Иосиф Сталин, его маршалы и генералы

Разрозненные восстания крестьян едва не переросли в повстанческое движение по всей стране. Возник вопрос — можно ли использовать воинские части для подавления крестьянских в основном восстаний?

Сталин запретил прибегать к помощи Красной армии в борьбе с восставшими, поскольку армия сама была крестьянской, и он боялся, что вчерашние крестьяне повернут оружие против власти.

Ворошилов конечно же не хотел признавать, что в вооруженных силах не все благополучно, и на пленуме ЦК с обидой говорил:

— Товарищ Рыков на московском активе сослался на мою с,ним беседу и заявил, что вот Ворошилов, или, как они меня назвали дружески, Клим, будто бы сказал, что в настоящее время Красная армия за нас, но если дальше продолжатся те методы хлебозаготовок, которыми мы пользовались, то армия может повернуть против нас. Мы не расходимся во взглядах ни с Томским, ни с Бухариным, ни с Рыковым насчет того, что мы должны между собой откровенно говорить обо всем, о чем думаешь. Но мне кажется, что товарищ Рыков поступил неправильно, когда он частную беседу со мной вынес на трехтысячное собрание. Он поступил вдвойне неправильно потому, что он неточно передал мой разговор с ним. Когда он задал вопрос, что делается в армии (а он, как председатель Совнаркома, обязан интересоваться положением в РККА), я ответил, что сейчас, невзирая на то что мы переживаем в армии отражение затруднений, связанных с хлебозаготовками, армия крепка, боеспособна и является надежной опорой диктатуры пролетариата. Конечно, в армии есть в некоторых слоях недовольство, есть и единичные случаи кулацкой агитации, но они нами легко ликвидируются...

4 мая 1933 года Ягода переправил Сталину спецсообщение особого отдела о настроениях в Особой Краснознаменной Дальневосточной армии:

«С декабря прошлого года по март текущего года в армии наблюдалось нарастание и обострение отрицательных политнастроений... По своему характеру отрицательные политнастроения красноармейского состава представляют из себя в большинстве недовольство коллективизацией и продтоварными затруднениями и порождаются зачастую документами с сообщением из деревни о «голодовке в селах».

Под их влиянием отдельные красноармейцы высказывают нежелание служить и защищать СССР в случае войны».

«Сколько раз мы проваливали Сталина!»

Ворошилову не раз приходилось оправдываться. То ходили слухи, что он «метит в Бонапарты» и представляет угрозу для социализма. То, напротив, его принимались критиковать за то, что он поддерживает Бухарина и выступает против генеральной линии партии.

Ворошилов действительно дружил с Николаем Ивановичем, но против Сталина не шел и от своего друга Бухарина впоследствии отрекся. Хотя в двадцатых годах дискуссии на политбюро еще были делом обычным.

Ворошилов с гордостью говорил на пленуме:

— Я вам скажу — ни с кем я столько не ругался, ни с кем я столько раз не вступал в схватки, как со Сталиным! Можете меня прорабатывать как угодно, но я заявляю, что никогда не боялся ни Сталина, ни Рыкова, ни даже Ленина. Когда то или иное предложение Ленина мне казалось нецелесообразным, я всегда голосовал против него... Члены политбюро знают (пусть кто-нибудь это опровергнет), сколько раз мы проваливали Сталина по весьма крупным вопросам, пусть мне кто-нибудь скажет, что Сталин не подчинялся принятым решениям и не проводил их в жизнь...

Конфискация хлеба в деревне и сворачивание частной торговли привели к перебоям с продовольствием и в городах. Весной 1928 года по крупным городам прокатилась волна рабочих выступлений, громили магазины, избивали милицию. 15 мая 1928 года в Семипалатинске женщины ворвались в горисполком, требуя выдачи муки. Собралась пятитысячная толпа безработных, они требовали помощи. В апреле волнения начались в Ленинграде, в мае — в Москве.

Страдания людей не находили ни малейшего отклика у высшего руководства страны. Как и другие крупные партийные чиновники, нарком Ворошилов быстро оторвался от реальной жизни и преспокойно обрекал сограждан на тяжкие испытания.

