Поэтический язык Марины Цветаевой

Противоположные значения, определяющие положительную или отрицательную характеристику человека и его действий, возникли, по-видимому, из первоначально неопределенного значения корня -лих-, выражавшего представление об отклонении от нормального количества и тесно связанного с понятиями «чрезмерности, излишества» и «ущербности, недостаточности» (Смирнова 1975: 104). Существенно, что «чрезвычайно важная роль в осмыслении качественных слов, подобных слову “лихой”, принадлежит внеязыковой ситуации; оценка качеств субъекта происходит в зависимости от сферы и характера его деятельности, а также от морально-этических представлений той социально-языковой группы, которая эту деятельность оценивает» (там же: 108).

Для Марины Цветаевой, поэта «безмерности», внутренняя семантическая противоречивость этого слова, несомненно, была принципиально важна, и в цитированном стихотворении оно не только сохраняет, но и актуализирует свою энантиосемичность. Герой стихотворения, воображаемый родоначальник творческого и бунтарского духа поэта, полон противоречий: он скрипач, не играющий на скрипке, вор, соблазнитель, лодырь, трус, разбойник, плохой товарищ, ласковый любовник, мечтатель, романтик и авантюрист. Слово лихой, имеющее ассоциативные семантические связи со всеми этими характеристиками и помещенное в позицию поэтического переноса, входит в ритмическое единство строки Плохой товарищ он был, – лихой и в синтаксическое единство синтагмы лихой / И ласковый был любовник. В первом случае слово лихой раскрывает смысл сочетания плохой товарищ, а во втором выступает как синтаксически и семантически однородный член со словом ласковый.

Цветаева внимательна не только к очевидной энантиосемии, но и к потенциальной, проявляющейся в столкновении противоположных значений слова, полученных им в различных языковых сочетаниях. Так, в сатирической поэме-сказке «Крысолов» обыгрывается слово первый в значении ‘превосходящий всех других себе подобных’ и в значении ‘любой, какой угодно’.

В сцене отказа городских властей выдать дочь бургомистра замуж за музыканта, освободившего город от крыс, два этих значения резко противопоставлены:

Ратсгерры белымПолнятся гневом:– Первую в целомГороде – деву?Первому? – браво!Встречному? – ново!– За крысодава?– За крысолова?(П.: 259).

Противопоставление подчеркивается положением слов первую и первому на словесной и интонационной дистанции от определяемых существительных, т. е. разрывом фразеологических связей слова в каждом из значений. Тем самым Цветаева обнажает внутреннюю противоречивость самого определения.

Окказиональную энантиосемию можно видеть в таком столкновении двух значений многозначного слова, когда эти значения, не противоположные в языке, в поэтической строке становятся в положение резко антонимичное по какому-либо важному для автора признаку. Так, противопоставление внутреннего мира души внешнему миру рассудка определяет энантиосемичность слов прозрение и прозреть, потенциально заложенную еще в библейской символике и восходящую к древнейшим языческим представлениям о сакральной слепоте как о духовном зрении в противопоставление телесному:

У лунатика и генияНет друзей.В час последнего прозренияНе прозрей(II: 203).

Принципиально важны факты порождения художественной образности произведения языковой полисемией. Так, основой образной системы стихотворения «Март» из цикла «Стихи к Чехии» стало совмещение двух значений слова карта (1) ‘географическая карта’, 2) ‘игральная карта’). Цикл «Стихи к Чехии», написанный в дни фашистской оккупации Чехословакии, в 1938–1939 годах, имеет двух основных адресатов: Чехию и Германию. Этимологизируя название Германии, Цветаева связывает его с именем Германна, карточного игрока из повести А. С. Пушкина «Пиковая дама». Это имя становится у Цветаевой символом азарта и безумия:

Пред горестью безмерноюСей маленькой страны –Что чувствуете, Германы:Германии сыны??О мания! О мумияВеличия!Сгоришь,Германия!Безумие,БезумиеТворишь!(II: 357–358).

В стихотворении «Март» атлас географических карт представлен колодой карт игральных:

Атлас – что колода карт:В лоск перетасован!Поздравляет – каждый март:– С краем, с паем с новым!(II: 358).

Тема игральных карт, развивающая тему безумия (игрока Германна), представлена в конкретной образности стихотворения со всей его терминологией и фразеологией карточной игры: колода карт, перетасован, карточный игрок, стол игорный, полны руки козырей, королей, валетов, в свои козыри игра. При этом карточная терминология получает в контексте и переносное значение: политика представлена карточной игрой, а карточные картинки становятся знаками обезличенности политических деятелей – безголовых королей, продувных валетов; карты уподоблены игрокам, а игроки – картам, воля действующих лиц уничтожена азартом, азарт переходит в жадность:

– Мне и кости, мне и жир!Так играют – тигры!(II: 358).

Тема географических карт ведет за собой тему географического пространства в контексте мировой истории. Исторический взгляд Цветаевой, видящей неизбежное для завоевателей возмездие, направлен и в прошлое (Будет помнить целый мир / Мартовские игры, Вспомни, вспомни, вспомни, вождь, / – Мартовские Иды; Чтоб Градчанская гора – / Да скалой Тарпейской!), и в будущее (Прага – что! И Вена – что! / На Москву – отважься!).

На примере этого стихотворения отчетливо видно, что при активизации полисемии в художественном тексте «семантическая структура слова оказывается не просто суммой взаимосуществующих значений – отдельные ЛСВ (лексико-семантические варианты. – Л. 3.) образуют внутри слова структуру, изоморфную семантической структуре текста» (Золян 1981: 519). Действительно, из всех значений многозначного слова карта в стихотворении использованы только два, но их взаимосвязь в образной системе стихотворения (взаимосвязь, принципиально отличающаяся от семантической связи в общенародном языке) обусловила и активизацию многозначности слов король, козыри, валет, пай, игра. Активизация многозначности или, по крайней мере, возможности переносного употребления этих слов осуществляется в направлении, заданном полисемией исходного слова карта.

б) Совмещение архаического и современного значений.

Относящаяся к пассивному словарному запасу языка архаическая лексика в большинстве случаев является стилистически маркированной. Нередко она переходит в разряд традиционно-поэтической или, пройдя стадию торжественно-патетического употребления, становится средством создания иронии. При семантическом развитии слова архаическими становятся некоторые из его значений; создается ситуация, когда архаическое и современное значения слова сосуществуют в языке. При этом архаическое значение, сохранившееся в современном языке чаще всего благодаря культурно-историческим коннотациям, функционированию в канонических и сакральных текстах, может противопоставляться современному значению как высокое понятие низкому (ср. любовник – устар. ‘влюбленный человек, возлюбленный’; совр. ‘мужчина, по отношению к женщине, находящейся с ним во внебрачной связи’ – MAC); «заземление» значений слова может приводить и к переоценке исходных понятий (ср. прелесть – устар. ‘козни дьявола, соблазн’; совр. ‘очарование, обаяние, внушаемое кем-, чем-л. красивым, приятным, привлекательным’).

Совмещение архаического и современного значений слова в поэзии может снимать противопоставление положительной и отрицательной оценки в номинации понятия. Так, в большинстве произведений Цветаевой слова любовник, любовница включают в себя одновременно и архаическое, и современное значение без какого бы то ни было противопоставления:

Плохой товарищ он был, – лихойИ ласковый был любовник!(I: 238);Юный месяц идет к полуночи:Час монахов – и зорких птиц,Заговорщиков час – и юношей,Час любовников и убийц(I: 240);Я знаю правду! Все прежние правды – прочь!Не надо людям с людьми на земле бороться!Смотрите: вечер, смотрите: уж скоро ночь.О чем – поэты, любовники, полководцы?(I: 245);Долг и честь, Кавалер, – условность.Дай вам бог – целый полк любовниц!(I: 383);И ты откажешь перлу всех любовницВо имя той – костей(I: 482).

Цветаева видит в таком совмещении современного и архаического значений слова реабилитирующее расширение его смысла. В эссе «О любви» она пишет: «NB! “Любовник” и здесь и впредь как средневековое обширное “amant”. Минуя просторечие, возвращаю ему первичный смысл» (IV: 481–482).

В ряде случаев поэтический контекст актуализирует угасающую связь архаического значения с современным, как бы выявляя в современном значении слова его исконный, но забытый смысл. Так, слово лесть в современном его значении ‘преувеличение, угодливое восхваление кого-л., чьих-л. качеств или действий’ лишь потенциально сохраняет связь со значением ‘обман’, четко выраженным в древнерусском языке: «ЛЕСТЬ. 1. Обман, хитрость, коварство. // Ложь. 2. Обольщение, соблазн, приманка. 3. Ложное учение, заблуждение, ересь» (Словарь XI–XVII вв.).

