже явно прячась за одним из могучих великанов. Такая игра мне понравилась -- победить в ней было куда легче, чем в игре в кости с царем. Два обманных движения -- и вот он на миг оерылся весь моему взору.

Всадник оказался юн и на вид хрупок, а главное -- не перс, а выходец из скифских степей. Маленький, совсем юный скиф, одетый по--степному -- весь в коже с головы до ног, от зимней шапки с длинными ушками до башмаков с кожаными тесемками. Скиф, укутавшийся в очень просторную кожаную накидку с оторочкой из короткого меха по верхнему и нижнему краям. Вместо застежки эта накидка имела спереди несколько прорезей, через которые были пропущены косичками длинные кожаные ремешки.

За спиной у маленького скифа торчал длинный лук.

“Вот этот царский слуга мне подойдет как раз!”-- с некоторым ехидством решил я и переспросил Кира:

-- Могу выбрать любого?

-- Сказано,-- ответил царь персов в явном нетерпении.

-- Беру того,-- указал я в пустой просвет между всадниками, уже уверенный, что смогу объяснить свой выбор.

-- Хатиуш,-- позвал царь, и вперед, нам навстречу, тронулся всадник, за которым скрывался скиф.

-- Того, кто прячется за славным воином по имени Хатиуш,-- в полный голос уточнил я.

Хатиуш замер. Царь поднялся со своего походного трона и тоже замер. Трудно было ожидать, что он растеряется.

Отступать было нельзя, и оставалось повторить свой выбор громко и решительно:

-- Призываю того, кто так умело прячется в засаде. Такой лазутчик нужен для дела.

И вот через брешь в строю великанов въехал скиф на своем легком, серой масти жеребце.

Одеть бы его так, как эллинские матери одевают своих отроков для выхода в общественные места -- несомненно получился настоящий юный Парис. Да, признаюсь, я сразу залюбовался этим степным юношей, его тонкими чертами, красивым изломом тонких бровей, чуть-чуть пухлыми, но при том решительными губами, обличавшими в нем далеко не низкое варварское происхождение. И взгляд его миндалевидных серых глаз удивлял смелостью и достоинством. Разглядев скифа поближе, я определил его возраст в семнадцать, самое большее в восемнадцать лет.

-- Вот такой лазутчик и несомненно меткий стрелок пригодится как нельзя лучше,-- и в третий раз повторил я свой выбор, прекрасно понимая по выражению на окаменевшем лицу Кира, что для только что помилованного убийцы веду себя с неописуемой наглостью.

Но уж испытывать Судьбу -- так испытывать до конца!

-- Азал! -- резко произнес Кир имя скифа и и направил свой перст в сторону бреши.

Дело ясное: он велел скифу вернуться на место. Однако скиф еще раз быстро взглянул на меня с холодным любопытством, затем молниеносно, подобно ласке, спрыгнул с коня и, оказавшись коленопреклонным перед царем, поцеловал его в широкий узорчатый браслет, туго обхвативший запястье царской руки.

-- Царь! -- воскликнул скиф высоким и чистым юношеским голосом.-- Я поеду! Твое слово, царь!

-- Встань! -- твердо, но при том с удивившей меня податливостью, повелел Кир.

Скиф Азал живо поднялся и легким движенем поправил на себе накидку.

Кир посмотрел ему в глаза, потом повернул голову в мою сторону и, не мигая долго и пытливо смотрел на меня. Казалось, он пытается разрешить какую-то загадку.

Азал стоял перед царем, чуть склонив голову.

Снова повернувшись к скифу, Кир властно произнес:

-- Мое слово!

А затем указал на коня.

И мига не минуло, как скиф взлете в седло.

-- А ты, эллин, подойди ближе,-- велел мне царь персов.

Я двинулся к нему, полагая, что мы оба, одним войском, испытываем на прочность эллинскую судьбу.

-- Ближе,-- велел Кир, стоило мне остановиться в двух шагах от него.

И вот мне пришлось войти в облако его теплого дыхания.

-- Кратон, у тебя острый глаз. Да, мне очень пригодится такой слуга, как ты,-- почти шепотом произнес он.

Я приложил ладонь к сердцу:

-- Благодарю тебя, царь, и прошу прощения, если для честной службы приходится преступать пределы дозволенного.

-- Митра -- великий хранитель пределов,-- сказал Кир.-- Учти, Азал со ста шагов попадает стрелой в глаз летящей голубице.

-- Обещаю тебе, царь, что не стану удаляться от Азала более, чем на две сотни шагов.

Рот Кира растянулся в улыбке, и под усами открылся ряд ровных, крепких зубов -- редкое явление для человека его возраста.

-- Ты взял на себя две службы, Кратон, смотри не упусти обе, как двух зайцев,-- предостерег он меня.-- Ты головой отвечаешь от Азала. Потеряешь -- оставайся зверем в горах, уходи служить к Гарпагу или возвращайся в свой Милет. Твое дело. Уйдешь -- буду хорошо знать эллинов и их Судьбу.

И вновь -- ни скрытой угрозы, ни какого-либо недоверия. Только испытание чужой души -- вот чего, как ни удивительно, желал Кир, варварский царь в своих далеких варварских горах.

-- Обещаю тебе, царь, что не стану удаляться от Азала дальше, чем на двадцать шагов.

-- И ближе не подходи. Скифы любят простор и волю. Они пугливы. Только в случае грозящей опасности, допускаю тебя ко второй службе. Помни!

Так соблазнила меня новая загадка Кира.

