Нефритовая лошадь Пржевальского

Его привлекал этот дом. Ему нравилось не только пение Марии Тимофеевны, но и общая атмосфера Петровского. Николай Михайлович чувствовал себя в этом доме свободно: высказывал свое мнение по всем вопросам прямо и резко, как привык. Здесь его принимали, и с радостью, именно таким. Очень часто его мнение не совпадало с мнением хозяина дома и Плескачевского. Ему не стеснялись возражать. Вместе с тем он чувствовал, что его привечают не только из уважения к заслугам перед наукой и государством. Чувство говорило ему об искренности расположения к нему Тимофея Ивановича и его дочери. Петровским, как и ему, была свойственна открытость, правдивость поведения. Все трое знали, что это качество редкое, и ценили его друг в друге.

Однако обласканный также в этом доме Плескачевский Николаю Михайловичу не нравился. Они были противоположностями. Аркадий Владимирович превыше всего ценил уют и покой, которые давали ему блага цивилизации. Рассуждения его были честны и разумны, однако не выходили за пределы трюизмов, были приличными мнениями посредственности.

Пржевальский не сразу признался себе, что не нравится ему Плескачевский еще и потому, что, по мнению всех соседей, он потенциальный жених для Марии Тимофеевны. По-видимому, в этом качестве его и принимали в доме.

– Мне кажется, он ее недостоин, – раздраженно буркнул Николай Михайлович, когда сводная сестра Шурочка Пыльцова сообщила ему об этих предположениях. – Неужели Тимофей Иванович не видит, насколько его дочь ярче, талантливее? О чем она с ним разговаривать будет?

Шурочка в ответ фыркнула:

– Ну, разговаривать – это не главное… А для жизни Аркадий Владимирович очень хорош! У него и в Смоленске вес есть – он себя хорошо на службе зарекомендовал. И имение – пусть не самое богатое, однако содержится в порядке. Плескачевский – прекрасный хозяин. А главное – он спокойный, приятный человек, подходящий для семейной жизни. – При этих словах она покосилась на Пыльцова. Тот сидел молча, а Пржевальский не мог успокоиться, настолько неправильным, невозможным казался ему этот предполагаемый союз.

– Ну, ладно, старик, допустим, судит практически… Но сама-то Мария Тимофеевна?! Неужели он ей не скучен?! – возразил он.

– Марья Тимофеевна! – Шурочка улыбнулась сочувственно, однако не без язвительности. Собственное замужество она считала неудачным, поэтому, при свойственной ей доброте, все же испытывала облегчение от чужих неудавшихся судеб. – Марья Тимофеевна – прекрасная девушка, но время для замужества давно упущено. Когда мать умерла, ей семнадцать лет было, а отец, переживая потерю жены, не занялся вовремя устройством судьбы дочери. Ну, и сама она, конечно, девушка непростая. К ней так просто не подступишься. Старшая-то успела еще при матери, а младшая так и засиделась. В нынешних обстоятельствах Плескачевский был бы для нее прекрасная партия. И отец, и, думаю, она сама это знают. Это очень хорошо получится, если он посватается.

Такой разговор случился уже после первого совместного посещения Петровского. Пыльцовы тогда подвозили Николая Михайловича в своей бричке и обсуждали проведенный в гостях вечер. С тех пор и осталось у Пржевальского чувство недоумения и даже некоторой неприязни к Плескачевскому. Марья Тимофеевна казалась ему неизмеримо выше потенциального жениха. Им не случалось оставаться наедине, в общих разговорах девушка высказывалась сдержанно, однако Пржевальского с его резкими, нетривиальными высказываниями, с его нелюбовью к городу и цивилизации, с его страстью к путешествиям и охоте, она понимала лучше, чем ее отец, не говоря уже о Плескачевском. Николай Михайлович часто видел в ее глазах живой интерес и сочувствие. Всякое ее слово, каждый взгляд он обдумывал потом по ночам. В конце концов он вынужден был признаться себе, что Мария не просто нравится ему, это чувство глубже. Его нелюбовь к Плескачевскому являлась естественным продолжением чувства к Марии.

Ему шел сорок восьмой год, неумолимо надвигалась старость. Поменять образ жизни теперь казалось глупостью. Он и в молодости не верил в возможность счастливого брака, с годами эта уверенность только укрепилась. Он был упрям и однолинеен, изменить образ мыслей ему было трудно. Но отказаться от вечеров у Петровских не мог, его туда тянуло. Однажды он все же сделал над собой усилие и не ходил в Петровское больше недели. Старался отвлечься охотой, пару раз даже с Кириллом сходили. Ксению он стал избегать. И она сама как-то… сторонилась его. Может, понимала что-то, она ведь чуткая была.

В тот день он вышел поохотиться один. Пошел в сторону Боровиков, а не заметил, как очутился возле Петровского! Ну, если так, нельзя было не зайти. Его встретила одна Мария Тимофеевна.

– Отец поехал к Наденьке, в Петербург, – сказала она. – На крестины – дочка родилась у Наденьки!

Она рассказывала несколько возбужденно, несвойственным ей веселым тоном – рождение племянницы и для нее было радостным событием.

– Это хорошо, что дочка! – говорила она. – У Нади ведь двое старших – мальчики. Андрею скоро десять, а Петеньке – семь. Вот будет теперь расти в семье и девочка!

– Да, дочка – это хорошо, – сказал он и затуманился: вспомнил свою Марфу. Ей скоро будет три года. Давно он ее не видел, надо бы сходить к Кириллу… Ах, как нескладно все у него в жизни!

– А что так долго к нам не приходили? – спрашивала между тем Мария. – Мы уже заскучали без ваших рассказов о пустынях да о горах…

– Да-да, и я соскучился по вашему дому… Вы ведь мне споете сегодня, Мария Тимофеевна? Как я хочу услышать ваше пение!

– Только сначала чаю попьем! Вон ведь вы – с охоты, с ружьем!

– Нет-нет, чай потом! Сначала спойте!

Близился вечер (он на охоту вышел после обеда), но ведь летом темнеет поздно. Как хорошо, что он сюда пришел! Он был наполнен предчувствием счастья. Он видел опять этот распахнутый рояль, это милое лицо, ставшее задумчивым и мечтательным, как только девушка села за рояль. Вот руки опустились на клавиши. Вот голос запел:

И тихо и светло – до сумерек далеко; Как в дымке голубой и небо, и вода, — Лишь облаков густых с заката до востока Лениво тянется лиловая гряда.

Волшебные поляны возле озера Куку-нор привиделись ему… Поляны все в желтых цветах, и синий шелк воды, и небо в голубой дымке. Так хорошо, как сейчас, ему было только там. Он сидел на диване, откинувшись на спинку. Она пела для него, и никто ему не мешал наслаждаться пением и видом этого милого, полного страстной жизни, увлеченного музыкой лица.

Ночь будет страшная, и буря будет злая, Сольются в мрак и гул и небо, и земля…

Что ждет его? Что он наделал со своей жизнью? Это было совершенно не важно. Что он будет делать дальше? Пойдет ли он в следующее путешествие? Он не знал, и это впервые в жизни не волновало его. Волновали только эти руки, клавиши под ними, да резко вздымающиеся одна за другой под открытой крышкой рояля струны.

И грустно я так засыпаю, И в грезах неведомых сплю… Люблю ли тебя – я не знаю, Но кажется мне, что люблю!

На улице уже начинало темнеть, но, увлеченные музыкой, они не зажигали лампу. Горничная тоже не решалась прервать пение. Наконец она вошла, чтобы зажечь свечи. Мария в это время как раз закончила романс и сидела молча возле рояля.

– Спасибо, Катя! – сказала она. – Накрой нам, пожалуйста, стол для чая.

При свете лампы стало видно, что Пржевальский чрезвычайно взволнован. Он молча, едва ли не со слезами на глазах, поцеловал ей руку, а заговорил, когда перешли к чайному столику.

– Я многое видел, – сказал он, – встречал разных людей. Но мало кого мне так хотелось назвать другом, как вас! Считаете ли вы меня другом, Мария Тимофеевна?

Она не улыбнулась в ответ, а кивнула серьезно, даже печально:

– Да, я хотела бы быть вашим другом, Николай Михайлович. Но вы ведь мало кого к себе подпускаете, а женщин вообще никогда… Такие слухи о вас ходят.

– О нет, – взволнованно возразил Пржевальский. – Это не совсем так. Я очень высоко способен ценить и женщин – вас, например. Но таких примеров, – он смутился и запутался, – таких, как вы или моя матушка, мало я могу увидеть в жизни… Нет, я не о том говорю. Люди плохо друг друга понимают. – Он волновался все больше. – Позвольте привести сравнение. Люди – как кувшины. Вот они стоят рядом где-нибудь в чулане или в шкафу. Даже очень близко стоят. Они могут касаться друг друга. Могут издавать звуки и откликаться на них. Они могут разбить друг друга. Но проникнуть друг в друга они не могут. – Последнее предложение он произнес почти с отчаянием.

– Кувшины… – повторила Мария. – Нет, Николай Михайлович, вы не правы, – эти кувшины с душой! Душа соединяет. Души могут проникать через глину оболочки, и тогда люди понимают друг друга.

– Душу! Вот что я слышу в вашем пении: душу! – воскликнул Пржевальский. – Но много ли людей с душой? Не у каждого она есть! И не всегда она понятна! – Он задумался, помолчал немного и вдруг выпалил: – Нравится ли вам Плескачевский?!

Мария посмотрела на него внимательно, но без удивления.

– Аркадий Владимирович – прекрасный человек, – сказала она после паузы. – И он несомненный друг нашей семьи. Папа, Наденька очень ценят Аркадия Владимировича.

– А вы? – воскликнул Пржевальский с горечью. – А вы цените?!

Он плохо сознавал, что говорит: правила приличия, плотно сидящие в мозгу, отключились. Было одно открытое и безудержное стремление к правде. Такое иногда случалось с ним – в порыве чувства он мог перейти грани допустимого. Один раз он едва не застрелил заведшего группу в тупик проводника, в другой раз высек нагайкой ханского визиря. В обоих случаях правда была на его стороне, однако оказавшиеся свидетелями его нетривиального поведения пугались.

Мария Тимофеевна, однако, кажется, не испугалась. Она подняла голову и посмотрела ему в лицо ясным прямым взглядом.

– Вы спрашиваете о моем отношении к Аркадию Владимировичу на правах друга? Что ж, вы правильно поняли, я испытываю к вам самые искренние дружеские чувства и поэтому отвечу. Аркадий Владимирович сватался ко мне пять лет назад, и тогда я отказала. – Она помолчала несколько секунд, по-прежнему ясно глядя ему в глаза, потом продолжила: – Сейчас ситуация иная. Мне скоро тридцать. Наденька в моем возрасте имела уже двоих детей. Я давно не вижу в своем окружении никого, кто мог бы предложить мне замужество. Скажу правду: теперь я иногда сожалею о своем давнем отказе Аркадию Владимировичу.

Ее лицо было грустным, но спокойным, смотрела она на Пржевальского открыто и доверчиво. Эта замечательная девушка считала его другом, она открыла ему свое сердце! Он задохнулся от любви и счастья.

– Мария, Мария Тимофеевна, дорогая, – проникновенно произнес он. – Простите, что я воспользовался вашим расположением и вызвал вас на откровенность. Я высоко ценю вашу искренность. Боже, как я счастлив! – вдруг прошептал он как бы про себя.