Цветаева употребляет слово лесть и его производные в современном значении чаще всего в таких контекстах, которые прямо указывают на обман, ложь или опасность:

Не для льстивых этих риз, лживых ряс –Голосистою на свет родилась!(II: 69);Минута: мерящая! МалостьОбмеривающая, слышь:То никогда не начиналось,Что кончилось. Так лги ж, так льсти ж(II: 218);Не доверяй перинам:С сугробами в родстве!Занежат, – лести женскойПух, рук и ног захват,Как женщина младенцаТрехдневного – заспят(II: 245).

Аналогичным образом архаическое значение выступает как критерий истины и тем самым обогащает современное значение этимологическим и в таком контексте:

Левая – она дерзка,Льстивая, лукавая.Вот тебе моя рука –Праведная, правая!(I: 434).

Противопоставление архаического и современного значений слова в пределах одного словоупотребления хорошо видно на примере слова ревниво:

Было дружбой, стало службой.Бог с тобою, брат мой волк!Подыхает наша дружба:Я тебе не дар, а долг!‹…›Чем на вас с кремнем-огнивомВ лес ходить – как Бог судил, –К одному бабье ревниво:Чтобы лап не остудил(I: 567).

Архаичное значение слова ревнивый ‘усердный, ревностный’, выступающее на фоне разговорно-просторечной лексики и фразеологии, стилистически не контрастирует, а гармонирует с этим фоном как значение, отражающее народное сознание. Контрастирует же это архаическое значение как исконное (т. е. для Цветаевой подлинное) с современным обиходным значением ‘склонный к ревности, боящийся превосходства другого над собой’ как со значением ложным. Тем самым из содержания понятия «ревность» устраняется его низкий смысл, в чем и сосредоточена главная мысль стихотворения «Волк». Вытеснение одного из значений слова подготовлено в этом стихотворении серией противопоставлений, частично основанных на перефразировании популярных поговорок и пословиц (Было дружбой, стало службой – ср.; Не в службу, а в дружбу; Бог с тобою, брат мой волк – ср. Человек человеку брат и Человек человеку волк).

Заметим, что в контекстах, в которых говорится о ревности античных богов и библейского Бога и в которых поэтому естественно было бы встретить архаическое значение слова ревнивый, это слово имеет, по-видимому, только современное значение, связанное с понятием соперничества:

Смуглой оливойСкрой изголовье!Боги ревнивыК смертной любови.Каждый им шелестВнятен и шорох.Знай, не тебе лишьЮноша дорог.‹…›Бойся не тины –Тверди небесной!Ненасытимо –Сердце Зевеса!(II: 28);– Ты и путь и цель,Ты и след и дом.Никаких земельНе открыть вдвоем.В горний лагерь лбовТы и мост и взрыв.(Самовластен – БогИ меж всех ревнив.)(II: 139).

Пример со словом лихой показал, что для совмещения двух значений в одном словоупотреблении благоприятна позиция поэтического переноса: она дает возможность объединять фрагменты речи, в которых реализуются разные значения слова или значения омонимов. Совмещение современного и архаического значений слова в этой позиции тоже выступает особенно отчетливо:

«Пушкин – тога, Пушкин – схима,Пушкин – мера, Пушкин – грань…»Пушкин, Пушкин, Пушкин – имяБлагородное – как браньПлощадную – попугаи. –Пушкин? Очень испугали!(II: 283).

Если в современном русском языке слова брань ‘битва’ и брань ‘ругань’ утратили семантическую связь (MAC дает эти слова как омонимы), то в «Стихах к Пушкину» эта связь явно восстанавливается. Цветаева осуждает использование имени Пушкина как охранительного символа традиционности в поэзии, указывая на бунтарский характер его творчества. Слово брань в стихотворении стоит на сильном строфическом переносе. Синтаксический строй этих строк предполагает членение, при котором выделяются две структурно параллельные и противоположные по смыслу синтагмы: имя благородное (винительный падеж) и брань площадную. Однако положение слов имя и брань перед паузами стиховых переносов, вызывая обычное в таких случаях противоречие между синтаксисом и ритмом, приводит к перегруппировке членов синтагм. В результате слово брань становится членом сравнительного оборота благородное – как брань, поскольку внутристрочное притяжение слов, вызванное ритмом, сильнее, чем междустрочное («в принципе каждый стих – это группа слов, произносящаяся одним дыханием, тесно связанная по смыслу, т. е. некая обособленная единица, синтагма» – Холшевников 1985: 35).