Когда Рыков предлагал купить хлеб за границей (причем это можно было сделать по низкой цене), чтобы накормить голодающий народ, Ворошилов решительно запротестовал и высказался в пользу введения карточек, то есть рационирования продовольствия. На пленуме ЦК наркомвоенмор доказывал:

— Мы должны, конечно, повысить рацион, довести его до необходимой потребности, но тем не менее порядок распределения, который мы установили, нужно будет оставить и впредь.

Кто-то в зале поддержал наркома:

— Правильно!

— Почему нападают на карточки, — удивлялся Ворошилов, — откуда видно, что это плохое мероприятие?

Голос в зале:

— Ничего плохого в карточках нет!

Принципиальное решение ввести карточную систему было принято на заседании политбюро 6 декабря 1928 года под предлогом борьбы против закупок хлеба на корм скоту и для «сокращения расхода хлеба для непролетарского населения».

Прежде всего карточки появились в Москве и Ленинграде, где стояли длинные очереди.

7 марта 1929 года политбюро решило:

«а) Утвердить постановление Совнаркома РСФСР о введении с 15 марта с. г. заборных книжек с ограничением норм выдачи в Москве для рабочих — 800 гр., для членов их семей и служащих — 400 гр.

б) Разрешить Московскому Совету провести эти нормы без опубликования, а путем твердой директивы торгующим органам о продаже хлеба по заборным книжкам».

С 17 марта в столице вместо свободной продажи хлеба начали отпускать хлеб по заборным книжкам, один талон на день. Разрешалось воспользоваться талоном и следующего дня, сразу взять двухдневную пайку.

Ограбление деревни и трудности с хлебом в городах — все это отражалось на моральном состоянии Красной армии. Тогда вместо боевой учебы сделали упор на политзанятия. Из десяти часов рабочего времени красноармейца почти половину составляли политзанятия. Красноармейцы видели, что между рассказами политруков и реальной картиной жизни в стране мало общего. Они усваивали этот урок: нужно врать и приспосабливаться и нельзя говорить то, что думаешь.

Казарменные нравы стали жестокими и грубыми. Командиры нещадно материли подчиненных, а могли и ударить.

«Новая армия Советской России двадцатых годов во многом являла собой микромодель вульгарного коммунизма, — пишет историк Александр Рожков (см. журнал «Родина», апрель 2001 года). — Она штамповала готовые для такой системы кадры, привыкшие к беспрекословному подчинению, изощренной грубости, неприятию инакомыслия».

Армия спасала крестьянского парня от голода, но, по словам Александра Рожкова, учила его «конформизму и лицемерию, терпению и угодничеству, доносительству и демагогии, власти силы и силе власти».

Политуправление Красной армии в 1928 году познакомило партийное руководство страны с мнением одного из командиров Красной армии, который, пройдя стажировку в Германии, составил отчет об увиденном (сохранена стилистика автора):

«По нашим наблюдениям, дисциплина в рейхсвере очень высока, и служебная исполнительность, поведение вне службы буквально безупречны.

Культурный уровень офицера, унтер-офицера и солдата в сравнении с нашими условиями, на мой взгляд, очень высоки. На занятиях, упражнениях грубый повышенный окрик начальника почти не приходится слышать. Подготовка унтер-офицеров так высока, что они на себе выносят все тяжести повседневной службы и работы. Солдаты на зимних классных занятиях во многих частях изучают высшую математику...»

Немецкий фельдфебель и унтер-офицер всегда славился своей свирепостью и сквернословием. Что же, в таком случае, творилось в казармах Красной армии, если немецкая армия, поведение унтеров показались нашим командирам образцом высокой культуры?

Ухудшившееся экономическое положение ударило и по тем, кто считался опорой советской власти, — по старым большевикам, участникам Октябрьской революции и Гражданской войны.

Известный в те годы писатель Артем Веселый (Николай Иванович Кочкуров) в майском номере журнала «Молодая гвардия» за 1929 год опубликовал рассказ «Босая правда», написанный в форме письма бывших красных партизан своему командиру. Они жаловались на то, что прошлые заслуги ничего не значат, а жизнь настала тяжелая и горестная.

Прочитав рассказ, Ворошилов и Сталин возмутились.

Секретариат ЦК 8 мая 1929 года откликнулся на публикацию специальным постановлением:

«Объявить строгий выговор редакции «Молодой гвардии» за помещение в № 5 «Молодой гвардии» «полурассказа» Артема Веселого «Босая правда», представляющего однобокое, тенденциозное и в основном карикатурное изображение советской действительности, объективно выгодное лишь нашим классовым врагам».

Секретариат распорядился «пересмотреть состав редакции «Молодой гвардии» в направлении, гарантирующем партию и комсомол от таких нежелательных случаев».

Постановление секретариата собственноручно написал Сталин, в архиве сохранился исписанный его карандашом листок.

Номер журнала был конфискован ОГПУ.

На постановление откликнулся комсомольский поэт Иосиф Уткин, стихотворение которого с осуждением Артема Веселого заканчивалось весьма угрожающе:

Так вот: Если, требуя Долг с Октября, Ты требуешь графских прав — Мы вскинем винты И шлепнем тебя, Рабоче-крестьянский граф.

Стихотворение оказалось пророческим. Артем Веселый осенью 1937 года был арестован и расстрелян. Рассказ 1929 года поставили ему в вину как «контрреволюционную вылазку». Но Уткин, столь грозный в своей поэзии, к этому не был причастен. На него самого в НКВД подготовили дело, обвинив в троцкизме, — он был женат на дочери Христиана Георгиевича Раковского, видного партийного работника, уничтоженного,из-за близости к Троцкому. Но поэта не арестовали, и Иосиф Уткин погиб на фронте в 1944 году...

Однако участники Гражданской войны действительно бедствовали. Летом того же 1929 года президиум Центральной контрольной комиссии и коллегия Наркомата рабоче-крестьянской инспекции приняли постановление о жестком контроле за тем, чтобы бывшие красные партизаны и красноармейцы могли пользоваться положенными им льготами.

В 1930 году ЦИК и Совнарком приняли новое постановление на сей счет. При местных Советах создавались комиссии, которые рассматривали заявления участников революции и Гражданской войны и выдавали им номерные удостоверения:

«Предъявителю сего действительно присвоено звание бывшего красногвардейца (красного партизана) на основании постановления комиссии от... протокол №... вследствие чего он и его семья пользуются льготами, предусмотренными постановлением ЦИК и СНК...»

В 1929 году Эмма Григорьевна Герштейн, писатель и историк литературы, отдыхала в доме отдыха на озере Сенеж. Молодой человек, комсомолец, рассказывал о нервозности, присущей его боевым товарищам:

«У одного дрожат руки, другой не может спать, если в щелочку пробивается свет, третий не выносит резких звуков... Все это — результат Гражданской войны, а может быть, и работы где-нибудь в разведке или просто в ЧК.

Между прочим, у этих комсомольцев, сколько я их ни встречала, была одна и та же излюбленная тема: воспоминания о первой жене-комсомолке, почему-то бросившей их. Покинутые мужья грустили. Вероятно, они оплакивали не своих ушедших подруг, а половодье первых лет революции.

Мне рассказывал бывший политрук пограничных войск. Служил он где-то на южной границе. Он говорил, что красноармейцы никак не могут войти в берега мирной жизни. К вечеру закружится кто-нибудь на месте, приставит револьвер к виску и кричит:

— Хочешь, удохну?

И притом безо всякой видимой причины».

«Внутриармейская оппозиция»

Многие командиры давно ставили вопрос о том, что пора отказаться от института военных комиссаров и ввести единоначалие. Двойное подчинение в воинском механизме невозможно.

Политработники сопротивлялись, не желая терять свой высокий статус. Они ссылались на падение дисциплины в войсках, рост служебных проступков и доказывали, что роль политических работников в армии должна возрастать.

2 марта 1925 года было принято постановление секретариата ЦК, которое опубликовали в форме письма «Об единоначалии в Красной армии».

ЦК остановился на компромиссном варианте: наиболее подготовленные командиры — члены партии — становились единоначальниками, то есть брали на себя еще и обязанности комиссара. Комиссар же осуществлял политическое руководство и отвечал за морально-политическое состояние части. Но лишался права контроля над командиром.

12 мая 1927 года политбюро приняло постановление «О политруководстве в Красной армии». Оно требовало ускорить введение единоначалия. Вместо комиссаров появились помощники командира по политической части.

Многие политработники продолжали ощущать себя полноправными комиссарами, не желали подчиняться командирам, поэтому встретили этот документ в штыки. Возникли серьезные трения между командным составом и политработниками. Политуправление упрекало командиров за то, что они «не сумели достаточно правильно построить свои взаимоотношения с партполитаппаратом и помполитами, зачастую обходя их в руководстве частью, недооценивая значения и роли политаппарата».