Она слегка покраснела и отвернулась. Они одновременно подняли головы к окну.

Сад за окном дышал уже ночной прохладой, огромная луна висела между деревьями, заглядывала в гостиную… Казалось, она ярче лампы.

– Когда вернется ваш батюшка? – спросил Пржевальский.

Мария опустила глаза.

– Отец должен приехать в понедельник.

– Я непременно буду у вас в среду!

Он шел из Петровского по мокрой от ночной росы траве, ненужное ружье болталось за плечами, сапоги промокли насквозь, прекрасная круглая луна освещала ему путь. Он принял решение и был счастлив.

Глава 22. Вертолет и медведь

Обратный путь Елены Семеновны лежал опять через Боровики, пришлось пройти через всю деревню. Точнее – бывшую деревню. Щварц вновь поразилась картине уничтожения. Два сохранившихся дома на краю казались обреченными: все вокруг было сожжено, торчали остовы печных труб. «Как после войны, будто тут фашист прошел», – подумала Шварц.

Полицейской машины уже не было, и Кузьмич на этот раз возле дома не возился, и даже Дунай с вертящимся, как пропеллер, хвостом не выбежал ей навстречу. Он смирно лежал возле крыльца и на проходящую мимо Елену Семеновну даже как бы рыкнул. «Что это с ним?» – подумала она. Но зацикливаться на происшествии не стала.

Пока шла к поселку через лес, размышляла о Коле. Эта Валя что-то знает! Почему она сразу сказала, что медведь задрал? Упаси Господи, это было бы слишком страшно, пожалуй, Валя не могла бы так легко говорить, если б действительно видела что-то.

Что медведи здесь водятся и близко к деревням подходят, Елена Семеновна знала. В первый же вечер Колиного отсутствия она про медведя подумала. Но отогнала от себя эту страшную мысль. Решила не думать и сейчас. Не болтала бы эта Валя детские шутилки, вроде «медведь-обжора», если б и впрямь она что-то страшное видела… И все ж, подходя к поселку, Леля решила зайти в санаторий, найти Потапова, рассказать ему про Валю: ум – хорошо, а два – лучше. Думать же надо было срочно: третий день как ребенок пропал.

На ловца и зверь бежит, Потапова она встретила возле санаторских ворот. Он возвращался откуда-то из центра поселка, шел с другой стороны.

– А я из полиции! – сказал он, ничуть не удивившись встрече. – Ездили опять в Боровики.

– Так, значит, и вы в той машине были! Я тоже только оттуда, видела там полицейскую машину. А зачем вы опять ездили туда? Все ведь ясно с этим убийством… – последнее предложение она произнесла рассеянно, ей просто неинтересна была эта тема. Однако Потапов именно за нее уцепился.

– Далеко не все ясно. Очень интересное убийство. И как раз сегодня вскрылись новые факты.

Леля взглянула на него с разочарованным удивлением.

– Вы это всерьез? Думаете, меня заинтересует? У меня ребенок пропал, третий день один в лесу! Если жив еще! Я думала, вы мне друг и такие вещи понимаете, а вы с каким-то посторонним убийством! – Будь ее воля, она б этого Потапова побила сейчас.

Наверно, он о ее намерении догадался, потому что сказал примиряюще:

– Тихо, тихо, Елена Семеновна! Давайте где-нибудь сядем и поговорим.

Они пересекли большую аллею с гуляющими и свернули в узенький тупичок – там стояла «девушка с веслом», а рядом была скамейка.

– Успокойтесь, Елена Семеновна! – Потапов сохранял все тот же примиряющий тон. – Вам разве не приходила мысль, что убийца мог встретить Колю в лесу?

Шварц взглянула на него зло, исподлобья.

– А вам, Порфирий Петрович, не приходила мысль, что полиция чем угодно занимается, только не поисками ребенка?! Вас я считала другом! Но и вы предпочитаете вместе с полицией дурью маяться вместо того, чтобы ребенка искать!