Тире внутри сравнительного оборота не мешает восприятию этого оборота именно как сравнительного, поскольку в поэтической системе Цветаевой тире многофункционально и может стоять между любыми выделяемыми по смыслу и интонации членами предложения. Тем не менее синтаксическая связь между членами синтагмы-фразеологизма брань площадную не устраняется. Таким образом, слово брань в позиции переноса выступает одновременно в двух значениях, которые в словарях представлены как омонимы: «БРАНЬ[1]. Оскорбительные ругательные слова, ругань. // Осуждение, порицание, упреки; БРАНЬ[2]. Трад. – поэт. и высок. Война, битва, бой» (MAC). В контексте стихотворения Цветаевой определения слов имя и брань – благородное и площадную предельно обнажают высокий и низкий смыслы слова, объединенные в одном словоупотреблении. Как и в предыдущих примерах, архаическое значение слова представлено как обозначающее истинный смысл явления в противоположность профанному смыслу, соответствующему современному значению.

Однако словоупотребление Цветаевой показывает, что современное значение слова, сосуществующее с архаичным, может не только принизить, но и возвысить смысл слова, значение которого менялось в языке. В произведениях Цветаевой неоднократно встречаются фразеологические неологизмы со словом час:

Юный месяц идет к полуночи:Час монахов – и зорких птиц,Заговорщиков час – и юношей,Час любовников и убийц(I: 240);Есть час Души, как час Луны,Совы – час, мглы – час, тьмы –Час… Час Души, как час струныДавидовой сквозь сныСауловы… В тот час дрожи,Тщета, румяна смой!Есть час Души, как час грозы,Дитя, и час сей – мой.Час сокровеннейших низовГрудных. – Плотины спуск!Bcé вещи сорвались с пазов,Всé сокровенья – с уст!С глаз – все завесы! Bcé следы –Вспять! На линейках – нот –Нет! Час Души, как час Беды,Дитя, и час сей – бьет.Беда моя! – так будешь звать.Так, лекарским ножомИстерзанные, дети – матьКорят: «Зачем живем?»А та, ладонями свежаГорячку: «Надо. – Ляг».Да, час Души, как час ножа,Дитя, и нож сей – благ.(II: 211–212);– Так, связываясь с новым горем,Смеюсь, как юнга на канатеСмеется в час великой бури,Наедине с господним гневом(I: 522);Час ученичества! Но зрим и ведомДругой нам свет, – еще заря зажглась.Благословен ему грядущий следомТы – одиночества верховный час!(II: 13).

Слово час в древних славянских языках, в том числе и в русском, имело обобщенное значение ‘время’, сохранившееся в некоторых языках и до сих пор. В русском языке это значение конкретизировалось и сузилось до названия отрезка времени в 60 минут.

Во всех приведенных контекстах сочетания со словом час представляют собой торжественно-патетические обороты речи в соответствующем лексическом окружении при общей высокой тональности произведений. Возможно, что эти обороты перефразируют церковнославянские фразеологические сочетания, называющие церковные службы в честь определенных этапов жизни, смерти и воскресения Иисуса Христа (например, час поруганий и предания распятию, час сошествия святого духа на апостолов и т. п. – Толль). В современной фразеологии сохраняется модель подобных сочетаний, восходящая, видимо, к церковнославянскому: час расплаты. Несмотря на то что в цветаевских сочетаниях, образованных по этой модели, слово час имеет архаическое обобщенное значение ‘время’, в поэтической системе Цветаевой не менее важно и современное значение этого слова, указывающее на конкретный и сравнительно короткий отрезок времени: вечность оказывается сконцентрированной в кратковременности интенсивного переживания. Высокий смысл слова час в архаическом значении становится, таким образом, равноценным бытовому смыслу этого же слова в современном значении, поскольку вечность, по представлению Цветаевой, равноценна моменту («часу») интенсивной жизни.

в) Совмещение русского значения с иноязычным

Рассматривая возможные факты поэтического билингвизма, Г. А. Левинтон показывает, что «на уровне одного слова язык (чужой – Л. 3.) выступает обычно как подтекст в собственном смысле» (Левинтон 1979: 32). Подтверждение этому тезису в большой степени можно найти в творчестве Цветаевой.

