– Да мастер и уговорил перекладывать! Какой он мастер? Сами ж говорите – сидел! У него и вид такой, не понравился мне он сразу.
– Но откуда он взялся-то? – уточнил нетерпеливый Виктор. – Не с улицы ж она печника взяла? Его ж, наверно, порекомендовал ей кто-то?
– Да сватья ее из Демидова! Он там, в Демидове, печки клал – понравился всем очень, хорошо кладет, говорят. Ну и Ивановна загорелась, тем более он ее печкой очень заинтересовался. Все хвалил, говорил: «Я такую же точно сделаю, не испорчу, вот увидите – очень она мне нравится!»
Полицейские переглянулись.
– Ну, это мы проверим, какой он печник, что он там в Демидове клал. Может, у него и сообщники есть? – сказал Витя.
Попрощавшись, полицейские с Потаповым сели в машину, а Дондуковы еще некоторое время обсуждали событие.
– Видишь, я ж тебе говорила, дундук старый, что подозрительный этот печник! А он бандит и есть! Только из тюрьмы вышел – и опять. Может, он и деревню поджег?
– Да кто ж его знал… Я с ним раз только и успел поговорить, и то недолго… Да не… А на что ему деревню поджигать?
И так, переговариваясь, они пошли в хату. Дунай, слушая эти разговоры, отчасти проникся печалями хозяев, хотя и не понял их сути. «Надо на всякий случай лучше сторожить», – подумал он и, проводив стариков до дверей, улегся возле крыльца.
Глава 19. Разговоры в гостиной
Лето шло, как обычно. Пржевальский писал книгу, охотился. Он нарадоваться не мог на новое свое имение в Слободе. Главное было, что Слобода окружена борами и болотами, от цивилизации далека. Местные жители жаловались ему, что в распутицу месяцами отрезаны от мира: ни газет, ни писем, железная дорога в восьмидесяти верстах… Все это его чрезвычайно устраивало, он именно такое место искал.
К его большой радости, в июне в гости к нему приехали Пантелеймон Телешов, по прозвищу Плешка, и Дондок Иримчинов, по прозвищу Дидон Мудрый, – казаки, с которыми он подружился в азиатских походах. Они составляли ему компанию для охоты. Ходил с ними иногда и Кирилл, и другие мужики. У Пыльцова опять обострились отношения с женой, сводной сестрой Пржевальского Александрой Ивановной, на охоту он теперь ходил реже. «Ну вот, и Миша с Шурочкой подтвердили мою правоту, – грустно думал Николай Михайлович. – Не бывает счастливых семей. Хотя оба они хорошие люди… Жалко их. Зачем женились?» Сам он в последнее время стал ощущать возраст: пополнел, тяжелее стало ходить… Да нет, это оттого, что в покое живет. Вот допишет книгу, опять пойдет в путешествие, там все болячки у него как рукой снимет. Старость его пугала: что он будет делать, если не сможет путешествовать? Старался, однако, об этом не думать – нет, еще не скоро она, еще он побегает.
Недели через три после первого посещения Петровского охотились с Пыльцовым опять недалеко от тех мест, и Пыльцов спросил, ходил ли он после того к старику.
– Нет, – отвечал генерал, – все было недосуг. Да и не любитель я светского времяпровождения. Хотя семейство приятное, мне оба симпатичны: и отец, и дочь.
У Пыльцова в семье как раз был период примирения, ему хотелось его закрепить. А что, если сходить с женой в гости? Они давно у Петровских были, ей тогда понравилось, что они провели вечер «как люди». И вообще одной из основных ее претензий было то, что он, кроме охоты, ничего не желает – гостей они не зовут, сами ни к кому не ходят, – поэтому и она с ним «почти одичала».
– А давай сходим в Петровское в среду? – предложил он. – Неудобно ведь: они нас так искренне приглашали…
Пржевальский усмехнулся: ход мыслей младшего друга ему был ясен. Ну что ж, чего не сделаешь ради родственников… Да и приятный человек Петровский, почему не уважить старика?..
Так получилось, что в следующую среду они оказались в Петровском. Пыльцовы приехали из своего Отрадного на бричке – от них подальше было. А Пржевальский пешком пришел – он любил ходить, да тут и недалеко.
Когда он пришел, в гостиной уже присутствовало небольшое общество. Кроме хозяев и Пыльцовых, был еще один незнакомый мужчина: лет тридцати пяти на вид, худой, но с немного обрюзгшим лицом и, кажется, франт. Он был очень тщательно одет и, по-видимому, по последней моде – так Пржевальскому показалось.
– Аркадий Владимирович Плескачевский, коллежский советник, – представил его хозяин. – До недавних пор служил в Смоленске, а нынешней весной вышел в отставку и теперь, к нашей радости, поселился в своем имении – надеемся, теперь будет нас чаще навещать.
Плескачевский приятно улыбнулся:
– Рад познакомиться с выдающимся ученым. Наслышан о вас. Мы близкие соседи – мое имение это Старые Дворы.
– Да это совсем рядом! – заулыбался и Пржевальский. – Мы с Михаилом Александровичем часто там – вокруг Боровиков и Старых Дворов – охотимся. А вы не охотник?
– Нет, не охотник совсем. Не имею к этому пристрастия. Служил, а теперь думаю хозяйством заняться. Долг помещика – развивать хозяйство.
В дальнейшем Пржевальский заметил, что Аркадий Владимирович нередко так выражался – штампами.
– Мы тут как раз про овсы говорили – не уродились нынче овсы, – пояснил Пыльцов. И зная, что хозяйство не интересует Пржевальского совсем, добавил: – Но Мария Тимофеевна обещала нам сегодня спеть! Я сказал, что вы придете. Мария Тимофеевна, пора выполнять обещание.
– Да, конечно, я не отказываюсь, хотя и не уверена, что Николаю Михайловичу пение интересно… – хозяйка немного смущалась: она и впрямь сомневалась, сможет ли пение занять такого важного гостя – известного ученого, путешественника.
– Конечно, интересно! – с приличествующей случаю живостью откликнулся Пржевальский (он тоже почувствовал неловкость). – Я уж и знаю о вас, что поете хорошо – от соседей слышал!
Девушка села за рояль.
– Для замечательного путешественника я спою романс Чайковского на слова Алексея Толстого «Благословляю вас, леса!».
Голос у нее оказался звучный и мягкий. Песня не совсем подходила к такому нежному женскому голосу, но это скрашивалось необыкновенной искренностью исполнения. Мария Тимофеевна отдавалась пению полностью.
Свежий летний воздух наполнял комнату через открытое окно, и голос был сродни воздуху. Он переносил в зеленую траву за окном, в бескрайнюю природу, дарил ни с чем не сравнимое счастье:
Благословляю я свободу И голубые небеса! И посох мой благословляю, И эту бедную суму, И степь от края и до края, И солнца свет, и ночи тьму. Пржевальский почти задохнулся от неожиданного счастья. Он испытывал его редко, и только во время путешествий. Он почувствовал себя в бесконечной Джунгарской степи. Горизонт простирался на много верст. Солнце под мелкими барашковыми облаками клонилось к горизонту, но пока не достигло его. Степь в этом мягком, но все еще ярком освещении переливалась всеми оттенками зеленого, рыжего, коричневого, шевелилась мелкими волнами под ветром. И там, ближе к краю горизонта, дикие лошади, изящные и неуклюжие одновременно, чутко прислушивались к далекому движению человека, чуяли за много верст, узнавали его…
Она окончила петь и уронила руки на колени. Присутствующие смотрели на певицу с восхищением.
– Это было прекрасно, дорогая Мари! – воскликнула Александра Ивановна. – Чудесный голос, и как глубоко вы умеете проникнуть в суть романса.
Пржевальский не сразу пришел в себя, однако сделал над собой усилие, подошел и поцеловал все еще сидящей возле рояля девушке руку. Приличия требовали слов, и он сделал то, чего от него ждали.
– Благодарю вас, – сказал он. – Пение было столь прекрасно, что я вообразил себя в степи. А лучше степи ничего не бывает.
– Чудесно, как всегда, чудесно поет Мария Тимофеевна! – поддержал и Плескачевский.
За обедом, вспомнив прошлый свой визит, Пржевальский заговорил о Чехове:
– Марья Тимофеевна, «Степь» я прочитал! Да, это совсем не похоже на «Записки охотника». Но – вы знаете – пожалуй, природу и людей Чехов понимает не хуже Тургенева. Не ожидал! Раньше он казался мне более легковесным.
– Да уж, насчет людей он совсем не обольщается! На мой взгляд, в последнее время он стал писать слишком пессимистично. Где былая легкость и занимательность, которую мы так ценили?! – усмехнулся Плескачевский.
– Правдиво, – возразил Пржевальский. – Я в том же журнале еще одно его новое произведение прочел – «Скучная история». Это о том, что любой человек одинок. И семья совершенно не тот инструмент, который поможет человеку с душою и сердцем преодолеть одиночество. Люди обретают единство только в общении с природой. Она одна дает смысл и сближает людей. Вот в «Степи» да, Чехов близок к пониманию этого.
– И все же, позвольте заметить, глубокоуважаемый Николай Михайлович, цивилизованное человечество ничего не придумало лучше семьи, – возразил Плескачевский. – Хотя у меня еще нет опыта семейной жизни, я верю, что душевное тепло человек обретает исключительно в семье.
– И в цивилизованное человечество я не верю, – усмехнулся Пржевальский. – В цивилизованном обществе гадостей делается не меньше, чем среди дикарей. Правда, в большинстве они делаются по-тихому, из-за угла. Воровства в пустынях гораздо менее, чем в городах Европы.
Пыльцовы только усмехались, слыша эти речи. Уж они со взглядами Николая Михайловича были хорошо знакомы. Хозяин и Плескачевский поддерживали разговор с другой позиции, осторожно возражая знаменитому гостю. Марья Тимофеевна молчала. Лишь один раз, когда путешественник, сев на своего любимого конька, договорился до того, что счастливая семья невозможна вообще, она, улыбнувшись, поправила:
– Изредка все же бывают исключения. Я один пример такой семьи знаю. Семья моих родителей…
– Родители всегда исключение! – с готовностью согласился спорщик. – Моя матушка тоже была необыкновенная, святая женщина. Отца я, к сожалению, не помню. Но ведь это редкий, исключительный случай.
До дома Пржевальского подвезли Пыльцовы – им было по дороге.
Плешка и Дондок поджидали его.
– Что, Николай Михайлович, хорошо погуляли? – спросил Плешка.
– Хорошо. – Пржевальский кивнул и задумался.
– Помнишь, Плешка, как в Джунгарии мы впервые диких лошадей увидели? Их всего восемь было, я посчитал. Они нас услышали издалека и помчались по степи… потом остановились, лягаться между собой начали. Потом опять что-то им почудилось – и поскакали… Хвост назад, шея вытянута, как у настоящей лошади, грива короткая дыбом… Смешные такие… Необыкновенные, конечно.
– Помню, а как же… – кивнул Плешка. – Вы еще нам стрелять запретили.
И разговор прекратился – Пржевальский ушел к себе.
Глава 20. Побег
Коля проснулся от щекочущего шепота в ухе. Дядя Жора стоял на коленях возле его ящиков и шептал прямо в ухо: «Надо нам уходить, Коля. Тихо только, очень тихо вставай и пойдем. Главное, чтоб не проснулись они».
Дверь в пещеру была приоткрыта для воздуха. Оттуда тянуло сырой свежестью и шел слабый звездный свет. При этом мягком освещении Коля разглядел в глубине пещеры спящие фигуры Сучка и Гуся – они лежали в том углу, где находился «стол» с пустыми бутылками и остатками еды. Тихий храп доносился оттуда.
Дядя Жора взял Колю за руку и повел к дверному проему. Мальчик почти механически шел за ним, делая осторожные шаги.
Снаружи было посветлее: видимо, скоро уже рассветет. Ощущалась прохлада, накрапывал мелкий дождик. Хорошо, что дядя Жора забрал с ящиков свитер, на котором Коля спал. Он опять надел его на ребенка. Свитер был большой и длинный, до пят, под ним стало тепло. Трава здесь была высокой, влажной, чувствовалась близость воды. Коля помнил, что сюда их привезли на лодке.
– Это и есть остров? – спросил он. Почему-то теперь он совсем не боялся дяди Жоры.
– Похоже, так. Я ж в отключке был, не помню, как везли. Ну, если остров, это нам только на руку. – Мужчина по-прежнему говорил тихо, но уже не шепотом. – Сейчас лодку их найдем и на ней уплывем.
– А они как же? – спросил Коля. – Они ж без лодки тогда останутся!
Дядя Жора взглянул на него с удивлением, усмехнулся.
– Они не пропадут, за них не боись! Скоро должен и упырь этот приехать, что нас сюда завез. Вернутся на его лодке. Хорошо б они его утопили заодно. Однако, думаю, споются, найдут общий язык. Не переживай за них, парень! Они в порядке.
Они свернули к воде, дядя Жора достал из мешка фонарик, начал светить под ноги.
– Осторожнее, смотри хорошо, куда ступаешь: здесь змеи могут быть. Иди лучше за мной, только аккуратно, след в след.
Коля кивнул. Что на озере много змей, он знал. Так они шли вдоль заросшего травой берега – аккуратно, след в след – минут двадцать.
– А вот и лодка! – воскликнул дядя Жора. Лодка стояла в воде, от нее шла по берегу длинная цепь. – Постой там на сухом пару минут, я сейчас.
Дядя Жора скинул сандалии, засучил брюки, пошлепал по воде и вытащил лодку на берег. Она была прикована к дереву цепью с замком. Дядя Жора, оглядевшись, поднял камень, немного повозился, постукивая камнем, возле дерева и бросил снятый замок на землю. Весла он нашел рядом, под кустами.
– Надо спешить – светает уже. – Мужчина погрузил в лодку весла, потом, легко подняв одной рукой, переместил туда Колю. – Иди, садись на корму. – И, оттолкнув лодку по воде, запрыгнул сам.
Вода была гладкой, темной с небольшими светлыми бурунчиками, с отсветами звезд. Луна светила узеньким серпом, тоже отражаясь в воде. Изредка всплескивала рыба. Дядя Жора греб сильно, быстро, вот и берег виден.
– Ты меня теперь домой отведешь? – спросил Коля. – Да?
Дядя Жора тяжело вздохнул.
– Да. Хорошо бы тебя отвести домой. Но до самого дома я не смогу. Тут у меня, понимаешь, тоже нехорошие обстоятельства. Да и дело есть важное, срочное. – Он нахмурился. – Я тебя в поселок приведу – например, к санаторию, а там уж ты дорогу домой найдешь. Большой уже. Ты ж найдешь дорогу от санатория, ходили там с мамой?
– От санатория я свой дом найду, – кивнул Коля. – Там недалеко. А какое у тебя срочное дело?
– Много будешь знать – скоро состаришься.
Лодка пришвартовалась к пологому бережку. Дядя Жора, выскочив на берег, протащил ее на сухое, помог Коле выбраться.
– О, да мы недалеко от Боровиков. Вон деревня Старые Дворы, а там и Боровики за ней, это почти рядом. А в поселок вон туда нам надо. Пойдем быстро, до поселка доведу.
Тропинка шла через лес, виляла между деревьями. Шли быстро, Коля старался не отставать.
– Молодец! – повернулся к нему дядя Жора. И в этот момент навстречу им вышла ведьма. Страшная тетка с распущенными седеющими волосами стала посреди тропинки, мешая пройти. Одета она была в какие-то отрепья, на голове лопух, привязанный веревкой. Вокруг шеи тоже лопух, булавкой заколот. И в руках она держала пук лопухов.
Дядя Жора не испугался.
– Пропусти, Валя, – сказал он. – Спешу – мальчонку надо отвести домой.
Но тетка все загораживала дорогу, она даже начала напевать странную песню и пританцовывать, не сходя с тропинки.
А я Валя с фестиваля И одета в лопухах… — пела она, выделывая фигуры ногами и помахивая лопушиным букетом, как платочком.
Дядя Жора протянул руку к ее плечу, намереваясь отодвинуть, но Валя отскочила на шаг назад и закричала:
– За что Ивановну убил, Жора?! Не ходи в поселок! Не ходи туда! Прячься! На тебя розыск объявлен. Весь поселок в твоих фотографиях! Только подойдешь к поселку – тебя и схватят! Прячься! Что ж Ивановна тебе сделала?! Денег не дала? – Она опять начала пританцовывать и петь:
Жадина-говядина, сбоку перекладина! Жадина-говядина, сбоку перекладина… А мальчонку зачем украл, изверг?! – перешла она опять на прозу. – Прячься! Страшная старуха-терминатор сейчас ходит по лесу, про мальчика у всех спрашивает – ищет! Злющая! Она тебе в глотку вцепится, в бараний рог скрутит, глаз на жопу натянет! Лучше брось мальчонку сразу, беги, спасайся! Деньги губят людей! Лопухи собирай, лопухи спасают!
Лицо дяди Жоры мгновенно потемнело, жилы на лбу взбухли, рот стал странно кривиться – будто сейчас заплачет. Коля смотрел на него с ужасом.
– Не убивал я Ивановну! Не я это! Не я! Дура старая!!! – неожиданно дядя Жора закричал с таким же надрывом, как эта Валя в лопухах. И лицо при крике стало еще более красным, слезы выступили, кулаки сжались. – Не я это! Не убивал я!
Коля испугался, что он сейчас на эту Валю накинется. А она ничего – наоборот, успокоилась. Стоит себе посреди тропки, лопушиный букет нюхает, что в руке держит. Только приплясывать перестала. И дядя Жора успокоился, забормотал тише, обреченно как-то, заикаясь даже:
– Разве объяснишь тут… Всем и так ясно. Я убийца, я, значит, и виноват – они все знают!.. Иди, Валя, иди своей дорогой. От греха подальше! Вон лопухов-то сколько в той стороне – иди в тот лес, собирай.
– Там, говоришь, лопухи? – она посмотрела, куда он указывал. – Ну, пойду, поищу – может, и правду сказал.
Тетка в лопухах пошла в указанном направлении, а дядя Жора стоял, задумался. После встречи с Валей он сильно погрустнел, Колю как не видел, смотрел сквозь него с отчаянием и что-то бормотал.
– Они заранее все знают, всегда так, – он бормотал быстро, несвязно, ни к кому не обращаясь. – Уже, видишь, назначили меня в виновные. И фотографии развесили! Это у них быстро: вот фас, а вот профиль! Сразу все поняли – молодцы! Мне и слова не дадут сказать, если в розыск объявили, – знают уже, что я убил. Не поверят мне! Что же делать, что делать? Спасать нужно! Нельзя не спасать! Все пожгут. Все уничтожат! Не останется ничего… Красоту такую… И память, память… – он бормотал, схватившись руками за голову, мучительно. Потом посмотрел на Колю, руки опустил, лицо его стало спокойнее, почти нормальным. Он будто задумался. – А что ж с тобой-то делать теперь? Одного тебя отправить – опять заблудишься. Лучше возьму я тебя с собой в Боровики, передам Кузьмичу.
Коля молчал. Что за старуха-терминатор его ищет? Терминатора он видел в кино – это круто… Значит, и старуха терминатором может быть? Ему стало интересно – вот бы встретить терминатора. Только очень жалко дядю Жору. И плохо, что не сейчас он домой попадет. Может, пойти самому? Вон же тропинка… Но он повернулся и пошел за дядей Жорой: его сейчас даже жальче было, чем себя. «Что это за Ивановна, которую убили? И какое дело у дяди Жоры в Боровиках? О какой такой красоте он говорит? Что за память?» – думал мальчик.
Глава 21. Луной был полон сад…
Через неделю Николай Михайлович опять отправился к Петровским. И еще через неделю. И еще. Почти всегда он заставал у них Плескачевского, бывали изредка Пыльцов с женой. Марья Тимофеевна и Плескачевский музицировали. Пржевальский с Пыльцовым музыке не учились, поэтому не принимали участия. Жена Пыльцова, Александра Ивановна, играла на фортепьяно, могла и спеть. Но Пржевальский застал ее в Петровском раза два, не более. Сам же он стал ходить сюда часто, и не только по средам.