Масла в огонь подлили чекисты, сообщая о том, что введение единоначалия беспартийные толкуют однозначно: «Партия сдает позиции в армии». А старые офицеры радуются, поскольку считают политсостав лишним в армии.

«Комсостав из бывшего офицерства стремится постановление ЦК РКП (б) об единоначалии реализовать как можно скорее и в самых широких размахах, — говорилось в секретном «Обзоре политико-экономического состояния СССР», составленном ОГПУ. — На этой почве усиливается игнорирование политработников и фиксируются случаи открытого выступления за аполитичность армии. Комсостав стремится вызвать антагонизм и подчеркнуть неправильность линии поведения политработников, их абсолютную некомпетентность в специальных вопросах и старается изолировать себя от их влияния...

Вообще постановление ЦК РКП(б) о единоначалии комсоставом расценивается не как средство для совершенствования структуры армии, но как средство для избавления от политического надзора».

Возникла так называемая «внутриармейская оппозиция», объединившая противников единоначалия. Центром оппозиции стала Военно-политическая академия имени Н.Г. Толмачева, находившаяся тогда в Ленинграде.

Забытый ныне Николай Гурьевич Толмачев был героем Гражданской войны. Он окончил реальное училище в Ростове-на-Дону, поступил в Петербургский политехнический институт. В 1913 году присоединился к большевикам. После Февральской революции уехал на Урал. Благодаря его агитации весь пермский гарнизон перешел на сторону большевиков.

Толмачев был комиссаром отряда, сражавшегося против Александра Ильича Дутова. Полковник царской армии Дутов был в 1917 году избран атаманом оренбургского казачества и членом Учредительного собрания. Адмирал Александр Васильевич Колчак, назвавший себя Верховным правителем России, пожаловал Дутову генерал-лейтенантские погоны и поставил во главе Оренбургской армии. Дутов предпочитал называть себя «походным атаманом всех казачьих войск».

Во время борьбы с поднявшими мятеж против советской власти чехословацкими военнопленными Толмачева назначили помощником командующего Сибирско-Уральским фронтом. Штаб фронта находился в Екатеринбурге, и в этом городе одна из улиц до сих пор носит его имя. После VIII партийного съезда (март 1919 года) Толмачева оставили в Петрограде заведовать агитационным и культурно-просветительным отделом в окружном военном комиссариате.

Во время наступления на Петроград Северо-Западной армии генерала от инфантерии Николая Николаевича Юденича в мае 1919 года Николай Толмачев отправился на фронт организовывать оборону лужского участка. Он возглавил батальон, оборонявший стратегически важный пункт Красные Горы. Батальон окружили. Не желая попасть в плен, Толмачев покончил с собой. Ему было всего двадцать четыре года.

Николая Гурьевича похоронили на Марсовом поле в Санкт-Петербурге рядом с такими известными в революционные годы людьми, как застреленный студентом-эсером председатель Петроградской ЧК Моисей Соломонович Урицкий и убитый во время Ярославского мятежа председатель губернского исполкома Семен Михайлович Нахимсон.

На базе созданных Толмачевым курсов политработников открыли Красноармейский учительский институт, а в 1925 году институт преобразовали в Военно-политическую академию, которой присвоили его имя. Академия первоначально разместилась в здании бывшего Военного министерства на Адмиралтейском проспекте, потом ее перевели в более скромное помещение.

В декабре 1927 года слушатели и преподаватели Военно-политической академии имени Н.Г. Толмачева обратились в политуправление Красной армии с развернутым письмом, в котором поставили вопрос о разграничении полномочий командного и политического состава вооруженных сил.

Ответа они не получили.

15 марта 1928 года партийное собрание Военно-политической академии приняло резолюцию, в которой говорилось о падении активности партийных организаций и политических органов в войсках, умалении роли партийных органов. По мнению толмачевцев, введение единоначалия вело к отрыву командных кадров от рядовых красноармейцев и насаждению нравов старой армии — фельдфебельщины и муштры в подготовке красноармейцев.

Секретарь парторганизации академии говорил:

— Практика введения единоначалия показывает, что оно внедряется наспех. Ты командир, ты коммунист, ну и будь единоначальником! Не посмотрят на то, достоин ли он занять такую ответственную должность, как должность руководителя политической жизни части, а механически соединяют в лице командира-коммуниста и политработника, даже когда он не приспособлен к такой работе.

То же самое говорилось на Московской гарнизонно-губернской конференции военных ячеек, совещании гарнизонного актива в Харькове, совещании комиссаров и секретарей партийных организаций военно-учебных заведений и соединений ленинградского гарнизона.

23 мая большое совещание руководящего политсостава прошло в Белорусском военном округе. Белорусская резолюция в значительной степени повторяла толмачевскую.

И главное — всеармейское совещание секретарей партийных ячеек поддержало толмачевцев.

Ворошилову о настроениях среди политработников доложили чекисты — особый отдел ОГПУ. Нарком счел это выражение недовольства со стороны политработников недопустимым.

В Ленинград отправился начальник политуправления Красной армии Бубнов. Он выступал перед слушателями Военно-политической академии, внушал им, что нельзя противопоставлять командный состав политическому. Резолюцию партсобрания академии запретили распространять в войсках.

Ворошилова же больше задела белорусская резолюция, потому что она ставила вопрос о компетентности военного руководства и сигнализировала о насаждении очковтирательства и фельдфебельщины в войсках. Это нарком воспринял как личный выпад. Он вызвал к себе руководителей политорганов Белорусского военного округа и разговаривал с ними жестко:

— Вы бросаете неслыханные обвинения руководству Красной армии. Вы хотите сказать, что вами руководят люди, которых нужно сажать... Либо вы увлекаетесь, либо положение в армии катастрофическое.

Второе предположение Ворошилов решительно отвергал. Он потребовал наказать политработников, осмелившихся критиковать наркомат.

18 июня 1928 года майская резолюция совещания политического состава Белорусского военного округа была отменена.

Через неделю Ворошилов провел расширенное двухдневное заседание Реввоенсовета СССР, на котором толмачевцы и политработники Белорусского военного округа были осуждены. В данном случае наркома безоговорочно поддержали такие крупные военачальники, как Иероним Петрович Уборевич и Михаил Николаевич Тухачевский. Они оба недолюбливали политработников, считали, что политаппарат надо ограничить в правах.

Некоторые руководящие политработники лишились своих должностей, несколько человек уволили из армии.

Но в вооруженных силах с этим не все согласились. Крамольные резолюции нелегально распространялись среди руководящего состава политработников и встречали тайное одобрение. Армейское руководство знало об этих настроениях.

И сентября 1928 года начальник политуправления РККА Андрей Сергеевич Бубнов докладывал Ворошилову:

«Внутриармейская оппозиция в первом своем туре разбита. За душой у них ничего нет, кроме неудовольствий, довольно-таки нечленораздельных придирок и т. д. Платформа их — пустышка, орех со свистом, и больше ничего.

Питается внутриармейская оппозиция прежде всего теми неудовольствиями, которые накопились в политсоставе за «единоначальное» время. Примазываются и прикладывают к этому делу руку и такие персонажи, которые по случайности не оказались в троцкистской оппозиции (я в этом убежден)...

Нынешнее положение — все эти шушуканья, группировочки, переписочки, болтология, умалчивания и кривотолки, — совершенно нетерпимы, надоели до чертиков, и к началу будущего года надо все сие прекратить, дабы зимой заниматься делом, а не этим дерьмом...

«Мероприятия» я предлагаю следующие:

1) малейшие попытки подпольной работы (шушуканья по «лесочкам», петиционные кампании) карать без всякого снисхождения (при одобрении и поддержке ЦК, и чтобы об этом знали). Виновных взгреть, а по армии (спец, извещением) объявить.

2) Ряд людей, «бузотерски» настроенных, предупредить «басом», а ряд уже явно оголтелых передать в распоряжение ЦК...»

Ситуация в округах была разной. Киевский военный округ решительно выступил против оппозиции. Московский округ тоже. Ленинградский округ, куда входила и Военно-политическая академия имени Н.Г. Толмачева, колебался. Политуправлению не удавалось расколоть возмутителей спокойствия — толмачевцев, выделить среди слушателей академии «здоровое ядро».

Совещание в Среднеазиатском военном округе переросло в настоящую схватку. Там нашлись работники, которые не побоялись выступить против Реввоенсовета, а по существу — против ЦК партии.