Искренне признаюсь, что у меня не возникло ни малейшего стремления к побегу. Почему? Ответов несколько. Скамандр, верно, уже считал меня “почетным гражданином”, и разубеждать его этом представлялось опасным. Первый раз в жизни, а вернее как бы родившись заново, я давал настоящему царю по крови, хоть варварскому, но все же царю, такие обещания, которые возвышали меня в собственных глазах. Да и вправду моя судьба уже принадлежала ему, как честно проигранная в кости. Наконец, всякий Болотный Кот очень любопытен по натуре, а здесь в горах судьбу одного, слегка заплутавшего Кота решали столько загадок, что не разгадать хоть одну из них означало признать себя уже ни на что не годным, глупым и потерявшим всякое чутье котом.

Подозревал ли Кир мой побег, не знаю. Но повторяю: он, как мне представляется, всегда испытывал этот мир, старался познать его и, значит, покорить своим способом -- не прибегая к пыткам, разрушению и казням. Теперь почти уверен: он желал, чтобы мир принял и признал его власть как естественую правду, такую же естественную и вечно плодоносящую, как весенний дождь, поток горной реки или обыкновенный теплый день.

Кир не нуждался в наказании наемного убийцы, как в способе утверждения своей власти и естественной правды. Во всяком случае в тот день ему гораздо важнее было понять причины странных событий, которые стали происходить вокруг него.

-- Третьего я выберу сам,-- сказал он.-- Вам нужен помощник, способный раздвинуть горы и без труда перенести вас вместе с конями через горные потоки. Иштагу!

Из строя всадников выдвинулся великан с бородой, в которой с радостью поселился бы вороний выводок. В руке он держал копье толщиной в кипарис.

Жестом Кир велел мне отойти. Иштагу же, приблизившись к своему повелителю, пригнулся, чтобы тот смог прошептать свою волю ему на ухо, не вставая на цыпочки или на ближайший камень.

Потом мне подвели моего коня, который, узнав хозяина, весело замотал головой, будто радовался, что его оставили в живых.

Спустя несколько мгновений вся царская “свита” потянулась за Киром вдоль ущелья. Замыкали “свиту” лазутчики, отправлявшиеся в стан Горпага. Последним ехал Иштагу.

Только ли с целью испытать “эллинскую судьбу” выехал Кир в это ущелье, удаленное от дворца? Я не раз размышлял об этом, всякий раз благоразумно полагая, что не стоил царских хлопот. Много лет Кир спокойно правил и охотился в своих горах, казалось бы не помышляя ни о каком мятеже. Внезапное нашествие наемных убийц, тайное послание Гарпага и наконец движение большого войска в направлении Персиды встревожили его и заставили, может быть впервые, задуматься о своем предназначении. Кто знает, не видение ли было послано ему свыше. Полагаю, у всякого великого человека в урочный час случаются чудесные видения, тайну которых он уносит в могилу. В том ущелье, как мне позже стало известно, Кир однажды чудом избежал гибели от упавшей с высоты каменной глыбы. И вот я, самонадеянный эллин, задаюсь вопросом: а не принял ли меня тогда Кир за посланца небес, которые нередко являются в образе странников или даже лазутчиков?

В устье ущелья наши пути разошлись. Кир с воинами двинулся вниз, к Пасаргадам, а мы повернули на довольно узкую тропу, что вела наверх, в горы.

Да, то был третий важный поворот в моей жизни, и мне казалось, что тропа моей судьбы тоже становится извилистей и круче.

Иштагу вел нас, а вернее подталкивал сзади, ибо предпочел остаться аръергардом. Он устанавливал быстроту нашего передвижения и направление пути, молча производя указания своим громадным копьем. Я продвигался первым, и, когда полагалось свернуть или остановиться, позади раздавалось его глухое рычание. Тогда мы вместе с Азалом обрачивались. Это означало, что я видел лицо Азала только на привалах.

Иштагу избрал, вероятно самый короткий путь, удаленный от всех удобных горных дорог и от селений. Первые два дня мы только и делали, что взбирались на кручи, все дальше вступая в области нерастаявших снегов. Порой приходилось надевать на копыта наших коней мешочки с сухой травой, иначе кони проваливались бы в снег по самое брюхо.

Мы жгли костры в расщелинах. Подвинувшись к огню, Иштагу превращался в изваяние, изредка протягивал руку в сторону, загребал снег, топил его в кулаке и слизывал влагу с ладони. Азал же закутывался в свою накидку до самых глаз и завороженно смотрел на огонь. Его глаза сверкали, и эти искорки начинали тревожить меня, будить в душе противоречивые чувства.

За два дневных перехода никто не произнес ни слова, а длительное молчание несомненно вредит душе эллина. Он становится чересчур мечтательным.

Я никогда не испытывал влечения к мальчикам или мужчинам, хотя в школе Скамандра такое не возбранялось. Тот же Нарцисс нередко уходил на ночь в комнату Учителя. Меня же никто не принуждал. Мне мужеложство казалось делом просто неприятным, если уж не противоестественным.

В первую же ночь, глядя, как искрятся глаза юного скифа, я стал испытывать томление. Заснув же у костра, вскоре очнулся, ощутив, что не удержал быстрый поток. Под повязкой на моих чреслах оказалось довольно густо и липко. Пришлось засовывать туда пучок сухой травы.

Причиной неудобств представлялось мне долгое воздержание. Последний раз я брал женщину еще в Дамаске -- за драхму. И с тех пор не утратил, как говорится, ни обола.

Весь следующий день я оборачивался в пути куда чаще, чем рычал и взмахивал своим копьем Иштагу. Он мог быть доволен моей прилежностью.

Несколько раз я пытался улыбнуться Азалу, но прекрасные глаза скифа только холодели, а брови сходились взмахом соколиных крыльев. Он начинал смотреть исподобья или попросту отворачивался.