Помоги проекту - поделись книгой:
Сибирский военный округ.
Красноармеец 21-й дивизии пишет домой: «Еще раз прошу вас налога не платить. Укажите, что ваш сын служит в Красной армии. Пусть тебя (брата) садят в тюрьму, но налога не давай. Дай мне только приехать, всех ваших партийных перебью за то, что дерут с нас шкуру. Я решусь на все. Пусть умру в тюрьме, но счастья мало будет всем комячейкам, которые сейчас занимаются живодерством».
Западный военный округ.
Красноармеец 2-й дивизии, вернувшийся из отпуска, рассказывал, что «крестьян обирают вовсю и при нем у одной вдовы отобрали последнюю корову. Мы здесь живем, как на даче, а что творится с крестьянами — один ужас».
Красноармеец полковой школы той же 2-й дивизии заявил военкому: «Вы мне говорите, что делается во Франции и Англии. Мне это неинтересно. У моей матери взяли тридцать рублей налога. Ей пришлось продать последнюю корову, чтобы заплатить».
Московский военный округ.
Красноармеец 17-й дивизии говорил товарищам: «Мы, товарищи, молчим. Нас дома грабят беспощадно, дерут продналог. Давайте сорганизуемся и отберем у них этот налог, по£а есть винтовки в руках».
Несколько красноармейцев 6-й дивизии заявили, что «в случае войны они первые перейдут к белым».
В армии распространилось враждебное отношение к политрукам, которых сравнивают с попами: «При царе нас опутывали законом Божьим в школах. Сейчас стали опутывать политруки, которые рисуют нам картины, что везде хорошо; а придешь домой — жрать нечего».
У многих возникало стремление вырваться из армии. Отмечались многочисленные случаи членовредительства. В Уральском военном округе красноармейцы вливали себе в уши бензин. Когда это приобрело массовый характер, врачи поняли, что происходит. В воинские части поступало множество телеграмм с извещениями о смерти отца — как повод для получения отпуска.
Политическое руководство страны регулярно получало обзоры писем, которые крестьяне отправляли своим сыновьям в армию. Последовало усиление почтовой цензуры с тем, чтобы не всякое письмо попадало адресату.
16 июня 1928 года Реввоенсовет СССР принял решение об «изъятии из армии социально чуждых элементов».
На ноябрьском (1928 года) пленуме ЦК начальник политуправления Красной армии Андрей Бубнов говорил о напоре на армию «кулацкой мелкобуржуазной стихии». Имелось в виду недоумение красноармейцев, вчерашних крестьян, по поводу насильственной коллективизации, раскулачивания и лишения «кулаков» гражданских прав, в том числе права голосовать.
Бубнов с возмущением процитировал одно из выступлений на гарнизонном партийном собрании в Самаре.
— Нам нужно, — говорил неназванный командир-коммунист, — чтобы у нас не было бедняков, чтобы все стали богатыми. Пусть бедняк становится середняком, а середняк дойдет до кулацкого уровня. Неправда, что мы будем лишать права голоса. Ничего подобного, лишать права голоса мы не будем. Обогащайтесь, товарищи!
Когда Бубнов зачитывал на пленуме это выступление, в зале, как фиксирует стенограмма, раздался смех. Мысль о том, что всех крестьян нужно сделать богатыми, у руководителей партии одобрения не находила.
Настроения в армии весьма беспокоили руководителей страны. Председатель ОГПУ Вячеслав Рудольфович Менжинский 15 января 1928 года запретил местным органам госбезопасности «опубликовывать какие бы то ни было материалы из работы органов ОГПУ, особенно о массовых операциях в связи с хлебозаготовками».
Но информация о раскулачивании все равно распространялась по стране. Могла ли власть положиться на армию, которую приходилось использовать для подавления крестьянских выступлений в разных частях страны?
В марте 1929 года вспыхнуло вооруженное восстание в Аджаристане. Поводом стала кампания борьбы с исламом, когда пытались искоренить давние обычаи и традиции.
Восставшие арестовали руководство республики.
8 марта 1929 года в ОГПУ Москве было получено секретное сообщение:
«Седьмого марта в Аджаристане в Хулинском уезде вдоль бассейна реки Чвана в ряде селений возникло волнение среди аджарий-цев под предлогом протеста против закрытия медресе, снятия чадры.
Телеграфная и телефонная связь с местом события прервана. Выехавшие в район волнения ПредСНК Аджарии Гогоберидзе и ПредЦИК Сурманидзе вместе с группой ответственных работников и чекистов попали в руки бандитов. Положение становится серьезным».
Восстание подавлялось вооруженной силой.