Взаимодействие русского и иноязычного значений слова (межъязыковых омонимов) в поэзии Цветаевой встречается нередко и выполняет важную смыслообразующую роль в построении текста. О том, как Цветаева чутка к иноязычному слову, как творчески она использует его в своей речи, свидетельствуют многие фрагменты ее писем и прозы. Предположение о взаимодействии семантических объемов русского и иноязычного слов у Цветаевой впервые высказано Ю. В. Пухначевым. Он пишет, что Цветаева, возможно, нашла тему стихотворения «Наклон» в многозначности немецкого слова Neigung, обозначающего и физическое явление, и душевную склонность (Пухначев 1981: 60). Явление художественного билингвизма – принципиально важная категория поэтического идиостиля Цветаевой: русский язык ее поэзии преодолевает свои пределы и оказывается проницаемым для окказиональных заимствований на уровне идиостиля. Иноязычные элементы включаются в язык произведений Цветаевой не только как экзотизмы, варваризмы и каламбуры, что обычно для языка художественной литературы, но и как основа авторского смысла или образной системы произведения.

Очевидный пример совмещения русского значения слова с иноязычным наблюдаем в стихотворении «Германии» из цикла «Стихи к Чехии», где слово позор употребляется одновременно и в русском его значении ‘бесчестье, постыдное для кого-н. положение, вызывающее презрение’ (MAC), и в чешском – ‘внимание, осторожно’. Слово это приобретает особую важность в идеологической направленности всего цикла. По концепции Цветаевой, трагедия Чехословакии состоит в насилии захватчиков над гармонией мирной жизни, а трагедия Германии – в том, что ее гармония, гармония страны высоких духовных ценностей, разрушена самими немцами. В стихотворении 7 строф. Первая, пятая и седьмая строфы имеют сходную структуру:

1. О, дева всех румянееСреди зеленых гор –Германия! Германия!Германия! Позор!‹…›5. О мания!О мумияВеличия!Сгоришь,Германия!Безумие,БезумиеТворишь!‹…›7. В хрустальное подземиеУйдя – готовь удар:Богемия!Богемия!Богемия!Наздар!(II: 357–358).

Композиционная значимость определяет функциональную нагруженность слова позор. Это слово находится в конце строфы, оно единственное в строке, эта строка самая короткая в строфе, слово представляет собой мужскую рифму среди дактилических и делает завершение строки жестким, ударным; слово это – важный элемент структурного повтора в четких параллелях-противопоставлениях: Германия! Позор! – Богемия! Наздар!

На присутствие в этом стихотворении чешского значения слова указывает не только его четкий параллелизм с чешским приветствием Наздар! но и идеологический смысл всего стихотворения и всего цикла: это угроза и предупреждение захватчикам (С объятьями удавьими / Расправится силач!; В хрустальное подземие / Уйдя – готовь удар). Таким образом, слову позор, энантиосемичному в древних славянских языках, возвращен его синкретизм, вероятно, потенциально сохраняющийся и в современных языках, если художественный текст способен его возродить.

Как уже было показано на примере стихотворения «Март», многозначность или омонимия слова могут становиться производящим элементом в создании целой серии поэтических образов. Яркий пример производящей межъязыковой омонимии находим в стихотворении «Новогоднее», написанном на смерть поэта Р.-М. Рильке. В этом стихотворении немецкое слово Nest со значениями ‘гнездо’ и ‘захолустье’ (слово, о котором Рильке спрашивал в одном из писем к Цветаевой) является образной основой следующего контекста:

Жизнь и смерть произношу со сноской,Звездочкою (ночь, которой чаю:Вместо мозгового полушарья –Звездное!)Не позабыть бы, друг мой,Следующего: что если буквыРусские пошли взамен немецких –То не потому, что нынче, дескать,Всё сойдет, что мертвый (нищий) всё съест –Не сморгнет! – а потому что тот свет,Наш, – тринадцати, в НоводевичьемПоняла: не без-а все-язычен.Вот и спрашиваю не без грусти:Уж не спрашиваешь, как по-русски– Nest? Единственная и все гнездаПокрывающая рифма: звёзды.Отвлекаюсь? Но такой и вещиНе найдется – от тебя отвлечься.Каждый помысел, любой, Du Lieber,Слог в тебя ведет – о чем бы ни былТолк (пусть русского родней немецкийМне, всех ангельский родней!) – как местаНесть, где нет тебя, нет есть: могила.Все как не было и все как было‹…›В Беллевю живу. Из гнезд и ветокГородок. Переглянувшись с гидом:Беллевю. Острог с прекрасным видомНа Париж – чертог химеры гальской –На Париж – и на немножко дальше(П.: 303–304).

В употреблении слова Nest актуальны оба значения, свойственные немецкому языку: гнездо как пристанище и жилище птицы (а птице традиционно символически уподобляется поэт) в стихотворении представлено захолустьем – городком Беллевю во Франции, где Цветаева и написала «Новогоднее». Тема предместья, пригорода как символа отверженности поэта – одна из центральных тем Цветаевой в ее творчестве. При этом немецкое Nest в стихотворении структурно и семантически соотносится с омонимичным ему русским архаизмом несть, указывающим на небытие. Слово несть является элементом библейского фразеологизма места несть, представленного в контексте и переосмысленного далее в соответствии с основной идеей цветаевского максимализма: нет есть: могила. Тем самым Цветаева, давая последовательно синоним архаизма нет и антонимичное ему сочетание нет есть, как бы переводит этот архаизм несть одновременно и на современный язык – нет, и на язык еще более древний по сравнению со старославянским языком Библии: не есть – сочетание, исходное для слова несть. В сочетании нет есть цветаевского текста небытие показано как временной абсолют в его языковом выражении, т. е. как бытие вне пространства и времени. Таким образом, «тот свет» представлен «всеязычным» не только декларативно в начале отрывка, но и в смысловом взаимопроникновении единиц русского и немецкого языков, и во взаимопроникновении разновременных языковых единиц русского языка, т. е. как синтез времени и пространства, возможный только за пределами времени и пространства. Примечательно, что такое говорение на двух языках одновременно является своеобразным откликом не только на письмо Рильке, в котором он спрашивает о слове гнездо, но и на письмо, в котором Рильке говорит именно о «всеязычности» русского языка: «А ведь еще десять лет назад я без словаря читал Гончарова и все еще относительно свободно читаю русские письма, и часто то одно, то другое видится мне в таком свете, при котором все языки – один язык (а этот, твой, русский, и без того очень близок к всеобщему!)…» (Рильке 1990: 100). В стихотворении «Новогоднее» Цветаева, поддерживая эту мысль, одновременно и спорит с нею, показывая, что «всеязычным» является «тот свет», т. е. вечность, абсолют, в котором только и возможно соединение родственных душ.

3. Морфологический синкретизм

Развитие грамматической системы языка определяет существование множества пограничных грамматических явлений, которые обнаруживаются в полисемии или омонимии грамматических форм на любом синхронном срезе. Исходная стадия грамматического синкретизма, преодолеваемого дальнейшим развитием, как и в случае с лексическим синкретизмом, связана прежде всего с образным представлением понятия. Поэтому чем чаще язык поэзии возрождает синкретические формы представления согласно собственной природе, тем чаще он имеет дело с пограничными явлениями в языке, т. е. тем отчетливее отражает языковые изменения, показывая, как именно они происходят. Это касается и уже состоявшихся, и потенциальных изменений, реализующихся в окказионализмах художественного текста.

«Предельность» языка поэзии Цветаевой определяет повышенный интерес этого поэта к пограничным грамматическим явлениям: к формам, синкретичным по природе, например к аппозитивным сочетаниям, причастиям и деепричастиям, падежной полисемии, а также к формам, поддающимся грамматической трансформации, например субстантивированным прилагательным, причастиям, наречиям, адвербиализованным предлогам и т. д. Остановимся лишь на некоторых аспектах этого явления, представленного в поэзии Цветаевой очень широко и многообразно. Рассмотрим несколько примеров синкретизма классификационных грамматических признаков (совмещение признаков различных частей речи в одной грамматической форме) и пример синкретизма словоизменительных признаков лица и числа.

а) Синкретизм аппозитивных сочетаний и их элементов

Аппозитивные сочетания типа путь-дорога, жар-птица, хлеб-соль рассматриваются в современной лингвистике на разных языковых уровнях: в разделе лексикологии и словообразования, фразеологии, синтаксиса. Само существование проблемы показывает, что словообразование, фразеология и синтаксис не только взаимосвязаны, но и взаимопроницаемы. Их объединяет и то, что на каждом из этих уровней соединение языковых элементов предыдущего уровня приводит к новому качеству, создает новую сущность на уровне языка (узуальное словообразование, фразеология) или на уровне речи (окказиональное словообразование, преобразование фразеологии, синтаксис).

По-разному характеризуют также природу, продуктивность и сферу распространения парных слов или словосочетаний, их считают то архаическим реликтовым явлением паратаксиса, то специфически фольклорными, т. е. обладающими заранее заданной художественной функцией, то живым продуктивным явлением устной разговорной речи.

В языке художественной литературы парные слова – важный элемент стиля Н. А. Некрасова, А. В. Кольцова, П. П. Бажова, А. Т. Твардовского и других писателей, сознательно ориентирующихся на народный язык или испытавших значительное влияние фольклора. Причина внимания писателей к этому средству состоит, видимо, в том, что парные слова до сих пор сохраняют свою первобытную образность, выражая ее в кратчайшей форме как «суждения синтетические, состоящие в сочетании двух равно субстанциальных комплексов» (Потебня 1968: 218).

В поэтических произведениях Цветаевой насчитывается несколько сотен подобных сочетаний. Особенно насыщены ими поэмы «Царь-Девица», «Крысолов», «Переулочки», циклы «Деревья», «Стихи к Сонечке».

Как правило, Цветаева использует не столько устойчивые сочетания народно-поэтического характера, сколько саму модель этих сочетаний, чаще всего их структуру. Но иногда исходным элементом является один из членов фразеологической единицы.

Так, по образцу сочетания жар-птица произведено несколько индивидуальных сочетаний с первой частью жар-: жар-костер, жар-дела, на жар-груди, жар-девица, жар-Корабь, жар-платок, жар-самовар, жар-казна.

Сочетание Царь-Девица, обозначение главного персонажа и название поэмы, вызывает ряд других образований со словом царь: царь-Буря, царь-город, царь-мой-лебедь, царь-Парус, царь-Кумач.

Такая свободная заменяемость второго компонента устойчивых сочетаний жар-птица и Царь-девица делает и первый их компонент более свободным, т. е. происходит обновление внутренней формы фразеологизма, элементам жар и царь (в тех случаях, когда эти слова не выступают в номинативной функции) возвращаются свойства эпитета, т. е. прилагательного. Недифференцированность краткого прилагательного и существительного с той же основой наблюдается и в таких образованиях, как млад-гусляр, светел-месяц.

Цветаева соединяет с существительным разные части речи вплоть до сочетаний на уровне предложения, а также и отдельные морфемы, тем самым субстантивируя их (поскольку они присоединяются к существительному дефисом) и употребляя в атрибутивной функции, т. е. как эпитет:

Нас родина не позовет!Езжай, мой сын, домой – вперед –В свой край, в свой век, в свой час, – от нас –В Россию – вас, в Россию – масс,В наш-час – страну! в сей-час – страну!В на-Марс – страну! в без-нас – страну!(II: 299).

Дефис, будучи то разделяющим (сей-час), то соединяющим (наш-час, без-нас), уравнивает наречие со словосочетанием, а словосочетание уподобляет предлогу, превращая тем самым предлог в самостоятельную часть речи, способную стать окказиональным эпитетом; ср. также: Справляли заутреню ‹…› сквозь-сном и весной (П.: 201).

Словосочетание и целое предложение в роли эпитета находим в строчках:

Рай-город, пай-город, всяк свой пай берет, –Зай-город, загодя закупай-город(П.: 215).

Особый интерес представляют сочетания типа дым-туман, змей-паук, соединяющие в себе свойства сочетаний трех типов: синонимических (типа путь-дорога), определительных (типа жар-птица) и состоящих из двух равноправных элементов – «двандва» (типа гуси-лебеди). Они наиболее типичны для аппозитивных сочетаний вообще, так как природа аппозиции проявляется в них наиболее полно: «Поскольку сочетаемые слова только сопоставлены без выражения зависимости, все члены сочетания оказываются одинаково сильными» (Потебня 1968: 218). Значима сама конструкция: соположение элементов – сигнал их равенства. Элементы словосочетания, относящиеся к одной лексико-семантической группе, уравнивает актуализированная общая сема, признак предмета представляется в таком сочетании как сама сущность, неотделимая от носителя признака. Значение целого сочетания не сводится к сумме компонентов, оно самостоятельно и проявляется в результате утраты или оттеснения семантических различий компонентов за пределы сочетания, т. е. в результате абстрагирования.

Парное сочетание может конденсировать в себе сюжет целого эпизода, а существительное-определение представлять собой «свернутую» метафору. Так, в сочетании сапог-леденец, непонятном вне контекста, скрыта свернутая метафора, изображающая встречу Царь-Девицы с дядькой-оборотнем – метафора, хорошо подготовленная предыдущими строками:

Руки в боки – ровно жар-самовар!Зычным голосом речет: «Где гусляр?»Дядька в ножки ей – совсем обопсел!Аж по-песьему от страху присел.Д’ну по до́скам башкой лысой плясать!Д’ну сапожки лизать, лоснить, сосать!Д’как брыкнет его тут Дева-Царь по башке:«Что за тля – да на моем сапожке?»Д’как притопнет о корабь каблучком:Дядька – кубарем, а волны – ничком!«Будешь помнить наш сапог-леденец!Где гусляр – сын царский – знатный певец?»(П.: 30).