– Можете не верить, но я все время про Колю думаю! И делом этим занялся главным образом потому, что убийца мог Колю встретить. Мог похитить ребенка. Но как раз сегодняшнее посещение Боровиков убедило меня в маловероятности такого развития событий. Так что эту версию можно откинуть. Коля убийце не нужен – ему не до мальчика. Можно на других версиях сосредоточиться. Я думаю, просто забрел ваш Коля слишком глубоко в лес… Жив он, не переживайте, Елена Семеновна. Нужно вертолет подключить, пусть над лесом низко полетает. Виктор Козлов из полиции уже позвонил в МЧС области, обещали прислать.

Елена Семеновна успокоилась, к ней вернулась способность мыслить и соображать. Появилось даже подобие свойственной ей раньше (до того, как по ее вине потерялся Коля) любознательности.

– А почему сегодняшнее посещение Боровиков вас убедило в невозможности похищения Коли этим обормотом и вероятным убийцей?

Потапов воодушевился. Все же он был тоже увлекающийся человек, история с тайником его заинтересовала.

– Потому что этот человек, предполагаемый убийца, украл не просто деньги, а какую-то ценную вещь! И скорее всего, она старинная, артефакт! Там в печке, в той части, что в подполе, имелся тайник. Он вскрыт, опустошен. А фикус ни при чем! По всей вероятности, хозяйка его просто пересаживала и, выйдя по какой-то надобности в кухню, случайно увидела, как гопник изымает ценную вещь из тайника. За что и поплатилась.

– Ну, это интересно, конечно… – согласилась Леля. – А Коля-то наш при чем? Почему теперь исключено, что гопник его похитил?

– Потому что артефакт – это не двадцать или даже тридцать тысяч, которые он мог у бывшей учительницы похитить. Это очень ценная и требующая внимания вещь. Ее теперь реализовывать надо. У гопника после ее похищения хлопот полон рот, но и перспективы большие. При таких обстоятельствах не с руки ему еще с ребенком связываться. С ним ведь тоже хлопоты большие, да и искать ребенка будут интенсивно. Не станет он одновременно две такие проблемы решать. Слишком маловероятно.

Леля вздохнула. Она очень постарела за последние три дня и вздох у нее получился тяжелым, старушечьим.

– Дай бог, чтоб хоть эта версия отпала… И чтоб на медведя он не напоролся. Я ведь тоже сегодня там, в окрестностях Боровиков, была, второй бункер на всякий случай посмотрела. И наткнулась там на какую-то сумасшедшую. Ну, в прямом смысле, больной человек. В бункере она от жары спряталась. И что-то бормотала про то, что мальчика медведь сожрал.

– А, знаю про нее, видел даже. Это Валя, она и впрямь больная, но безобидная совершенно. Ее все здесь знают. В Старых Дворах живет, лопухи собирает…

– Да-да, вся в лопухах… И бормотала что-то по-детски. Типа «медведь-обжора-жора, жора-медвежора». Напевала даже. Это она в ответ на мой вопрос, не видела ли мальчика.

До Потапова не сразу дошло. А когда дошло, он вздрогнул и глаза вытаращил.

– Как-как напевала?

Он заставил Елену Семеновну пересказать подробно свой диалог с Валей и задумался.

Глава 23. Свидание с Ксенией

Весь следующий день Пржевальский не знал, чем себя занять. Беседы с Плешкой и Дондоком казались какими-то глупыми, да и надо было постоянно держать ухо востро – он боялся о своем намерении проговориться. Няню быстро становилось жалко: его отдаленных намеков она не понимала, если и делал – старенькая совсем уже… (то-то радость ей будет, когда он женится! Но это потом…), охотиться не хотелось. До среды оставалась еще почти неделя. Он пойдет, поговорит с Тимофеем Ивановичем. В ее согласии он был теперь уверен, у старика тоже нет оснований отказывать ему… Да что! Он ли не завидный жених?! Уже много лет он не знает, куда деваться от навязываемых со всех сторон невест, отбивается и руками, и ногами… И вот на тебе!

Ему было не по себе. Ощущение счастья, наполнившее его в тот вечер, когда они впервые оказались вдвоем, уступило место беспокойству. Значит, он уже никогда не пойдет в путешествие? Что ж! Это нормально и правильно! В любом случае со временем придется остановиться – годы берут свое, очень скоро он не сможет переносить жару и холод, и голод, и жажду, не сможет жестко принимать решения и отвечать за все, и выходить победителем… Нельзя путешествовать вечно. И была еще одна смущавшая его забота. Он думал о Марфе, своей дочери. Это было еще одно дело, которое беспокоило, которое следовало решить до среды. Но как, как?.. Его глодало чувство неисполненного долга, чувство вины перед Ксенией и дочерью.

Он все же взял ружье, захватил крупную сумму денег и вышел пройтись. Ноги принесли его на этот раз к Боровикам. Вот дом управляющего, а следующий – Кирилла. Поправив за плечами ружье, он зашагал к воротам.

Кирилла, как он и предполагал, дома не оказалось.

– Кирилл на мельнице, – сказала Ксения и предложила присесть. Они уже давно не виделись. Выглядела она похудевшей и подурневшей. Она знала, конечно, как часто Пржевальский теперь бывал в Петровском, слухи доходили и до мужиков – тем более все видели, что он почти совсем не бывал этим летом на охоте. «Бедная! – подумал он, глядя на ее похудевшее лицо. – Да, надо поговорить».

Он огляделся – детей в избе не было.

– А Марфа? – спросил он. – Давненько я ее не видел. Ведь ей скоро три? Шустрая, наверно, стала девочка?

– Увязалась за старшими детьми. Пошли по ягоды в ближний лес. Она, конечно, вряд ли что соберет, но хоть с куста поест вволю – все ей удовольствие будет. Дети любят ягоды с куста есть, свежие.

Он представил Марфу с кустиком земляники, улыбнулся.

– Выпьете, может, чаю, Николай Михайлович? – спросила Ксения. – Кирилл скоро уже должен подойти.

– Нет, не надо чаю, – отказался он. – Я не к Кириллу. Давай, Ксения, встретимся на той полянке, где раньше встречались. Поговорить нам надо.

Он вышел из дома и отправился в лес. Вскоре и она пришла на условленное место. Сели под высокой березой, а начать говорить он не мог.

Что-то с ним творилось этим летом. Старость, что ли? Всегда решительный, он не знал, с чего начать. Душа переворачивалась, слезы подступали к глазам.

– Я сильно постарел, Ксения? – спросил он.

– Нет, – не согласилась она. – Пополнели немного только… И с чего вам стареть? Что у вас, семья? У вас никаких забот не может быть.

– Бывает, что у одинокого человека забот больше, чем у семейного… – Он старался справиться с волнением. – Ты очень чуткая, Ксения. И думаю, ты уже почувствовала, раз так сказала: про одиночество, про семью. Я и сам не знаю, что со мной будет дальше. Как на перепутье стою и не знаю, в какую мне сторону идти. Ты ведь знаешь, что я всегда ухожу в путешествия, и скоро мой срок – уходить надо. Или в путешествие, или еще куда-то… Я могу и совсем уйти, не так я уже молод.

– Ах, не говорите так, Николай Михайлович! – на ее глазах появились слезы. – Мне главное, чтоб вы были счастливы. Обо мне не думайте, я и так с вами радости много видела – куда уж больше.

– Ксения, я думаю о вас с дочерью. – Он протянул ей пачку денег. – Здесь две тысячи рублей, возьми их. Они могут понадобиться вам с Марфой. Мало ли что может случиться? В каком положении вы останетесь?