12 марта в Москву пришла следующая телеграмма:
«В результате столкновения с повстанцами близ Цхморши, Хичаури, Чвани, Рикеты, а также в районе заставы Хулинской комендатуры с нашей стороны убито пятеро, раненых девять. Противник имеет примерно такие же потери».
Там развернулись настоящие боевые действия с привлечением регулярной армии.
22 марта: «Заккрайком ВКП(б) принял решение для ликвидации повстанческого движения в Хулинском уезде использовать войска в размере двух батальонов в Батуме, одной роты в Ахалцыхском...»
25 марта: «Наши потери за 24 марта — двое раненых. Потери противника по неполным данным: убито шестеро, раненых двое, пленных двадцать девять».
25 марта политбюро приняло решение:
«а) Предложить Заккрайкому ликвидировать в Аджаристане контрреволюционное восстание всеми доступными мерами.
б) Обязать Орахелашвили (первый секретарь Закавказского краевого комитета партии. —
в) Предложить ЦК Азербайджана воздержаться от проведения декрета о снятии чадры.
г) Признать абсолютно недопустимыми какие бы то ни было меры насилия и административного нажима в отношении борьбы с религиозными предрассудками масс».
В ходе военной операции два десятка человек были убиты, более двухсот крестьян перешли в соседнюю Турцию, остальные разбежались. Причем все тщательно скрывалось. Даже главе правительства Алексею Ивановичу Рыкову о восстании в Аджаристане стало известно с большим опозданием.
На объединенном пленуме ЦК и ЦКК в апреле 1929 года Рыков говорил с возмущением:
— Ни я, ни другие члены политбюро, кроме товарищей Ворошилова и Сталина, не были об этом уведомлены. Откуда-то многие узнали о факте восстания в Аджарии и стали обращаться ко мне с вопросами о том, правда ли, что председатель Совнаркома и председатель ЦИКа Аджарии попали в руки восставших. Я им отвечал: «Вы с ума сошли, это ложь!»
Когда выяснилось, что Рыкову просто ничего не сообщали, он потребовал от ОГПУ справку о том, почему от него скрыли факт аджаристанского восстания.
Заместитель председателя ОГПУ Генрих Григорьевич Ягода немедля написал короткую записку:
«
Сообщение об аджарских волнениях было мной послано по парт-линии в Секретариат ЦК ВКП(б) и Наркомвоену тт. Ворошилову и Уншлихту. Несвоевременная посылка указанного сообщения вам является оплошностью с моей стороны».
Ягода действовал не по собственной инициативе. Он знал, как Сталин относится к главе правительства.
Генсек рассматривал Алексея Рыкова, разумного человека и умелого администратора, как своего соперника. Понимал, что Рыков, русский, крестьянский сын, выигрышно смотрится на фоне говорящего с сильным акцентом грузина. Хотя первоначально они ладили. Хрущев вспоминал, как на XV партийном съезде в декабре 1927 года делегация металлистов Сталинграда передала в президиум съезда стальную метлу.
Председательствовал на заседании Рыков. Он взял метлу и сказал:
— Я передаю эту метлу товарищу Сталину, пусть он выметает ею наших врагов.
Алексей Иванович широко улыбался. Зал смеялся и аплодировал.
Рыков призывал к разумной экономической политике. Он был противником ограбления крестьян, проходившего под лозунгом сплошной коллективизации и раскулачивания. В неприятии сталинской политики в деревне Рыков выступал вместе с двумя другими членами политбюро — главным редактором «Правды» и руководителем исполкома Коминтерна Николаем Ивановичем Бухариным и лидером профсоюзов Михаилом Павловичем Томским.
Сталин пытался приуменьшить значение народных выступлений. Выступая на пленуме, он пренебрежительно говорил:
— Группа товарища Бухарина пытается теперь использовать в своих фракционных целях такую ничтожную мелочь, как так называемое восстание в Аджаристане. В самом деле, что представляет собою так называемое восстание в Аджаристане в сравнении с такими восстаниями, как Кронштадтское восстание, восстание в Грузии четыре года назад или восстание в Якутии года два назад? Я думаю, что в сравнении с этими восстаниями так называемое восстание в Аджаристане не представляет даже капли в море...
О чем говорил Сталин?
В августе 1924 года был крестьянский мятеж в Западной Грузии, Гурии и Мингрелии, — это была вспышка возмущения, порожденная закрытием церквей и диктаторским поведением советской власти на территории республики. Восстание подавили с помощью армии.
В июне 1928 года вспыхнуло восстание в Кабарде — как ответ на хлебозаготовки, которые привели к исчезновению хлеба в магазинах, и антирелигиозную кампанию, сопровождавшуюся закрытием мечетей. Люди не верили власти и боялись ее. Когда в аулах стали создавать ясли для малышей, распространились панические слухи, что детей отберут и отправят в Китай в качестве «компенсации за убитых в 1919 году в Малой Кабарде китайцев»...
Мятеж начался в селении Кизбурун Баксанского округа, где от жителей потребовали сдать дополнительно четыре тысячи пудов хлеба. Восстали самые бедные крестьяне, считавшиеся опорой советской власти.
Мятежники, захватив Баксанский окружной исполком и казармы местной воинской части, обзавелись оружием. Штурмовали Баксанскую крепость, где находились сотрудники отдела ОГПУ. В перестрелке погибли несколько человек. 15—16 июня с помощью армейских частей восстание подавили, сто шестьдесят человек арестовали.
Но все это были разрозненные, не связанные между собой мятежи. А с началом коллективизации восстания в стране вспыхивали одно за другим, что немедленно отразилось на положении в армии.
Андрей Андреевич Андреев, первый секретарь Северо-Кавказского крайкома, на объединенном пленуме ЦК и ЦКК в апреле 1929 года признавался:
— Если мы пошли в январе прошлого года на систему чрезвычайных мер, то мы пошли на это не от хорошей жизни, а оттого, что жрать нечего было, оттого, что надо было хлеб заготовить во что бы то ни стало...
На пленуме некоторые работники говорили, что, когда они знакомились с секретными материалами ОГПУ, то оказывалось, что по всей стране начались крестьянские волнения.
Правоверный Андреев недаром так нравился Сталину. Андреев решительно возразил «пессимистам»:
— Нельзя изучать политическое положение по сводкам ГПУ. ГПУ создано для того, чтобы искать и показывать самое плохое и неблагополучное в нашей стране, и, если мы будем строить свою политику только на основе сводок ГПУ, мы всегда будем в состоянии паники. Это совершенно ясно, всегда будут у нас волосы дыбом стоять...
Николай Иванович Бухарин с нескрываемым возмущением говорил о новой сталинской теории:
— Полное право гражданства в партии получила теперь пресловутая «теория» о том, что чем дальше к социализму, тем большим должно быть обострение классовой борьбы и тем больше на нас должно наваливаться трудностей и противоречий... При этой странной теории выходит, что чем дальше мы идем в деле продвижения к социализму, тем больше трудностей набирается, тем больше обостряется классовая борьба, и у самых ворот социализма мы, очевидно, должны или открыть гражданскую войну, или подохнуть с голоду и лечь костьми...
Николай Иванович не знал, насколько он близок к истине. Нескольким миллионам крестьян суждено было умереть от голода, а его самого ждал расстрел.
Считается, что в конце двадцатых Сталин просто выполнил троцкистскую программу изъятия хлеба в деревне. Но Троцкий при всем его радикализме предлагал действовать в рамках нэпа: изъять у кулаков примерно сто пятьдесят миллионов пудов хлеба «в порядке займа». Хлеб продать за границей, деньги потратить на закупку промышленного оборудования, чтобы провести индустриализацию, а займ честно погашать, вводя в строй новые предприятия.
Сталин же просто ограбил деревню: реквизировал хлеб, ничего не собираясь отдавать. Зерно отбирали у тех, у кого оно было, то есть у справных хозяев. Их назвали кулаками и, по существу, объявили вне закона. У так называемых кулаков забрали все имущество, им запретили снимать деньги со своих вкладов в сберегательных кассах. Потом их стали выселять из родных мест вместе с семьями.
Генерал армии Анатолий Иванович Грибков, крестьянский сын, вспоминал:
«Земли тогда наделяли много, по количеству душ. При нашей многодетной семье (двенадцать человек) получался большой надел. Поэтому в уборочную страду приходили нам помогать родственники по линии матери из соседнего села... Когда началось раскулачивание, кто-то донес, что отец имел батраков. Приехали из района в шинелях, с винтовками, забрали отца, основного кормильца, в районный центр, посадили в каталажку.
Какое неимоверное горе охватило нашу семью, плакали и рыдали от мала до велика и думали: что теперь будет?
Дней пять не было отца, потом его отпустили. Видимо, попался хороший человек, разобрался, что к чему. Попадись другой — быть нам на Соловках или в другом отдаленном месте. Если бы отца тогда не отпустили — была бы поломана судьба всей семьи».
Да уж, трудновато было бы сыну кулака стать генералом армии. Детей кулаков в рабоче-крестьянскую армию вообще не брали...
Имущество ограбленных кулаков уходило в доход государства, но часть распределяли среди односельчан: люди охотно брали то, что отняли у их соседей. Больше полутора миллионов крестьян и их родных были высланы в лагеря и трудовые поселения.
Эта картина запечатлена в поэме Александра Трифоновича Твардовского «Страна Муравия»:
Эти две строфы в первом издании поэмы выбросила цензура...
4 апреля 1932 года появилось постановление Совнаркома «Об использовании на работах оборонно-строительного назначения тылоополченцев, находящихся в спецпоселках». В нем говорилось: «Разъяснить, что спецпереселенцы призывного возраста не подлежат призыву в армию, в том числе и в части тылового назначения».
Многие кулаки убегали, не дожидаясь, пока их посадят. Тогда местные власти принимались за середняков и с тем же результатом: их хозяйства разрушались. Обнищание деревни привело к голоду. Уже после войны это признал и Сталин. На одном закрытом совещании он сказал:
— У нас голодало двадцать пять — тридцать миллионов человек...
На апрельском объединенном пленуме ЦК и ЦКК 1929 года кандидат в члены политбюро, член оргбюро и секретарь ЦК Николай Александрович Угланов говорил:
— В стране все городское население переведено на ограниченные нормы потребления продовольствия. В ряде потребляющих крестьянских районов голод. Перспективы на ближайший период времени не блестящие. Мы сейчас переживаем значительное продовольственное напряжение не только с хлебом, но и со всеми остальными сельскохозяйственными продуктами. У нас, несомненно, в ближайшие недели начнутся серьезные осложнения со снабжением рабочих мясом...
На этом пленуме Угланов перестал быть кандидатом в члены политбюро, членом оргбюро и секретарем. Еще год он оставался наркомом труда, потом его отправили в Астрахань начальником рыбтреста, исключили из партии, затем восстановили, а в 1937 году расстреляли.
На том же апрельском пленуме Бухарин, еще остававшийся членом политбюро, с возмущением говорил:
— Когда я товарища Микояна спрашивал относительно положения дел с продовольствием в Москве, он объяснял, что это «ничего», что это происходит оттого, что слишком много народ кушает...
Беспредельный цинизм Анастаса Ивановича Микояна никого на пленуме не задел. Напротив, набросились на Бухарина, который посмел заговорить на эту тему. Николая Ивановича постоянно прерывал насмешками Серго Орджоникидзе, в ту пору главный партийный инквизитор — председатель Центральной контрольной комиссии. Бухарин не выдержал:
— Почему ты мешаешь? Хохочешь и мешаешь?
Орджоникидзе радостно заулыбался, ища одобрения у товарищей по центральному комитету партии:
— Вот те и на, и смеяться запрещено. Этого закон не запрещает.
Бухарин не выдержал:
— Я знаю, что тебе и шоферов бить по морде никто не запрещает. Что ж тут, в самом деле, такого?..
Орджоникидзе обиженно замолчал.
Федор Яковлевич Угаров, член ЦК и председатель Ленинградского областного совета профсоюзов, говорил на пленуме столь же откровенно:
— Вы знаете, что положение трудно. Вы все знаете, что зарплата у нас в реальном исчислении падает. В Ленинграде мы часто сталкиваемся с этими настроениями, ибо положение Ленинградской области чрезвычайно тяжелое — есть голодные смерти. Вы же знаете.
Анастас Микоян, народный комиссар внутренней и внешней торговли, с привычным равнодушием заметил:
— Смерти вообще есть.
Глава правительства Алексей Иванович Рыков, выступая на встрече с активом Москвы, говорил о недоверии деревни к советской власти, что сказалось и на настроениях красноармейцев. Его сразу же стал опровергать новый начальник политуправления Красной армии Ян Борисович Гамарник. Он был первым секретарем ЦК компартии Белоруссии, пока Сталин не перевел его в Москву на смену Бубнову.
Гамарник заверил членов ЦК, что они могут положиться на армию, и атаковал тех, кто не верил в планы партии:
— Многие впадают в панику. Не зря товарищ Рыков впал в панику настолько, что на московском активе заявил, что не может поручиться за состояние нашей Красной армии.
В реальности ситуация была значительно сложнее.
Голодные люди не давали вывозить хлеб. Крестьяне восставали по всей стране. В 1929 году в стране было тысяча триста мятежей — по четыре мятежа каждый день. В январе 1930-го в волнениях участвовало сто двадцать пять тысяч крестьян. В феврале — двести двадцать тысяч. В марте — около восьмисот тысяч...
Поделиться книгой: