Нефритовая лошадь Пржевальского

Тетя Леля обнимала, прижимала к себе и ощупывала Колю, заглядывала ему в лицо и кричала:

– Что он с тобой сделал! Коля, скажи правду! Ты теперь в безопасности, не бойся! Мы тебя в обиду не дадим! – и с ненавистью смотрела на Жору.

– Не трогайте его! Он хороший! – Коля вырвался от тети Лели и кинулся к мужику, попытался выбить у него пистолет из рук. Но тот держал крепко, а Колины руки молча отвел, чтоб не мешали.

– Кто хороший?! – она аж задохнулась от удивления. – У тебя стокгольмский синдром! – Тетя Леля опять поймала Колю, начала его обнимать и целовать, а тот вырывался и кричал мужику с пистолетом:

– Отпусти его!

– У него стокгольмский синдром, Порфирий Петрович! Не слушайте его!

Коля опять вырвался, однако тетя Леля его поймала.

Дядя Жора, уже привязанный, сидел смирно под пистолетом и вдруг сказал негромко:

– Не орите так. И свет надо выключить – спугнете.

– Кого спугнем? – быстро спросил Порфирий Петрович. – У тебя сообщники?

– Свет выключите! – повторил Жора.

Секунду поколебавшись, Потапов, продолжая сжимать направленный на привязанного пистолет, приказал:

– Елена Семеновна, выключите свет!

– Да вы что! – заорала тетя Леля. – Нашли кого слушать!

– Выключите! – так же громко заорал, пытаясь вырваться от нее, Коля. – Дядя Жора знает!

– У тебя стокгольмский синдром, бедный мальчик! Мы тебя вылечим! У меня в Смоленске знакомый невропатолог, очень хороший! Ишиас мне вылечил! – Тетя Леля все-таки успела его опять схватить и кинулась целовать.

Потапов, не убирая дула пистолета от привязанного Жоры, щелкнул выключателем. Слабый свет звезд струился в окно, но пока что он мало помогал: к такому освещению надо было привыкнуть.

– Я и в темноте не промахнусь, не сомневайся! – сказал Потапов. – Ну, рассказывай!

– Что не промахнешься, это хорошо – возможно, пригодится. Дело в том, что намечено оставшиеся два дома сжечь и, возможно, придут сегодня, очень скоро. Если вы их освещенными окнами и криками не спугнули.

– Так… – сказал Потапов. – Сотрудничаешь, стало быть, со следствием… Молодец!

– Сотрудничаю! – ответил Жора. – Развяжите меня, я вам помогу с ними справиться, их двое. Не сомневайтесь: у меня есть и свой интерес.

– Так… – опять протянул Порфирий Петрович. Затем спросил вкрадчиво: – А какой же это у тебя интерес? Может, ты и учительницу убил из-за дома?

Глаза присутствующих уже начали привыкать к темноте. Но выражение лица, конечно, нельзя было различить. Видели лишь общие очертания предметов и фигур. Однако и по голосу было ясно, что бывший участковый растерян.

– Наталью Ивановну я не убивал, – мрачно ответил привязанный. – А интерес тот, что я за дома эти лично переживаю. Во-первых, это большая художественная и историческая ценность. Во-вторых… долго рассказывать. Потом расскажу, если развяжешь.

– Развязывать я тебя, конечно, не стану. Посиди пока так. Сам справлюсь, если что.

В это время послышался короткий собачий лай. Собака только начала лаять и как бы захлебнулась.

– Дуная убили, падлы, – сказал привязанный. – Развяжи, а?

– Елена Семеновна, – обратился Потапов к женщине, – посторожите его пока, вот вам пистолет. – Елена Семеновна отпустила Колю и взяла пистолет из рук милицейского пенсионера. – Если что, стреляйте, не стесняйтесь. Да, и полицию вызовите! Я скоро. – И он быстро вышел.

Коля, притихший после того, как начался диалог Потапова с Жорой, вдруг закапризничал.

– Кушать хочу, тетя Леля! – заныл он, почти как маленький Петя. – Я очень кушать хочу, не ел давно.

– Сейчас, сейчас, Коленька! Сейчас я тебе приготовлю! – Она и про телефон тотчас забыла, и от привязанного Жоры отвернулась, опустив пистолет. – Тут же должно быть что-нибудь съедобное, сейчас поищу! – Она стала рыться в шкафчике. – Ага, хлеб засохший! Сахар, чай! Чайку тебе сейчас сделаю. – И в холодильник полезла, присев на корточки и бормоча. – Так, масло есть, уже хорошо… – Она достала масло из холодильника.

Коля в это время перепиливал подобранным с пола тесаком Жорины веревки.

– Коля, детка, я тебе пожарю гренки! Вкуснее будет, чем просто хлеб с маслом!

При этих словах она обернулась к мальчику. И обомлела… Коля сидел на табуретке в прежней позе, а гопника не было!

Она завертелась, оглядывая кухню – все ж без электричества плохо видно. Гопника не видела!

– Тетя Леля, не ищите – он ушел!

– Как ушел?! Он же привязан… к стулу… был… Куда ушел?!

Мальчик равнодушно пожал плечами. Потом сказал капризно:

– А чай на чем вы вскипятите, тетя Леля? Плитку надо искать… Дядя Жора на улицу ушел. Развязался как-то… Я чаю хочу, тетя Леля! С гренками!

Глава 31. Битва

Проснувшись утром в похмелье и не найдя в пещере Искусствоведа с мальчишкой, Сучок и Гусь поначалу решили, что они где-нибудь здесь, вышли воздухом подышать… Опохмелились (Искусствоведу не стали оставлять), съели по бутерброду… Гусь вышел посмотреть, куда все-таки Искусствовед делся – долго нету. И вернулся расстроенный:

– Сучок, он на нашей лодке уплыл! Лодки нет…

Сучок долго ругался («Ну, Жора, ну, сука…), рассказывал всякими словами, что он с Жорой сделает после его возвращения. Потом успокоились, стали ждать… Жрать, однако, хотелось, потому что еда кончилась еще утром, и водка тоже. К вечеру приплыл этот хмырь, который очень расстроился, не найдя Жору с мальчишкой, однако забрал Сучка с Гусем, вывез их с острова (а попробовал бы не вывезти!). Он же принес им еды и четвертинку водки (а попробовал бы не принести!). Обеспечив их, он сам отчалил. Скатертью дорожка!

Сучок с Гусем долго закусывали в лесу, но почти не пили, там и нечего было… Как стемнело, пошли на дело. Оно было самое простое: по заказу одного бобра из Москвы они уже спалили практически нежилую деревню (под пансионат бобру это место понадобилось), да два дома остались – спасли пожарные: дед Кузьмич, падла, рано засуетился, вызвал. Бобер платить отказался, пока все не спалят. «Дело-то не кончено. Когда будет сделано – тогда заплачу», – сказал он. Ну ладно, им нетрудно. Теперь очень кстати старуху кто-то убил, так там вообще только один жилой дом остался. Все ж Сучок настоял подождать ночи, чтоб уж точно хозяева спали – чтоб наверняка спалить, а не как в прошлый раз.

Поскольку пришли рановато, отсиделись в бункере возле деревни.

– Смотри, Валя-с-фестиваля совсем недавно тут была, – сказал Гусь, посветив фонариком. – Лопухов настелила, бутылку от воды оставила.

Посидели там часа два: допили водку, что оставалась. Пошли уже в двенадцать, старики точно спят… Сложность была только одна: у стариков собака имеется, маленькая, однако голосистая. Поэтому поджечь решили вначале нежилой дом, где убили учителку. Они близко расположены, ветром огонь перенесет быстро. Оба дома стояли неосвещенные. Подходили тихо, но проклятая собака услышала – залаяла, подбежала к ним. Гусь ее пырнул под лопатку – сразу замолкла. Стариков не успела разбудить.

Сучок уже доставал керосин и зажигалку, как вдруг их осветил яркий свет фонарика. Самого светившего почти не было видно, лишь неясное очертание мужской фигуры – не слишком мощной на вид.

– Руки вверх, – сказал мужик и наставил на них что-то, в темноте не видно, но вроде пистолет. Мент, что ли? Откуда он взялся?! Сучок выбил у него из руки пистолет, да тот не дурак, грамотно увернулся (мент, точно!), они сцепились. Гусь фонариком посветил вокруг – пистолет забрать, нет никакого пистолета, палка валяется, обманул, гад! Может, и не мент, старый, кажется. Сучок меж тем извернулся и нож достал. Придется мокряк сделать – ладно, сгорит вместе с домом. Гусь не вмешивался – Сучок сам справится. Вдруг Сучок охнул и отлетел на метр, не меньше: еще какой-то мент появился, этот огромный, наоборот, звезданул Сучка ногой, тот и отлетел. Гусь фонариком ему в лицо, чтоб ослепить хоть на время, да и разглядел: батюшки, Искусствовед! Сучок меж тем поднимался, за живот держась, тоже узнал.

– Жора, сука, гад! – Мат трехэтажный, это Сучок умеет. И на Жору с ножом кинулся.

Меж тем старик-мент успел подняться, нож из рук у Сучка выбил. Гусь нож поднял, на Жору тоже пошел, а старик опять с Сучком сцепился. Вдруг из хаты баба выбежала и давай из пистолета палить в темноте без разбора, Гусю руку зацепило. Да сколько ж их тут?!

Глава 32. Развязка

Капризный тон не шел Коле, он был ему несвойствен. Тетя Леля растерялась.

– Сейчас, сейчас, детка, – автоматически бормотала она, пытаясь что-то сообразить. А потом к ней вернулся ум. Бандит – убийца и похититель детей – удрал по ее вине, а Потапов на улице без пистолета! Бандит – громила, огромного роста и силушки, видно, немереной, Потапов с ним не справится.

– Сиди здесь, Коля, не выходи на улицу! Я сейчас! – бросила она и, схватив потаповский пистолет, вышла из дома.

Фонарика у нее не было. При свете звезд она увидела фигуры. Четверо мужчин дрались. Лиц она, конечно, не различала, тем более что рассматривать было некогда. Вон тот, кажется, Потапов. И Леля стала стрелять в остальных троих, но не на поражение – просто в ту сторону, наугад. Один заорал и схватился за плечо. Остальные подняли руки. Распахнулась дверь дома Дондуковых, и оттуда вылетели с ружьями и криками сначала Ульяна Васильевна, а за ней Григорий Кузьмич.

Под тройным вооруженным конвоем плюс невооруженный бывший участковый Потапов отвели троих преступников – Глухова и его подельников – в дом покойной Натальи Ивановны. Там Леля осталась с Колей в кухне, остальные прошли в комнату. Коля плакал и кричал, что «дядя Жора не виноват, он хороший!». Тетя Леля, обнимая его и гладя по голове, повторяла: «Успокойся, мальчик, мы тебя вылечим. Я к доктору хорошему отведу, он поможет», – и готовила гренки.

В комнате Потапов (уже при пистолете) с помощью вооруженных Дондуковых связал всех троих подозреваемых. Жоре при этом бросил: «Спасибо, парень, но пока свяжу, нельзя иначе». Тот не сопротивлялся. Другие двое беспрерывно ругались матом, в том числе и на Искусствоведа. Тот им не отвечал никак вообще. Дондуковы после того, как помогли связать задержанных, вернулись на улицу, посмотреть, что с Дунаем. Тот оказался жив, хотя и без сознания. Кузьмич перенес его в свой дом, положил на диван.

У Гуся было ранено плечо, кровь текла – бабы с пистолетом работа. Вызвали «Скорую» и полицию, те приехали одновременно через час. Гусю кровь остановили, рану обработали, сказали, будет жить, в больницу не надо, ничего страшного. Дуная тоже осмотрели и те же манипуляции проделали. У того посерьезнее рана оказалась, обработали, велели днем к ветеринару везти.

Полиция тоже появилась, на двух машинах приехали. Потапова благодарили… А он на Жору Глухова кивал – помог, мол, серьезно, снисхождение ему надо. Коля тоже не слушался тетю Лелю, капризничал и все хотел с полицейскими поговорить. Его и допросили в конце концов. Под присмотром родителей, как положено. Маша с Юрой тоже быстро приехали, счастливые очень были, что сын нашелся. Тетю Лелю благодарили – это ведь ее идея была идти ночью в Боровики, там Колю ждать. Она Потапова уговорила на это ночное дежурство и оказалась права.

После всех допросов и объяснений вырисовалась совершенно иная картина преступления. Настолько новая, что Глухова не стали задерживать. А задержали Евгения Ковалькова, соседа Кондрашовых. Того самого способного молодого человека, сына соседки Надежды, который игрушки электронные детям Кондрашовых чинил, а когда Коля пропал, организовал его поиски – далеко от Боровиков, правда, возле Чистика и деревни Никитенки. Да ведь как угадаешь, где искать. Тем более что логично было искать в той стороне: перед тем как потеряться, Коля рассказывал Сереже, что, мол, хорошо на Чистике рыба ловится. Так что мог туда пойти.

И вот теперь не только показания подозреваемого Игоря Глухова, но и свидетельство пострадавшего Коли Кондрашова указывали на вину Евгения Ковалькова в обоих преступлениях: убийстве пенсионерки Натальи Ивановны Аникеевой и похищении семилетнего Николая Кондрашова. Да и подтверждение их показаний очень скоро было найдено – статуэтка лошади из тибетского нефрита действительно обнаружилась при обыске по месту жительства Евгения Ковалькова.

Глава 33. Нефритовая статуэтка

Вырисовывалась такая картина.

В субботу (день, когда пропал Коля и была убита Наталья Ивановна) Евгений Ковальков, приехавший на выходные в гости к матери, отправился в Боровики: еще весной взял у своей бывшей учительницы электромясорубку починить (он такие заказы иногда исполнял – по дружбе или за небольшую плату), теперь наконец сделал и решил отнести. Заодно воды хорошей на обратном пути в Святом источнике набрать. Когда зашел в дом Натальи Ивановны, увидел не ее, а незнакомого мужика – печника, видимо, – тот старую печку ломал. Мужик, стоя почти по пояс под полом (разбирал фундамент печки), вертел в руках и с большим интересом разглядывал необычную фигурку: конек – не конек, нефрит – не нефрит. Неизвестный камень светился мягким коричнево-желтым светом, конька Евгений узнал – видел таких живьем в местном заповеднике: «дикая лошадь Пржевальского».

– Наталья Ивановна вышла ненадолго. Она где-то здесь, возле дома, домашними делами занята. Присядьте, подождите ее! – сказал печник и продолжал разглядывать фигурку.

– Ишь ты! – подивился Женя. – Сколько раз был у Натальи Ивановны, а не видел эту лошадку. Не знал, что у нее такая красивая статуэтка есть.

– Она сама еще не знает! – мужик почему-то очень радовался, рассматривая фигурку. – Я тут в печке случайно тайник обнаружил! В ней была спрятана эта статуэтка. Она старинная, причем, похоже, тибетского происхождения. Очень возможно, что эта вещь принадлежала путешественнику Пржевальскому. В любом случае ей цены нет! – Он прямо светился от счастья, что дорогую вещь нашел.

«Еще бы! – с завистью подумал Женя: училка ему заплатит за находку отдельно! Но гроши, конечно… Дурак, спер бы, да и все!»

– Откуда ты знаешь, что ценная? – спросил он вслух.

– Учился когда-то, – неохотно ответил печник. – Знаю.

Он продолжал рассматривать статуэтку.

– Между прочим, этот камень очень ценный, такого теперь и не найдешь. Он только на Тибете встречается, и то редко. Это может рассматриваться как доказательство возможной связи статуэтки с Пржевальским. Эх, в Эрмитаж бы ее! Или в здешний музей Пржевальского, если связь докажут.

– Она небось тысяч сто стоит? – завистливо спросил Женя.

А печник рассмеялся.

– Сто тысяч! Ты что, разве такая ей цена!.. Точно не скажу, но за миллион – это точно! А может, и еще больше!

И тут Женя произнес почти спонтанно то, что думал:

– А зачем она Наталье Ивановне? Тем более старуха и не знает о существовании статуэтки. На что ей столько денег? Ей все равно помирать пора. Давай мы себе возьмем статуэтку, продадим, допустим, в тот же Эрмитаж, а деньги поделим?

Выражение лица печника вмиг изменилось. Вначале удивление на нем отразилось, а потом презрение. Он даже спрятал статуэтку за спину, подальше от Жени.

В это время толстая бархатная занавеска, ведущая в комнату, шевельнулась, и оттуда вышла Наталья Ивановна. Она была в старом ситцевом халате, руки запачканы землей. Смотрела она на Женю почти так же, как этот печник: со смесью удивления и презрения. Только во взгляде бывшей Жениной учительницы была еще и укоризна.

– Эх, Ковальков, Ковальков… – произнесла она, сокрушенно качая головой, и Женя почувствовал себя четвероклассником, – не ожидала я от тебя такого. Плохая я, значит, учительница, раз такого воспитала. Тобой и я, и мать твоя Надежда, тоже моя ученица, гордились, радовались: вот мальчик какой растет – он-то и сообразительный, и руки золотые, а ты ожидания не оправдал, подонком, вором заделался…

Женя перестал слушать. Училка говорила нудно и такую же чушь, какую она им всегда в школе плела – читала нотации. И не надоест же ей самой? Хорошо, что уже на пенсии – не донимает больше назиданиями учеников, как его когда-то! Кому она, в самом деле нужна, дура старая! И повезло ж ей – два лимона, а то и три, как с куста! На что они ей? Он бы квартиру на эти деньги в Смоленске купил, а то ютится на съемной. А он ведь способный, все говорят. Разве способности в наше время помогут? В наше время воровать надо! Ему стало жалко себя, а учительницу он все больше ненавидел. Пристукнул бы ее кто-нибудь вот хоть кирпичом!

Плохо соображая, что делает, он снял из штабеля возле стенки верхний кирпич и стукнул им женщину по голове. Она осеклась и села на пол. Струйка крови потекла изо рта, глаза закатились.

Все это произошло мгновенно. Печник, который во время нотации бывшей учительницы поставил статуэтку на пол возле ямы и слушал ее обращенные к бывшему ученику нравоучения, после Жениного поступка не успел прийти в себя и понять, что же случилось. Он замер по пояс в яме возле печки, вид имел растерянно-ошарашенный. Нефритовая статуэтка стояла на полу рядом с ним.

Первое, что Ковальков сделал, убив пенсионерку, – схватил нефритовую лошадь и сунул ее себе под рубашку, поближе к сердцу. Печник с ужасом смотрел на него, не двигаясь с места.

«Он свидетель! Нужно что-то делать!» – быстро сообразил Женя. Печник был мужчина крупный: находясь по пояс в яме, он головой доставал Жене почти до плеч. Бить по голове было удобно. Выхватив из-за пазухи нефритовую лошадь, Ковальков сильно ударил ею печника несколько раз в висок. Печник осел в яму, зацепившись локтями о пол. Верхняя часть его тела лежала на полу, нижняя находилась в яме. Он был без сознания, по виску сочилась кровь, однако на мертвого он не походил. Следовало ударить его еще, посильнее. «Видно, этот тибетский нефрит недостаточно тяжелый!» – подумал Женя и, спрятав лошадь опять за пазуху, схватился за кирпич. Он хотел ударить мужика опять в висок, но почему-то не смог: сердце заколотилось очень сильно, в голове тоже застучало, тошнота подступила к горлу, нефритовая статуэтка жгла грудь под рубашкой.

Что же делать? Женя с трудом вытащил мужчину из ямы, протащил его волоком по полу, а затем по двору к машине. Автомобиль, стоящий во дворе, видимо, печнику и принадлежал. Женя загрузил тело в салон, на заднее сиденье. Потом старуху мертвую тоже в машину загрузил и выехал со двора. Он решил, что можно их обоих в дот спрятать, однако, пока вез, сообразил, что печник-то еще не помер. А вдруг найдут его раньше, чем помрет? И затащил в дот только бывшую училку. А печника решил выбросить в озеро. Отплывет на лодке подальше от берега – и выбросит. Лодка Ковалькова, к счастью, находилась недалеко и в пустынном месте. Машину он бросил там же, метрах в десяти от озера, и потащил тело к озеру волоком.

И вдруг… навстречу ему, размазывая по лицу слезы и рыдая, вышел его ближайший сосед – Коля Кондрашов. Этому мальчику он пару раз чинил электронные игрушки, пацан его хорошо знал. Прятаться было поздно, и Женя улыбнулся ребенку.

Коля страшно обрадовался. Слезы высохли мгновенно. Дядя Женя отведет его домой!

– Конечно, отведу, – согласился Ковальков. – Только, видишь, этот дядя пьяный, мне его нужно вначале отвезти на остров, он там живет, я ему обещал. Поедем вместе на остров, а потом домой.

Коля обрадовался. Остров тоже интересно посмотреть, будет потом Петьке рассказывать. А самое главное, дядя Женя – сосед, он доведет его до самого дома.

Евгений поначалу собирался выбросить мальчика вместе с печником из лодки на середине озера, но сделать этого не смог: сердце колотилось, тошнота подступала, слаб оказался. И он решил, что действительно отвезет обоих на необитаемый остров, запрет в пещере отшельника, а там они помрут быстрее, чем их найдут. На острове был заброшенный скит, где лет сто назад жил отшельник. Уроженец Пржевальского, Ковальков знал, что на этот остров иногда заезжают рыбаки, но очень редко. Сам он пару раз плавал туда. «Вряд ли кто приплывет в ту пещеру в ближайшие дни, – думал Ковальков. – Через пару дней навещу их сам, проверю. Утопить никогда не поздно».

И он отвез раненого с ребенком на остров, рассчитывая, что там они сами помрут: без воды, без пищи, в запертой пещере, тяжелораненый, в бессознательном состоянии мужчина и маленький измученный, напуганный мальчик… Они не смогут выжить.

А нефритовая лошадь осталась у него. Как и кому он будет ее продавать, он еще не решил. Это все надо обдумать… Пока что он надежно спрятал статуэтку на груди. Во время всех жутких событий, в лодке с двумя еще живыми людьми, которых он намеревался сделать мертвецами, статуэтка находилась у него под рубашкой, он чувствовал тепло драгоценного камня, иногда тот начинал жечь ему грудь.

Позже, уже в колонии, восстанавливая события, Ковальков понял, что именно тибетская нефритовая лошадь не позволила ему сначала убить печника кирпичом, а потом утопить его и мальчика в озере. Она грела и жгла, вызывая и сердцебиение, и подступающую тошноту при одной мысли об убийстве.

Первый эпилог. Причины и следствия

Со времени событий в Боровиках прошло три недели. Тетя Леля так и не уехала в Смоленск. Она была одной из основных свидетельниц по двум уголовным делам: о похищении ее внучатого племянника Коли и об умышленном поджоге деревни Боровики. По первому делу был арестован сосед Кондрашовых Евгений Ковальков: он обвинялся в убийстве, в похищении ребенка и в двух покушениях на убийство – кроме Коли, фигурировал здесь в качестве предполагаемой жертвы Игорь Глухов. По трем делам в совокупности срок Евгению грозил большой. Глухов тоже не мог уехать из Пржевальского в связи с предстоящим судом – проходил как главный свидетель по всем трем делам.

Сучок и Гусь дали признательные показания очень быстро. Оба рассказали, что их нанял сжечь деревню Боровики некий Павел Плескачевский. Этот человек уже много лет отдыхал в Пржевальском – купил здесь дом. Зимой жил в Москве, а летом – в Пржевальском; он говорил, что отсюда, из Слободы, происходили его предки. Обладая коммерческой жилкой, Плескачевский задумал построить собственный пансионат на другой стороне озера. Деревня там малонаселенная, можно было бы договориться о продаже земли, однако мешали оставшиеся избы… Здесь должны были помочь Сучок и Гусь. Осуществлению замысла помешал более всех Игорь Глухов.

Как появился он в Пржевальском? Почему так яростно, рискуя жизнью и свободой, сражался за два уцелевших дома на окраине чужой деревни?

Игорь Глухов родился и вырос в Петербурге. Он был уже известным скульптором, когда в его мастерской произошло двойное убийство. Бывший любовник, придя в нетрезвом виде для объяснения, убил жену Глухова, Асю. Второе убийство совершил сам Глухов: в состоянии аффекта он сильно ударил убийцу жены. Этого оказалось достаточно.