Нефритовая лошадь Пржевальского

– Я не боюсь смерти, – говорил больной, – я ведь много раз стоял перед ней, лицом к лицу. Похороните меня здесь, на Иссык-Куле.

Утром двадцатого октября ему стало совсем плохо. Он встал во весь рост, огляделся и сказал:

– Теперь я лягу.

Это были его последние слова.

Глава 27. Белобережная пустынь

В середине октября Ксения Мельникова ни с того ни с сего захворала. Эту болезнь в деревне называют «сухоткой». У женщины пропал аппетит, она стала плохо спать, нахлынула слабость, наступила апатия. Слезы лились сами собой – без всякой причины. Шли дни, а лучше не становилось.

Кирилл, ее муж, отправился к барыне Александре Ивановне Пыльцовой – она помогала крестьянам, лечила при необходимости. Выслушав Кирилла, она дала лекарства, но состояние Ксении не улучшилось. Женщина сильно ослабела, похудела, пожелтела. Заниматься хозяйством она теперь не могла, и муж вынужден был нанять одну из соседок для помощи в работе по дому. Шла уже середина ноября, а лучше Ксении не становилось. Кирилл снова пошел к барыне с просьбой о другом лекарстве. Александра Ивановна приехала посмотреть на больную сама.

Когда она вошла в избу, Ксения вздрогнула: Пыльцова была в глубоком трауре.

– Что это вы, барыня, в трауре?

– Ах, Ксения, у меня брат погиб – Николай Михайлович.

Ксения не поверила. Уже ведь так было: считали погибшим, а потом он нашелся.

– Да может еще найдется? – спросила она срывающимся голосом.

– Нет, Ксюша, – покачала головой Пыльцова, – он умер, и известна его могила.

Ксения потеряла сознание.

– Батюшки, умирает! – закричала старуха-соседка, помогавшая в доме по хозяйству. – Во как ослабла!

Прибежал Кирилл, открыл двери для воздуха, побрызгал жене в лицо водой. Она пришла в себя.

– Это обморок был, – сказала Пыльцова. – Вы действительно очень слабы, у вас нервная система подорвана болезнью. Услышали о смерти знакомого человека – и такая сильная нервная реакция. Это от общей слабости организма.

Вечером она и друзьям своим Петровским рассказывала, что крестьянки тоже нервные и впечатлительные бывают – вот мельникова жена из Боровиков: одно лишь известие о смерти знакомого человека вызвало обморок. Правда, женщина давно уже болеет, слабая.

А Ксении лучше после посещения барыни не стало. Так она и продолжала болеть всю зиму. А весной попросила Кирилла отпустить ее со странницами помолиться в Белобережную пустынь. Муж отпустил не сразу: она была очень слаба, боялся, что не дойдет.

Странницы собрались из своей деревни да из близких окрестных; в основном пожилые бабы. Сразу после весенней распутицы, как только земля подсохла, взяли с собой котомки с сухарями, солью, с ложкой деревянной и кружкой жестяной – да и пошли. До Белобережной пустыни верст двести, идти все по лесным дорогам, через пущу приходилось. Деревья еще голые стояли, а трава уже пробивалась. Ночевали в деревнях, пускали их переночевать в избы Христа ради. До пустыни только через одиннадцать дней дошли. За это время уже молоденькие листики на березках проклюнулись и одуванчики зацвели.

В пустыни Ксения сразу же пошла к старому монаху и исповедовалась, призналась в своем грехе.

– Грех большой, – сказал монах, – ты не должна с этим человеком встречаться.

– Он умер, его нет уже, – Ксения еще ниже склонила голову.

– Тогда отслужи по нему панихиду. Можно здесь, в обители.

Но как отслужить панихиду, если с ней здесь знакомые бабы?! Там ведь и имя, да и вообще – они сразу поймут, если будут вместе с ней в церкви! К счастью, на следующий день ее попутчицы собрались в скит. Ксения с ними не пошла, сослалась на плохое самочувствие – слабая очень, не дойдет. А когда они ушли, заказала панихиду.

В церкви никого не было. Ксения одна стояла под высокими сводами храма у зажженной свечи и слушала моление за «усопшего раба Николая». И внимая печальному пению хора, она наконец поняла, что Пржевальского больше нет в живых, никогда она его не увидит даже издали. Слезы текли по ее лицу, она их концом платка вытирала. А когда панихида закончилась, оглянулась и увидела, что за ее спиной, рядом, стоит барыня из Старых Дворов, Мария Тимофеевна Плескачевская. Старые Дворы совсем близко от Боровиков расположены, так что они были знакомы. Мария Тимофеевна, дочка Петровского помещика, в Старые Дворы не так давно, осенью, замуж вышла. «Значит, она и слезы мои видела, и имя Николай слышала, – подумала Ксения. – Как бы не догадалась…»

Но барыня, когда вышли из церкви, ничего про панихиду не спросила. «Может, не обратила внимания», – подумала с облегчением Ксения. Барыню в коляске дожидался муж. Было уже видно, что она ждет ребенка – наверно, и приехала помолиться о благополучных родах. Ксения даже позволила себе пожелать благополучного разрешения. В целом хорошо поговорили, понравились друг другу.

И после этой поездки, после того как панихиду отслужила, Ксении стало полегче, болезнь прошла. Через две недели дошли до дома. Вернулась она загорелой и даже окрепшей. Жители деревни восприняли ее выздоровление как чудо – паломничество к Белозерскому монастырю после этого еще популярнее стало, вера в пользу молитв укрепилась. Летом Ксения и совсем в себя пришла. Заметила, что хозяйство запустила, дети из своей одежды выросли, начала порядок наводить. Жизнь потекла своим чередом.

А еще через полгода, в конце лета, они с Кириллом вдвоем в избе были: она шила что-то подросшей Марфе, а Кирилл печку взялся перекладывать – не нравилась ему тяга в духовке, и он переложить печку по-новому решил. Он ведь мастер был на все руки, во всех домашних делах преуспел. Печки тоже хорошо клал. Подняв голову от шитья, Ксения в окно увидела – идет к ним молодая барыня Плескачевская. Мельниковы знали, что она месяц назад родила мальчика, и теперь по случаю счастливого события некоторым окрестным крестьянам подарки небольшие делает. Поздравили ее, конечно, с рождением младенца, когда вошла. А она сказала, что пришла к Кириллу, потому что наслышана об увлечении его охотой и о дружбе на этой почве с покойным Пржевальским. Ученый путешественник и к ним в дом, в Петровское еще, бывало, езживал, дружил и с отцом ее, и с мужем. Даже подарил на память статуэтку тибетской лошади. А теперь она по случаю рождения сына-первенца делает подарки знакомым крестьянам и решила подарить им эту статуэтку, чтоб она была памятью о друге хозяина – великом путешественнике, теперь, к сожалению, уже покойном.

Кирилл был тронут таким вниманием, благодарил, рассказывал о необыкновенных охотничьих умениях Пржевальского, о его храбрости, ведь и на медведя ходили… Статуэтку хорошо рассмотрели с Ксенией, когда барыня ушла. Камень был на ощупь теплый и светился желто-коричневыми оттенками. А сама лошадь – необычная. Без челки, немного кургузая, а в то же время изящная… У Ксении, когда глядела, руки затряслись, на глаза слезы навернулись, быстрей отложила статуэтку да над шитьем склонилась, чтоб волнение скрыть. А Кирилл долго разглядывал. Сказал, что это камень непростой и, должно быть, недешевый.

– Но продавать не будем, – завершил он. – Пусть хранится как память о Николае Михайловиче. И детям в наследство оставим. Пусть будет им на черный день.

И он даже сделал в печке, которую как раз в эти дни взялся перекладывать, специальный тайник для этой статуэтки. Чтоб в сохранности была. Тайник был уже под полом, в фундаменте печки, однако залезть в него можно было. Ксения, когда никого не было дома, доставала нефритовую лошадь, смотрела на нее. От камня исходило тепло. «Как повидалась…» – думала Ксения.

Глава 28. Миссия Игоря Глухова

«Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла, бежал он в страхе с поля брани, где кровь черкесская текла…» Эти знакомые с детства стихи вертелись в голове Игоря (он же Жора) Глухова, когда он убегал от извергающих пламя Дондуковых в сторону леса. При этом он не забывал приволакивать ногу, взвизгивать и ругаться погромче нехорошими словами. Их он тоже знал с детства, с петербургского, а тогда еще ленинградского двора. Тюрьма, конечно, умений прибавила.

Когда деревья скрыли Игоря от Дондуковых, он перестал приволакивать ногу и прошел несколько шагов нормально. А затем повернулся и так же, скрываясь за деревьями, пошел в другую сторону – не к поселку Пржевальскому, а к деревне Старые Дворы. Недалеко от деревни, в бункере, его ждал Коля.

По дороге Глухов размышлял. «Не вышло… – грустно думал он. – Первый вариант не прошел… Но я на него и мало надеялся». Первым вариантом у него было: найти общий язык с Кузьмичом. Тогда можно будет, во-первых, оставить у него Колю (для передачи родителям) и, во-вторых, предупредить о готовящемся поджоге двух оставшихся в деревне домов – пусть сами будут начеку и спасают, ведь им с полицией говорить много сподручней. Если б это удалось, он мог бы уйти куда-то прятаться и думать о себе: ведь на нем висело подозрение в убийстве. На случай неудачи переговоров с Кузьмичом был припасен свершившийся сценарий: мнимое ранение (пакет с томатным соком пригодился – на траву его выдавил) и бегство. Не может быть, чтобы ружья у стариков были зарегистрированы; в полицию сообщать, что человека ранили, они не станут – это не в их интересах. Столько кровищи! Игорь ухмыльнулся.

Однако что же делать дальше? Первый вариант не удался, а второго у него нет. Надо думать. По-хорошему нужно бежать и спасаться самому, а у него два дела. Во-первых, мальчик этот, Коля, на его голову! Одного нельзя отправить: заблудится или, чего доброго, к тем попадет… Не менее важным Глухов считал спасение двух домов на краю деревни Боровики. Пожалуй, он лучше, чем кто-нибудь здесь, в этой глуши, понимал их ценность. Он, когда увидел их, обомлел.

Игорю было тридцать семь лет. Из них семь он провел в тюрьме. А раньше он окончил Институт живописи, архитектуры и скульптуры им. Репина при Академии художеств и был уже известным в Петербурге скульптором, участвовал в выставках, был популярен в узких кругах. Незадолго до перевернувшей его жизнь трагедии он получил свою мастерскую. В ней-то и произошла беда.

Он сам открыл этим Асиным друзьям дверь. Они были сильно выпивши. По первому впечатлению, они хотели всего лишь поговорить с девушкой. Ася сама велела впустить их. «Я должна ему все объяснить», – сказала она. Он даже вышел на кухню, чтобы не мешать разговору. Когда увидел, как по безжизненному лицу Аси вытекает струйкой изо рта кровь, он кинулся на тех двоих. С его-то силушкой закончилось убийством одного из гостей, второй, слава богу, в больнице оклемался. Асю его безрассудство не спасло, она умирала на его глазах рядом с поверженными бандитами, «Скорая» не помогла. У него хватило сил вызвать и полицию, те тоже приехали одновременно со «Скорой».

Его отпустили через семь лет за хорошее поведение – и вот опять. Бежать бы ему отсюда как можно быстрее – прятаться или искать толкового адвоката, он еще не решил… Но сейчас нельзя бросить ребенка и эти удивительные два дома. Их надо спасти. Не исключено, это его миссия – возможно, затем он здесь и оказался. Пока шел до бункера, так ничего и не придумал.

Коля сидел тихо, фонарик горел (надо бы экономить батарейку…). Выпили воды с зачерствевшей булкой – больше еды не оставалось. Чем же ребенка кормить? Необходимо до завтра его вернуть родителям, это обязательно. Он решил, что самое удобное – отвести мальчика до Боровиков. А там пусть сам, один идет к Дондуковым, так лучше будет.

– Коля, – сказал он. – Я сейчас отведу тебя в деревню Боровики, это близко. Там, правда, всего в одном доме люди живут, но хорошие, нормальные. Муж и жена, пенсионеры. Ты сам к ним постучишься и скажешь, что вышел из лесу, блуждал там. Про меня ничего не говори и про остров тоже. Блуждал все это время по лесу, заблудился. Вот только вышел – и все. Они тебя родителям передадут.

Мальчик нахмурился, глаза налились слезами.

– А ты? – спросил он. – Я не хочу к ним один идти, я лучше с тобой побуду.

– Коля, со мной нельзя. У меня дело важное есть, я один должен, маленьким нельзя.

– Я большой, я через два месяца в школу пойду! Не хочу один оставаться!

– Ну хорошо, я тебя до самой двери Дондуковых доведу. Постучишь в дверь, когда я отойду подальше, за дерево спрячусь. Я не уйду, пока они тебе не откроют, не бойся! Они тебя утром родителям отдадут!

Они шагали по лесу в сторону Боровиков. Уже совсем стемнело, однако Жора не зажигал фонарик – при свете звезд хорошо известная дорога и так просматривалась, а батарейку экономить надо. Говорили почему-то шепотом – дядя Жора эту моду завел, а Коля поддерживал – обстановка располагала. Вполне сказочная была обстановка: таинственные великаны-деревья, почти круглая, со щербинкой коварная луна – то появится, то скроется за облаками, – еле слышный шелест травы и отдаленный, слабый крик филина.

– А что у тебя за дело такое… – начал опять канючить Коля, но дядя Жора неожиданно резко дернул его за руку и зашипел, как змея:

– Ш-ш-ш-ш..

Далеко за деревьями темноту прорезал свет фонарика. Круглое желтое пятно света двигалось, приближаясь к ним.

– Ш-ш-ш-ш… – опять прошипел дядя Жора. – Надо спрятаться и сидеть тихо, – и он потащил Колю подальше от дорожки, за деревья.

Они спрятались в стороне от дороги – под старой разлапистой сосной; ее ветви спускались низко, под ними мог укрыться не только маленький Коля, но и огромный дядя Жора. Он мальчика обнимал, чтоб ему было не так страшно. А Коля и не очень боялся – ему интересно было. Свет фонарика приближался. Кто-то шел по дорожке в их сторону. Вот уже совсем близко. Двое. Довольно высокие мужчины. Разглядеть их было нельзя: за пределами светового пятна фонарика все вырисовывалось лишь в виде смутных теней. Вскоре стали слышны голоса – тихие, однако не шепот.

– Слышь, Сучок, может, щас и зажжем? Уже ж темно, часов одиннадцать, наверно. Уже спят они.

– Куда это ты спешишь, Гусь? Торопливость знаешь где нужна? Пусть заснут как следует, чтоб рано не переполошились. А то ты прошлый раз все испортил: не спал еще дед, вот и устроили суматоху, переполошили всех!

– Ты долго еще будешь вспоминать? Тебе вечно Гусь виноват! А где мы тут ждать теперь будем? Так и будем пнями стоять посреди леса?!

– Зачем стоять? Пойдем в бункере пока посидим – он тут рядом.

И они прошли по дорожке в ту сторону, откуда только что Жора с Колей пришли.

Дядя Жора и Коля еще посидели молча, пока те двое не ушли достаточно далеко. Потом стали вылезать из-под сосны, отряхиваться.

– Ну вот, а ты за них волновался – на чем они с острова приплывут… Даже раньше, чем я думал, приплыли! Я их только завтра ждал, – он говорил по-прежнему шепотом.

И Коля тоже шепотом ответил:

– Хорошо, что мы из бункера ушли! Они ж там теперь…

– Хорошо-то, хорошо… Только что теперь делать-то? Как мне с тобой быть? Не хочется тебя в это дело вмешивать, недетское оно. Знаешь, иди все-таки к Дондуковым… Только про меня не говори – чтоб не пристрелила меня Ульяна Васильевна раньше времени…

Однако Коля изо всех сил уцепился за его руку.

– Нет! Я с тобой! – это он говорил уже вслух, тонким детским голосом. Того и гляди закричит-заплачет, только этого не хватало!

– Тихо! Со мной, со мной! Не реви только! – шепнул ему Жора. – Погоди, я, кажется, придумал, где тебе пересидеть, пока я с ними справлюсь.

И он повел мальчика по дорожке по направлению к Боровикам. Коварная, непостоянная луна спряталась, светили одни звезды. В их слабом свете очертания пожарищ казались не такими страшными. Коля видел сгоревшую деревню впервые, ничего не понял и не испугался.

– Как много домов здесь строится! – прошептал он.

– Строится, строится, скоро построится… – пропел Жора. – Мы им так построим, что больше не захотят!

Коля его слов не понял. Совсем близко залаяла собака. Злобно так, но не приближаясь, от другого дома лаяла. Дядя Жора остановился, не доходя до собаки, возле того дома, где шли. Очень быстро и аккуратно отклеил от двери какую-то бумажку; потом, достав из кармана ключ, открыл дверь и еще более аккуратно расположил на ней ту же бумажку прежде чем закрыть. Собака-то и полаять как следует не успела, а они уже в доме.

Глава 29. Потапов вынужден подчиниться

Время было послеобеденное, уже к ужину шло. И Шварц, и Потапов после завтрака маковой росинки во рту не держали: Шварц с утра в бункере с Валей-с-фестиваля беседовала, а Потапов вместе с полицейскими полдня потратил на вторичный осмотр дома убитой в Боровиках. И теперь, в укромной аллейке санатория старые друзья и соратники по детективным расследованиям обменивались впечатлениями.

После глубокого раздумья Потапов переспросил:

– Как она говорила? Именно такие слова? Медведь-жора-обжора съел? Именно жора-обжора?

– Да, – подтвердила Елена Семеновна. – Она повторяла «Жора-обжора, жора-медвежора мальчика съел» и загадочно смеялась… ну, знаете, ненормальным таким смехом… Это неправда, конечно, – про медведя! Я не верю! А почему это вас заинтересовало?

Потапов вздохнул.

– Тут не в медведе дело. Получается, все же нельзя версию с похищением совсем отмести, – сказал он наконец. – Дело в том, что этот подозреваемый, по имени Игорь Глухов, по кличке Искусствовед, при знакомстве называет себя «Жора». Такое у него сокращенное имя – это Дондукова сегодня упомянула: мол, если Игорь, надо Гариком, а он Жорой себя зовет. И Валя действительно могла его видеть. Это сто процентов, что она с ним знакома: в Боровиках он уже с неделю работал, а она там все время ходит. Она целыми днями по лесу в окрестностях Старых Дворов и Боровиков гуляет и со всеми, кого встретит, разговаривает. Я сам ее там встречал неоднократно. И второе: если Валя этого гопника после убийства видела и в связи с мальчиком об этом упоминает, значит, он и сейчас, недавно то есть, там был, неподалеку. А почему он не уходит, не бежит с места преступления – загадка. Про мальчика тут нельзя сказать достоверно, но проверить нужно.

– То есть вы считаете, что Коля может быть в руках гопника? – Шварц ужасно заволновалась, красные пятна проступили у нее на щеках.

– Ну, заранее не надо волноваться, однако побеспокоиться можно, – забормотал Потапов совершенно невразумительные слова. Он не узнавал сейчас собранную и расчетливо-логичную Елену Семеновну и уже не рад был, что открыл ей свою версию. Перед ним была просто обезумевшая от пропажи ребенка глупая бабушка, а никакая не «советская мисс Марпл». Такой Елене Семеновне он не знал, что сказать. Он пожалел о своей откровенности.

И эта новая Шварц действительно почти превзошла все его печальные ожидания.

– Я прямо сейчас пойду туда! – заявила она, сильно волнуясь.

– Куда?! – почти заорал бывший милиционер.

– Как куда? В Боровики! В Старые Дворы! Искать там гопника буду! Валю эту заставлю правду сказать!

– Подождите, Елена Семеновна… – забормотал вконец обескураженный Порфирий Петрович. – Вы подождите… Я завтра полицию подключу с утра. Они поедут туда, расспросят Валю, все узнают…

– Завтра?! – Елена Семеновна была потрясена. Она смотрела на Порфирия с глубоким презрением и почти ненавистью. – Вы всерьез думаете, что я оставлю Колю с бандитом на всю ночь?! Да я сегодня же гопника разыщу и все глазки ему повыцарапываю, если хоть волос с Колиной головы упал!

И Порфирий Петрович тут понял, что да, повыцарапывает… Только непонятно, кто кому повыцарапывает. Оплошность он допустил… Теперь надо исправлять, нельзя это дело пускать на самотек.

– Я согласен, Елена Семеновна! – воскликнул он. – Согласен! Конечно, надо сегодня идти. Я и пойду. Полицию-то на ночь мы не будем с места срывать – у них работа ответственная, они завтра подключатся, сегодня пусть поспят. А я пойду с вечера. Да там в Боровиках и подежурю. Мне кажется, гопник этот может к месту убийства вернуться. Если он не ушел сразу, а ходит вокруг, значит, что-то в доме погибшей учительницы его интересует. Придет он туда!

Все это Потапов выдумал на ходу, чтобы успокоить Елену Семеновну. А план у него был такой, что он и впрямь сходит вечером в Боровики (врать он не любил), поговорит с Дондуковыми и, вернувшись, успокоит Шварц. А завтра уж полицейские подключатся – и впрямь надо Валю как свидетеля допросить да посмотреть там вокруг.

Но не тут-то было! Не так проста была Шварц, чтоб оставить такое важное дело без своего контроля.

– Значит, вместе пойдем! – заключила она, и Потапов понял, что придется идти и ночевать в засаде в Боровиках, и она тоже пойдет, это решение бесповоротно.

– Выйдем на ночь, часиков так в пол-одиннадцатого, – согласился он. Если придет гопник, то ночью. Днем-то он не осмелится. «Хоть поужинаю да отдохну чуть-чуть», – подумал он.

Договорились, что Елена Семеновна пока сходит домой, а в половине одиннадцатого зайдет за ним, и они отправятся. Пешком пойдут, чтоб не испугать бандита шумом машины. Потапов вздохнул и на это тоже согласился. Тем более с точки зрения полицейской науки последнее было верно: засаду следует организовывать без лишнего шума. Хотя он знал: затея-то пустая, он просто соглашается с капризом ошалевшей от страха за внука женщины. Что уж тут поделаешь… И на старуху бывает проруха. Ночь, скорее всего, без сна провести придется, а завтра с утра он Вите Козлову в полицию позвонит, и тогда уж по-настоящему действовать начнут.

Глава 30. Неожиданности со всех сторон

Войдя в дом, Жора ни фонарик, ни электрический свет включать не стал (вдруг Сучок с Гусем не пошли в бункер, а поблизости крутятся). Это был дом Натальи Ивановны, где он уже проработал несколько дней, все ему было здесь известно.

– Осторожнее, – обратился он к Коле, – тут печка разобрана. А перед ней дырка в полу. Не упади.

Коля пригляделся и в слабом млечном свете, который шел в окна, смутно разглядел дырку. Он уже перестал плакать, поняв, что дядя Жора не бросает его. В этом доме ему понравилось.

– Иди в комнату, – велел дядя Жора. – Там на диване посиди. А я в шкафу пошарю – еда хоть какая-то быть должна, накормить тебя надо. Не боись! Мы и чайник вскипятить, может, успеем.

Однако едва Коля расположился на диване – он даже прилег, все ж ночь, спать хотелось, хотя и есть тоже, – в кухне, где остался дядя Жора, послышался шум. Он услышал непонятный хлопок, вскрик, чужой мужской голос. Мальчик испугался и не сразу приоткрыл дверь в кухню – чуть-чуть, щелку сделал. Заглянул в эту щелку: дядя Жора сидит на стуле, вытянув вперед руки, незнакомый мужик навел на него пистолет и вместе с какой-то пожилой женщиной опутывает дядю Жору веревкой. Коля испугался бы много сильнее, но вдруг… узнал в женщине тетю Лелю!

– Тетя Леля! – заорал он и кинулся к женщине.

Та, вздрогнув, повернулась. Мужик с пистолетом тоже оглянулся к нему, но дядя Жора убегать не стал. Так и сидел полупривязанный к стулу, смотрел на мужика с пистолетом – когда он его наконец окончательно привяжет. Тот быстро пришел в себя, повернул пистолет на дядю Жору и продолжил привязывать, а дядя Жора сидел смирно, ждал.