Нефритовая лошадь Пржевальского

– Нет-нет, – испугалась она. – Этого не надо! Мы не пропадем! А если возьму, я перед Кириллом никогда не оправдаюсь. – Она смутилась, замялась… – Он ведь Марфу из своих детей не выделяет! Любит ее, как и других.

– А. Кирилл знает? – спросил Пржевальский.

– Кто ж это разберет… – она скорбно пожала плечами. – Может, и догадывается. Он не обижает меня – понимает. Нас ведь поженили – мы совсем не знали друг друга. Любви ни с какой стороны не было, ни с моей, ни с его. Она и не пришла, любовь, а вот уважение потом появилось. Он это тоже понимает. Кирилл старается для семьи, для детей, как никто. Денег я взять не могу, Николай Михайлович, простите! Если деньги Кириллу отдать – все равно что признаться. А вдруг он не простит? Не буди лихо, пока тихо – так матушка моя говорила. А вам, Николай Михайлович, как я счастья желаю, так никто никому не желает! – и она его перекрестила.

Домой генерал шел в большой печали. Шагал тяжело… «И впрямь пополнел, – думал он. – Это всегда при оседлой жизни я так расслабляюсь, полнеть начинаю. А когда пойду в путешествие, это пройдет. В путешествии опять в прежнюю форму войду, в походе все исправляется быстро, и смысл жизни понятен, и все просто делается. Да, вот именно, это и главное – в путешествии просто. Там все само собой решается». Он обрадовался этой мысли и зашагал быстрее.

Глава 24. Оборона Дондуковых

Дядя Жора шел впереди, большими шагами, Коля семенил сзади, ему казалось, дядя Жора и забыл про него – о чем-то своем думал. «Наверно, о красоте, которую нельзя потерять», – решил Коля и тоже стал думать о своем – о старухе-терминаторе, например. Зачем она его ищет? Может, ей помощь его нужна? Но он не успел этот вопрос продумать, потому что дядя Жора, оглянувшись, к нему обратился:

– Коля, а ведь время уже за обед перешло. Ты, наверно, есть хочешь?

Коля помотал головой:

– Не очень.

Есть, конечно, хотелось: он вчера за весь день только тот бутерброд съел, вечером, а сегодня еще не ел ничего. Но откуда дядя Жора возьмет еду? Не хотелось его еще больше расстраивать. Поэтому Коля соврал.

Дядя Жора, однако, ему не поверил, пробормотал что-то вроде: «Сейчас перекусим» – и стал оглядываться по сторонам.

– Знаешь, пойдем лучше в бункере пересидим, – сказал он наконец. – А то меня как увидят, сразу схватят. А бункер здесь рядом есть – и не увидит там никто, в безопасности пересидим.

Коля не перечил – что за бункер? Ему даже интересно было. Они и впрямь подошли очень скоро к какой-то норе вокруг дерева. Перед входом дядя Жора полез в сумку и вытащил… фонарик! Ух ты! Это он у тех, в пещере взял. Коля смутился (это ж он чужое взял…), однако, помня отповедь насчет лодки, на этот раз ничего не сказал.

Протиснувшись в нору вслед за дядей Жорой, Коля увидел, что пол в ней весь засыпан привядшими лопухами.

– Ого! И здесь уже Валя побывала, – сказал дядя Жора почти весело. – Ну, тем лучше, будем надеяться, что больше не придет. А от лопухов, в этом она права, вреда нет, даже, наоборот, польза.

В сумке, кроме фонарика, оказался зачерствевший кусок батона, заветренный кусок колбасы, нож, бутылка воды и даже пачка томатного сока. Дядя Жора все порезал, колбасу при этом понюхал и ребенку вырезал из серединки. Они поели и мальчика сморил сон – все же он ночью спал мало.

Жора уложил его на узкие полати возле стенки – видно, Валя для себя соорудила, – а сам лег рядом прямо на разбросанные по земляному полу лопухи. «Поспать надо хоть часа три-четыре, а то соображаю плохо, да и ночью опять неизвестно что будет», – подумал он и тотчас заснул. Это он в тюрьме так себя приучил – засыпать мгновенно, по собственному приказу, как Штирлиц.

Проснулся Жора отдохнувшим, нервы тоже успокоились. Теперь он был в состоянии продумывать план дальнейших действий. Действия эти приходилось связывать и координировать с Дондуковыми. Собственно, старик Дондуков был его предпоследняя надежда. Знакомы они были мало, но все ж несколько раз разговаривали, и Кузьмич показался Жоре человеком неглупым и незлым. Может, и поверит – попробовать надо. Тем более ведь он в интересах Дондуковых действует, они более всего заинтересованы, только им объяснить надо. Эх, кабы поверили… Жену Кузьмича он совсем почти не знал – она заходила один раз к Наталье Ивановне, но с печником не стала говорить. Нравная тетка. На случай, если Дондуковы ему не поверят, он разработал другой план.

Собрался, потом, вздохнув, разбудил Колю и долго ему объяснял, что сейчас уйдет – в частности, затем, чтобы попробовать убедить стариков Дондуковых забрать Колю и отвести утром в поселок к родителям. Еще одно дело есть. В любом случае вернется он скоро – самое большое часа через полтора-два.

– Вот, я оставляю тебе часы и фонарик, чтоб тебе не так страшно было. Фонарик зря не включай, только чтоб время посмотреть, – сказал дядя Жора и положил эти предметы на полати, рядом с мальчиком.

«Часы он тоже, скорее всего, в пещере на острове у Сучка позаимствовал», – отметил Коля, но не сказал ничего.

– И запомни самое главное: что бы ни случилось в эти полтора-два часа, если даже услышишь какие-нибудь крики – сиди здесь тихо и не высовывайся. Все будет хорошо. Если же я все-таки не вернусь (это маловероятно, не бойся), ночуй здесь один. В Боровики утром приедет полиция, тогда и выйдешь. Ну, или к Дондуковым придешь. Они тебя к родителям отведут. До Боровиков близко, туда иди утром.

И, отодвинув лопухи, он начертил ножом на земляном полу путь к Боровикам.

Уже начинало смеркаться, когда он вышел. Солнце спускалось за горизонт, тени покрыли лес, поле, тропинку в высокой траве, по которой он шел. Вот и Боровики. С дрогнувшим сердцем, но не таясь, он шел по старому пожарищу. Вот и два уцелевших дома: на двери одного – белая бумажка с синим оттиском, опечатан дом несчастной Натальи Ивановны.

Игорь Глухов (таково было его полное имя) прошел мимо, к жилищу Дондуковых – там калитка была тоже закрыта, а возле крыльца сидел одинокий Дунай. К удивлению Игоря, собака на него залаяла. Забыл уже! Ну, может, и хорошо, что залаял! Ах, если бы Кузьмич вышел!

И действительно, через некоторое время дверь приоткрылась и на пороге появился Кузьмич. Но что это?! В руках старика была охотничья двустволка, направленная прямо на Глухова.

– Стой, стой, бандюга, щас стрелять буду, мать твою так! – Дондуков выдал самое длинное ругательство, на которое был способен.

Жора тотчас остановился где стоял и развел руки, демонстрируя отсутствие оружия и добрые намерения… Однако в доме распахнулось окно и высунулось еще одно ружье. Ульяна Васильевна решила поддержать мужа в его борьбе.

– Ах ты так и растак! Я тебе покажу, антихрист, христопродавец, медведь бешеный! – вскричала она и пульнула из ружья. Короткое пламя вырвалось из ствола. Жора отчаянно взвизгнул, выкрикнул матерное ругательство и побежал прочь, громко охая, оглядываясь, бубня вперемешку угрозы и ругательства, волоча правую ногу, придерживая за локоть левую руку… Прочь, прочь в сторону леса, по направлению к поселку Пржевальское.

– Ах ты нехристь, кость черная, жопа драная, огузок недоделанный!

Старуха Дондукова в ажиотаже победительницы выскочила из дома и, оттолкнув Кузьмича, преследовала врага с ружьем в руках. Больше, впрочем, оно не стреляло, затвор щелкал впустую. Старик Дондуков притрюхивал вслед за женой, тоже с ружьем, держа его наготове. Много впереди хозяев, злобно лая, бежал Дунай; он нагнал нарушителя, рвал его штаны и кусал за ноги.

Старики быстро выбились из сил. Собака, видя, что хозяева остановились, вернулась к ним. А нарушитель, припадая на одну ногу и постанывая, ушел в лес, в сторону Пржевальского.

– Дед, в полицию звони! – еще не вполне отдышавшись, приказала Ульяна Васильевна. – Там дежурный есть, пусть наряд присылают, пока не ушел далеко. Он же в розыске у них. А я его в ногу ранила. Так что далеко не уйдет. И в руку! Ишь, застонал-закричал как: попала, значит! Как заяц раненый орал.

– Да то-то и оно, что ранила, – замялся Кузьмич. – Смотри – и кровь тут в траве, много потерял крови… – он показал на расплывшееся темное пятно на том месте, где стоял Жора. – Как бы не помер он…

– А нам что, если и помрет? – не успокаивалась старуха. – Он убийца. А мы в порядке самозащиты стреляли…

– Ах ты господи, что мне с тобой делать, дура ты безмозглая! – повысил голос Кузьмич. – Ружье-то у нас только одно зарегистрировано! Да и то давно уже не отмечали, просрочили! Нас-то и обвинят! Превышение обороны, скажут! Посадят или штраф большой влепят!

– Какое превышение обороны?! – тоже повысила голос жена. – Убивец к дому идет, а я и не стрельни?!

Так они препирались некоторое время, а потом победил Кузьмич как более осторожный. Он даже принес ведро воды и смыл кровь с тропинки – чтоб не возникало вопросов и в случае чего они могли отпереться: не стреляли и не видели никакого Жоры. Не знаем, кто в него стрелял. Как убили Ивановну, с тех пор и не видали Жоры, вот и весь сказ.

Глава 25. Нефритовая азиатская лошадь

Когда в среду он пришел в Петровское, там уже были гости: Плескачевский, Пыльцовы. Тимофей Иванович казался очень довольным поездкой.

– Марфой внучку назвали! Марфинькой! – сразу же сообщил он новость вновь пришедшему гостю.

– Что ж, прекрасное имя! – не выдав охвативших его при этом имени чувств, ответил генерал. Он был в мундире – сам не очень понимал, зачем надевал, не знал, понадобится ли… Он так и не определился окончательно, состоится ли сегодня решающий его судьбу разговор с хозяином дома. Заметив, что его парадный вид привел Марию в смущение, еще раз пожалел, что надел. Остальные восприняли его мундир нормально: обед торжественный, по поводу крестин, так что все гости принарядились.

– А вот Александра Ивановна говорит, что слишком простое. Что, мол, сейчас так уж не называют в дворянских семьях. Но нам батюшка посоветовал! – вздохнул Петровский.

– Напротив, это имя означает: владычица, госпожа, – возразил Пржевальский. И еще раз упрямо повторил: – Прекрасное имя!

За обедом хозяин продолжал делиться впечатлениями о поездке.

– Я от Петербурга устаю, – говорил он. – Привык к нашей глуши. К простору нашему, к покою… А в Петербурге жизнь кипит! Там и шумно, и камень кругом… Наденьке, однако, нравится там жить. А по мне, у нас в Поречском уезде много лучше!..

– Совершенно с вами согласен, Тимофей Иванович! – горячо поддержал его Пржевальский. – В Петербурге да и вообще в городах жизнь изуродована цивилизацией. Там все гадкие инстинкты человека изукрашены, жизнь изуродована. Трудно жить в обществе человеку с душой и сердцем!

– Это вам-то трудно, Николай Михайлович?! – усмехнулся Плескачевский. – Вы и правительством обласканы, и ученым миром, и ближайшим окружением. Вас англичане вон с Гумбольдтом сравнивают, ставят выше Стэнли и Ливингстона… Что ж вам еще надо? Вас в любом обществе с почетом примут. Любая невеста за честь сочтет ваше внимание… У вас никаких забот не может быть!

Генерал вздрогнул. То, что этот несимпатичный ему и не любящий его человек повторил в точности слова, сказанные намедни Ксенией, его поразило. Она тогда сказала «Что у вас, семья?! У вас никаких забот не может быть». О, какие тяжелые заботы он нес в своем сердце сегодня. Неужели Плескачевский догадывается? И, пораженный совпадением, ответил он этому щеголю правду – сказал то, что чувствовал, о чем думал…

– Разве радует орла золотая клетка? Я в вашем цивилизованном обществе, как рыба на берегу… Мне кирпичный чай с дзамбой, на аргале согретый, вкуснее заморских яств! У вас в цивилизованном обществе на грош дела, на рубль суматохи. Все безнравственно в городах: порок и проходимство правят всем, прячась под благородную личину. Нет уж, спасибо за такую жизнь; а не променяю я ни на что в мире свою золотую волю! – Он сделал паузу. Вот здесь и остановиться бы ему! Но, увлеченный, он продолжил говорить то, о чем думал эти дни неотступно: – Все эти богатства да удобства мне блага не принесут. Бродяге всегда противен оседлый быт. А что до невест – вы и это упомянули, Аркадий Владимирович, – так моя профессия не позволяет мне жениться. Что ж: я уйду в экспедицию, а жена будет плакать…

Он резко оборвал себя. Все присутствующие притихли, опасаясь задеть вспыльчивого генерала. К мизантропическим высказываниям Николая Михайловича в Петровском уже привыкли, однако обычно он не позволял себе выступать так резко.

Плескачевский – это было видно – остался его речью чрезвычайно доволен; именно на подобную филиппику он намеревался генерала вызвать, ему задуманное удалось. Пыльцов, хорошо знавший взгляды товарища, лишь усмехнулся. Раньше, впрочем, Пржевальский их только в узком кругу родственников и самых близких друзей высказывал. Сводная сестра Александра, тоже неоднократно слышавшая подобные речи, попыталась эффект сгладить:

– Ты бы, Николай Михайлович, не говорил так резко. Люди и впрямь могут подумать, что ты мизантроп и женоненавистник. Слава богу, что в Петровском тебя уже хорошо знают как человека добрейшей души и никто твоим словам не поверит.

И хозяин дома, Тимофей Иванович, гостя тоже как мог поддержал. Он сказал, обращаясь к Пыльцовой:

– А я, Александра Ивановна, хоть и не являюсь ученым путешественником, с Николаем Михайловичем во многом согласен. Наше цивилизованное общество и впрямь изуродовано: притворства много в людях. Нравственному человеку тяжело оставаться искренним… У нас-то в глуши получше: люди проще, душевнее, чем в столицах. Так что я рад возвращению к своим пенатам, счастлив видеть вновь друзей. Надеюсь, наша молодежь – Маша и вот, Аркадий Владимирович, – да, может, и Александра Ивановна, – не откажутся нам спеть сейчас? Перейдемте в гостиную, господа!

Гости стали подниматься.

– Ах, папа, у меня сегодня голова болит – не смогу петь, – обратилась к отцу Мария. – Я, пожалуй, выйду в сад, воздухом подышу. Мне вот, как Николаю Михайловичу, свежий воздух, простор всегда помогают.

– Ты и впрямь бледна. – Тимофей Иванович был озабочен словами дочери. – Возьми с собой Катю – вдруг плохо станет.

– Позвольте, Мария Тимофеевна, я вас провожу, – вмешался Пржевальский. – Вы правильно заметили: мне всегда свежий воздух полезен.

Затем он попрощался с хозяином.

– Пожалуй, я провожу Марию Тимофеевну, да и домой пойду. До новых встреч, Тимофей Иванович! Даст бог, еще встретимся!

И вышел в сад вслед за девушкой.

– Простите, что напросился в сопровождающие, – сказал Пржевальский. – Я ведь уезжать собираюсь. Может, и увидимся еще до моего отъезда, но вряд ли случай представится наедине поговорить.

– Вы уезжаете? – повернулась к нему Мария. – Куда же?

– Ну, для начала придется съездить в Петербург…

– Вы его так ненавидите! – перебила она.

– Это правда. Петербург ненавижу и еду туда с большой неохотой. Но придется съездить, чтобы решить некоторые вопросы, связанные с новым путешествием в Азию.

– Разве вы не всю ее исходили вдоль и поперек? – спросила она печально.

– О, там еще ходить и ходить… Моей жизни, к сожалению, не хватит, чтобы исследовать не то что всю Азию, но даже Тибет; не так уж ее и много осталось.

– Вы так любите путешествия…

– Разве рыба любит воду? Она просто не может без нее жить.

Оба помолчали. Сад у Петровских был большой и несколько запущенный. Последнее делало его еще привлекательнее для прогулок. Мария села на скамейку. Пржевальский, остановившись рядом, стал вынимать из сумки и разворачивать какой-то небольшой, сантиметров тридцати, сверток.

– Я не знаю, чем окончится мое путешествие. Предчувствия у меня плохие. Я направляюсь опять на Тибет. Позвольте оставить вам на память статуэтку из тибетского камня. Мне подарил ее возле озера Куку-нор тибетский посланник. Это изображение дикой лошади – такие водятся только в Азии. Очень чуткие и, по-моему, красивые. Я видел их всего несколько раз и впервые в жизни не стал стрелять, даже несмотря на то, что шкура была нужна для коллекции. – Он помолчал и после паузы добавил: – Когда я на них смотрел, мне казалось, что у них есть душа…

Она взяла из его рук нефритовую статуэтку, стала разглядывать. Камень был теплый, живой. То ли желтый, то ли коричневый, он менял оттенки и как бы светился изнутри.

Лошадь, кургузая и грациозная одновременно, удивляла изяществом. Она была без челки, с короткой стоячей по хребту гривой, с тонким хвостом… Странная, необыкновенная статуэтка.

От дома по аллейке к ним шла Катя, горничная, в руках она несла мантилью.

– Мария Тимофеевна, свежо становится. Барин велел вам мантилью отнести, – обратилась она к девушке.

– И впрямь свежо, – согласилась Мария Тимофеевна, принимая мантилью. – Пора в дом. – И, обернувшись к Пржевальскому бледным своим и грустным лицом, попрощалась. Он заметил, что лоб ее прорезает страдальческая морщинка, брови сдвинуты, но губы стараются улыбаться.

– Спасибо, Николай Михайлович. Желаю вам вернуться с новыми прекрасными впечатлениями и счастливыми открытиями. До встречи! – все ее силы уходили на то, чтобы держаться ровно и спокойно. Она выдержит! Не заплакать, не убежать.

Пржевальский, склонившись, поцеловал протянутую ему руку и ушел.

Глава 26. Светлая река Чу

В путешествие по Центральной Азии он отправился в августе. К началу октября вместе со своим отрядом из двадцати семи человек прибыл в Каракол на берегу озера Иссык-Куль. Денег на путешествие дали в два раза больше, чем на прошлый поход (и в пятнадцать раз больше, чем на первое путешествие!). Это радовало – с деньгами путешествовать легче. Как всегда, случилось много накладок: ограбили казака, который вез деньги для снаряжения, туго шли закупки верблюдов и баранов. А самое главное – нынешним летом Пржевальский сильно поправился, отяжелел. Ему трудно стало ходить, он быстро уставал, появилась одышка. Он был уверен, однако, что это преодолимо, что путешествие быстро приведет его в прежнюю форму. Такое уже было с ним: в путешествии здоровье восстанавливалось.

Много хуже было с душевным состоянием: он чувствовал себя усталым, сломленным нравственно. Такого с ним еще не случалось никогда. Уезжая из Слободы, Николай Михайлович знал, что не увидит больше няню: старушка была плоха, да и в своем возвращении он был не уверен. Вечное расставание наступило раньше, чем он думал: о смерти Ольги Макарьевны он узнал в Москве. Вернуться на похороны было нельзя – все было рассчитано, от него зависели люди. Не будучи неожиданным, событие, однако, не улучшило ему настроения.

Все ж он продолжал надеяться на путешествие. Скоро он и его товарищи пойдут через пустыню, и ее жар, ее холода с пронизывающими зимними ветрами затмят все. Переживания нынешнего лета с вечерами у Петровских, с пением Марии Тимофеевны, с тягостными раздумьями о будущем и невозможностью принять решение, так же как смерть няни, уйдут на второй план, уступят место обычным заботам путешественника.

В сущности, самое путешествие еще и не начиналось. Они собирались исследовать Северо-Западный Тибет, проникнуть в Лхасу, потом идти в восточно-тибетскую провинцию Кам. Пока что стояли в Караколе, делали кое-какие закупки. С Пржевальским были проверенные друзья, ученики: Робровский, Козлов. Пошли и некоторые знакомые по прежним походам казаки: Пантелей Телешов, Петр Нефедов. Он пытался уговорить на этот поход и старого, еще с первого монгольского путешествия, своего товарища Дондока Иримчинова. Но тот отказался, сославшись на возраст: сил поубавилось и взяться им уже неоткуда. «Дидон Мудрый в этом случае умнее меня», – рассуждал Пржевальский. Он тоже испытывал глубокую нравственную усталость. Старался побороть ее беспрерывной деятельностью.

На третий день после прибытия в Каракол Пржевальский с Робровским и тремя казаками поехал в Пишпек (теперь Бишкек) закупать верблюдов. Заодно получили почту, что пришла им вдогонку. Николая Михайловича, помимо нескольких официальных депеш, ожидало письмо от Пыльцова. Сразу посмотреть не успел, потому что ездили в Верный – нужно было обменять русские деньги на китайские. Вернулись поздно, уже ночью, и Пржевальский с интересом, но и со значительной долей отстраненности начал письмо Пыльцова читать.

Старинный друг и родственник писал про охоту, описывал похороны Макарьевны… Потом перешел к своим семейным обстоятельствам, стал рассказывать о поездках с женой к соседям. И вдруг… «были раза два у Петровских. Марья Тимофеевна наконец-то обручилась с Плескачевским. Все этого, как ты помнишь, давно ждали… Шурочка говорит, что это для Мари хорошая партия. Я тоже так думаю. Аркадий, конечно, звезд с неба не хватает, однако имение содержит в порядке, имеет прекрасную репутацию среди смоленского чиновничества, а главное – спокойный, уравновешенный человек. О Мари не говорю, ты ее знаешь – у нее и ума, и сердца на двоих достанет. Свадьба в октябре».

Он прочитал раз, потом другой… «Свадьба в октябре». Посмотрел дату – письмо написано почти месяц назад, да, собственно, какая разница? Огромная луна светила в окно – что-то она ему напоминала… Ах да, тогда тоже «луной был полон сад…».

– Робровский, пошли на охоту! – закричал он. – Там в долине реки Чу фазанов полно!

Почти сразу и выехали, уже начало светать. Река Чу, со светлыми медленными водами, проходила здесь по низменной болотистой местности, а фазаны любят влажную почву, их там действительно много водилось. Пржевальский гонялся за ними с остервенением, устал безумно (но он этого и добивался), сильно вспотел. Он хотел прогнать свое воспоминание: раскрытый рояль, ночь, луна… А в ушах звучала песня:

…И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь, И веет, как тогда, во вздохах этих звучных, Что ты одна – вся жизнь, что ты одна – любовь, Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки, А жизни нет конца, и цели нет иной…

Несколько раз в этот день, нарушая собственный приказ, он пил сырую воду из светлой реки Чу…

Нынешней зимой среди киргизов, живших в верховьях реки, свирепствовала эпидемия брюшного тифа, и пить сырую воду членам своего отряда он категорически запрещал. Сам, разумеется, тоже не пил. Раньше… Мало ли какая там зараза? Но в тот день он метался, как раненый волк, и то и дело пил, зачерпывая горстью, отравленную воду речки Чу.

В Каракол прибыли через неделю. И там тоже он не находил покоя, ничего ему не нравилось. За день переменил несколько квартир – и ни одна его не устроила. Все были мрачные, гадкие. На улицах Каракола ему тоже не нравилось.

– В квартире отвратительно, и выйти некуда, – говорил он и был необыкновенно деятелен.

Вместе с Робровским и Козловым отправились за город, подобрали удобное место для бивака возле Каракольского ущелья. Экспедиция в тот же день перебралась туда. Поселились в юртах. Он хотел сейчас быть как можно ближе к природе, он верил – это спасает.

– В ущелье устроим облаву на диких коз! – говорил он. – Тянь-шаньской козы в музее еще нет.

На следующий день у него поднялась температура. Выглядел он больным, но на предложение позвать врача ответил отказом.

– Не в первый раз! И так пройдет! – сказал он.

Состояние, однако, ухудшалось. Он лежал в юрте, погода была ненастная, и это тоже его раздражало. Семнадцатого октября выписали из Каракола доктора, который определил брюшной тиф. В юрте было холодно, и больного перевезли в Каракольский лазарет. Его спутники последовали за ним, разбили во дворе лазарета юрты – доктор по просьбе больного это разрешил. Кто-нибудь из них возле больного постоянно дежурил.