Свернутыми метафорами являются и сочетания черный взгляд-верста (П.: 120), за плечьми-просторами (П.: 86), летами-плесенью (П.: 39). Такие метафоры, как и сочетание жар-птица, представляют собой характерный пример синкретизма названия предмета с его признаком, определения и определяемого.

б) Синкретизм субстантивированных форм

Одним из средств семантической конденсации в поэзии Цветаевой является активное употребление субстантивированных форм различных частей речи, как узуальных, так и окказиональных, например:

Квиты: вами я объедена,Мною – живописаны.Вас положат – на обеденный,А меня – на письменный(II: 314);Двусторонний клинок, синимЛивший, красным пойдет… МечДвусторонний – в себя вдвинем.Это будет – лучшее лечь!(II: 219);Но узришь! То, что в мире – векСмежение – рожденье в свет.Из днесь –В навек(II: 138);Мир бéз вести пропал. В нигде –Затопленные берега(I: 287).

Этот тип трансформации оказывается таким органичным в стиле Цветаевой потому, что субстантивированные формы, становясь существительными, сохраняют в себе и семантику производящих частей речи с адъективными, предикативными, адвербиальными и т. д. способами представления смысла.

Некоторые стихотворения оказываются целиком построенными на субстантивации прилагательных и причастий, находящихся в синонимических или антонимических отношениях: «Попытка ревности», «Стихи к сироте», «На льдине – любимый…», «Скороговоркой – ручья водой», «Минута», «Наяда», «Есть в мире лишние, добавочные…», «Полюбил богатый – бедную…» и др.

Е. А. Некрасова, исследующая свойства метафоры в художественном тексте, обратила внимание на стихотворение «Полюбил богатый – бедную…»:

Полюбил богатый – бедную,Полюбил ученый – глупую,Полюбил румяный – бледную,Полюбил хороший – вредную:Золотой – полушку медную(I: 402).

Отмечая, что «в художественных текстах широко распространены случаи употребления слова (в том числе и прилагательного) одновременно в нескольких значениях», Е. А. Некрасова пишет: «В данном примере в пределах строки происходит субстантивация на основе относительного значения прилагательного золотой, а весь предыдущий контекст активизирует качественное значение прилагательного» (Некрасова 1975: 84). Это наблюдение представляется принципиально важным, потому что именно совмещение относительного значения прилагательных с качественным значением способствует и развитию окказиональной полисемии, накладывающейся на полисемию грамматическую.

Особого внимания заслуживают факты частичной субстантивации, когда слово в художественном тексте, сохраняя признаки и синтаксические функции прилагательного или другой несубстантивной части речи, приобретает и признаки существительного. Наиболее отчетливо такой сдвиг можно видеть на примере прилагательного в позиции поэтического переноса. Так, повышенная самостоятельность прилагательных на переносе в ряде контекстов приводит их к окказиональной субстантивации, несмотря на сохранение определяемого слова:

Как живется вам с простоюЖенщиною? Без божеств?Государыню с престолаСвергши (с оного сошед)(II: 242).

Субстантивация в этом случае настойчиво утверждается целым комплексом выделительных средств – переносом, графикой, композиционным параллелизмом с субстантивированными прилагательными в первой и седьмой строфах и с существительным в девятой:

Как живется вам с другою, –Проще ведь? –Удар весла! –‹…›Как живется вам с чужою,Здешнею? Ребром – люба?‹…›Как живется вам с товаромРыночным? Оброк – крутой?(II: 242–243).

В других стихотворениях окказиональной субстантивации на переносе способствует повтор тождественных или однородных (во втором случае антонимических) прилагательных:

Маленькая сигарера!Смех и танец всей Севильи!Что тебе в том длинном, длинномЧужестранце длинноногом?(I: 473);Мальчишескую боль высвистывай,И сердце зажимай в горсти…– Мой хладнокровный, мой неистовыйВольноотпущенник – прости!(I: 254).

В приведенных примерах эффект категориальной трансформации усиливается еще и благодаря тому, что указательное и притяжательное местоимения в том, мой, оторванные от своих существительных чужестранце, вольноотпущенник, теснее связаны с теми прилагательными, с которыми они стоят рядом, чем с теми, с которыми составляют словосочетание, т. е. между членами атрибутивного сочетания происходит переразложение: его компоненты оказываются отнесенными к разным стиховым единствам.

Стремится к субстантивации также прилагательное, отделенное от своего существительного помимо переноса другими словами: