Пропавшая гора

Проходит какое-то время, прежде чем индейцы приходят в себя. Они все еще не знают: призрак ли черный конь или он из плоти и крови.

Только после того как они собираются и совещаются друг с другом, эта загадка разгадывается. Самые умные из индейцев приходят к выводу, что один из бледнолицых каким-то образом спустился с вершины, поймал коня и сел на него. У них есть явное доказательство, что по крайней мере всадник – плотское существо: их товарищ, лежащий на земле с пулей в теле.

Это зрелище возрождает их гнев, и от мстительных криков дрожит небо. Но ненадолго. Наступает тишина, и в ночи слышны звуки скачущей лошади: это уходит беглец, побуждая индейцев начать преследование.

Они галопом скачут вслед, но не все, примерно половина поворачивает лошадей к утесу. Если белые люди сумели спустить вниз одного, должны быть какие-то следы этого, и индейцы намерены их отыскать.

* * *

Невозможно описать чувства оставшихся наверху, особенно тех, кто стоит на карнизах, ожидая результата. Они не могут дать сигнал поднимать их, пока не узнают, погиб ли их посыльный или ушел, и с того момента, как он отошел от утеса, они не знают, каков результат. Напряженное ожидание с самого начала: они не видели проезжающих внизу индейцев, но слышали удары копыта о камень или о твердую землю. Они не знают, что это означает, но понимают – что-то неблагоприятное, враждебное. Лошади внизу не могут быть без людей на спинах, а это враги.

Напряженно прислушиваясь, они слышат какие-то непрерывные крики и вой койотов по всей равнине. Это тоже их удивляет, но они не успевают об этом подумать; более понятные звуки достигают их слуха; ржание лошади. Большинство знакомо с своеобразным ржанием Крестоносца и узнают его.

Теперь слушают еще внимательней. Но недолго, потому что новые звуки до предела усиливают опасения: голоса множества людей, судя по акценту, индейцев.

Роберт Трессилиан, который вместе с гамбусино все еще стоит на самом нижнем карнизе, чувствует, как сжимается сердце, и восклицает:

– Мой бедный мальчик! Он погиб, погиб!

– Подожди, сеньор, – отвечает Висенте, с усилием стараясь сохранить спокойствие. – Мы этого еще не знаем. Еще не все потеряно. Ваш храбрый сын может воспользоваться этим смятением. Oiga! (Слушайте!) Что это?

Его вопрос связан с новым взрывом криков на равнине, потом мгновенная тишина и гул от столкновения двух массивных тел, потом выстрел и сразу на ним крик – стон.

– Пистолет! – восклицает гамбусино. – Тот, что взял с собой сеньор Энрике. Я уверен, что это стрелял он.

Отец слишком встревожен, чтобы ответить, но прислушивается с громко бьющимся сердцем.

Слышен стук копыт идущей галопом лошади, и это его подбадривает: может, его сын спасся.

Снова громкий смешанный шум, со множеством восклицаний, мстительно звучат голоса; потом топот других лошадей: по-видимому, началось преследование.

Что теперь делать: подтянуть веревку и самим подниматься? Как будто больше нет причин оставаться; посыльный либо в безопасности, либо схвачен; так или иначе назад он не поднимется. Так что они могут возвращаться на утес.

К тому же пора подумать и о собственной безопасности. Полоска света на горизонте предвещает восход луны. Ее лучи уже отражаются на равнине, разгоняя темноту, делая видимыми предметы, и теперь они видят внизу на ллано темную массу всадников, направляющихся к месе.

– Нам пора подниматься, дон Роберто, – говорит гамбусино, – они направляются сюда. И, если увидят висящую веревку, увидят и нас, и тогда мы погибли. У них с собой ружья, а мы будем совсем недалеко от них, не дальше тридцати ярдов. Por Dios! Если они увидят нас, мы погибли!

Дон Роберто не возражает. Ушел ли его сын или захвачен, в обоих случаях он не может вернуться к ним. Как и спутник, он понимает близость опасности и соглашается подниматься.

Они молча подтягивают веревку и, как только она оказывается в их руках, передают наверх сигнал поднимать их. Сначала один обвязывается веревкой, и его быстро поднимают; потом веревку опускают, и, поднятый невидимыми рукам, устремляется вверх второй.

Теперь на следующем карнизе четыре человека; точно таким же образом они один за другим поднимаются, наклон карнизов помогает в подъеме. Все проделывается бесшумно, осторожно: теперь дикари видны внизу у основания утеса.

Без помех добрались до последнего карниза и считают уже что опасность миновала.

Увы, это не так! Тишина нарушается камнем, сдвинутым с места и покатившимся вниз. В это же мгновение над горизонтом показывается предательская луна, делая их видными индейцам.

Следует хор диких криков и выстрелы – целый залп; пули ударяются в камни и отбивают от них осколки; сверху тоже начинают стрелять в темную массу, разгоняя ее.

Последнего человека поднимают на вершину, но те, кто его вытягивали, видят, что в петле не живой человек, а труп, изрешеченный пулями.

Глава XXVI

Ушел – теперь опасности нет

Убедившись, что индейцы его не преследуют, Генри Трессилиан начинает надеяться: если ничего не произойдет, Крестоносец его унесет. Он начинает думать о том, в каком направлении нужно двигаться. Но сначала нужно определить, в каком направлении он двигался до сих пор, потому что он поскакал в первый представившийся разрыв в линии всадников.

Первые лучи восходящей луны дают ему возможность увидеть, где он находится – к счастью, он на верном пути. Дорога к Ариспе идет на юго-восток, при этом нужно сверху или снизу обойти озеро. Дорога сверху прямая, снизу – в обход; но в первом случае нужно будет миновать лагерь индейцев, которые могут его заметить. Однако корраль из фургонов в двухстах или трехстах ярдах, и это дает ему возможность пройти незаметно; безгранично веря в своего коня, он решает рискнуть.

Это ошибка: он не принял во внимание, что в лагере услышали шум и звук выстрела его пистолета; все оставшиеся в лагере краснокожие должны были это слышать. Так оно и было. Поэтому, когда он уже наполовину объехал верхний конец озера, то увидел, что равнина перед ним покрыта темными фигурами – это всадники – и услышал, как они перекликаются друг с другом. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что тут ему не проехать. Как ни быстр его конь, пули быстрей.

Он резко останавливается и разворачивает коня на запад, чтобы попытаться сделать то, что должен был делать с самого начала – обходить озеро снизу.

Теперь объезд гораздо больше: он уже проделал большой путь в обратном направлении; теперь его приходится повторить в обратном направлении; но выхода нет, и, сожалея о своей ошибке, он как можно быстрей едет обратно. И вскоре начинает особенно сожалеть о своей ошибке. С этой стороны он тоже прямо перед собой видит всадников – тех, от которых ушел раньше. Они рассыпались по всей равнине, очевидно, ищут его. Все видят его и пытаются перехватить. Ему не пройти ни в какую сторону, и торжествующие крики койоторос говорят, что они уверены в том, что схватят его. И он сам едва не начинает в это верить: куда бы ни пошел, придется пройти через град пуль.

Снова он останавливается и в нерешительности сидит в седле. Риск кажется равным, но рискнуть все равно придется: выхода нет.

Ха! Он есть! Генри кое-что вспомнил. Он вспомнил, как животные из лагеря вброд переходили озеро. Почему это не может сделать Крестоносец?

Быстро приняв решение, он поворачивает коня к воде, и спустя секунду-две Крестоносец погружается в воду по самую подпругу; идет он легко, словно вода не выше щеток над его копытами.

Снова с обеих сторон слышны крики индейцев, полные удивления и разочарования; возвращается их вера в сверхъестественного коня.

Но вскоре они тоже вспоминают, что озеро мелкое, и не видят ничего необычного в том, что беглец пытается его пересечь. И, не теряя времени, пускают лошадей вскачь, чтобы перехватить его на восточном берегу.

И это им едва не удается. Посыльный, выйди из воды, видит, что с обеих сторон к нему скачут всадники. Но он не впадает в отчаяние. Прежде чем они подъезжают на расстояние выстрела, он уходит от них; Крестоносец, бодрый от прохладной воды, скачет с такой скоростью, что его не догнать.

Тем не менее его преследуют. Коварные дикари знают, что всегда возможны случайности и неудачи. Может произойти что-нибудь благоприятное для них, и, надеясь на это, они пускаются в погоню.

Луна взошла, на ллано все видно на расстоянии многих миль, а черный конь и бледнолицый всадник всего в двадцати лошадиных корпусах от них; и они скачут со всей быстротой, на какую способны их мустанги.

Но через короткое время обнаруживают, что двадцать корпусов удвоились, потом утроились, и наконец понимают, что дальше преследовать бесполезно.

С сердцами, полными гнева и раздражения, они сдаются. Есть у них и опасения. Эль Сопилоте не с ними: что он скажет, когда они вернутся с пустыми руками? Что сделает? Потому что сейчас дело уже не в том, чтобы поймать коня, дело гораздо более серьезное – вестник ускакал за помощью осажденным.

Угнетенные, расстроенные, они поворачивают лошадей и едут назад, к Научампатепетлю.

* * *

Если бы койотеро больше надеялись на случайности и неудачи и продолжали преследование, они могли бы догнать Генри Трессилиана. Едва они повернули лошадей, как у него случилась неудача, конечно, не сбившая с пути, но задержавшая почти на час. Он пытался добраться до дороги, идущей к северу от Ариспе, в том месте, где караван из-за отсутствия воды вынужден был повернуть к Серро Пертидо. Днем он поехал бы прямо туда: с вершины месы Педро Висенте показывал ему ориентиры и место, где вырезал на дереве свои инициалы. Но в спешке в свете только что взошедшей луны посыльный свернул с верного пути и обнаружил это, только когда конь неожиданно споткнулся и опустился на колени, выбросив его из седла.

Генри не ранен, но удивлен. Никогда раньше Крестоносец не спотыкался. Почему это произошло сейчас?

Причину он понял сразу: земля подалась, и конь по колено погрузился в нору какого-то животного.

В счастью, никто не сломал кости, никакого вреда ни лошади, ни всаднику. Снова сев в седло, посыльный продолжает путь. И вскоре вынужден снова остановится, хотя на этот раз с лошади не падает. Крестоносец только накренился, но удержался на ногах, едва не упав.

Молодой англичанин видит, в чем дело: он въехал в лабиринт, какие на равнинах Западной Америки называют «городом или деревней луговых собачек». В лунном свете он повсюду видит холмики жилищ этих сурков и самих сидящих на них животных, слышит их пронзительный, как у белки, лай, смешивающийся с криком маленькой совы, которая живет в том же подземном поселке.

Снова остановившись, он думает, как ему быть. Вернуться и объехать этот поселок или продолжать пересекать его, рискуя на этой предательской поверхности?

Прислушиваясь, он вскоре убеждается, что индейцы отказались от преследования и у него есть возможность действовать не поспешно и выбрать наилучший способ.

Объезд поселка может составлять мили, в то время как в ширину он, возможно, всего в несколько десятков ярдов. Эти поселки часто бывают продолговатые, вытянутые в длину из-за каких-нибудь особенностей почвы или растительности.

Заехав в середину поселка, он решает продолжать двигаться, но, к своему раздражению, обнаруживает, что поселок тянется гораздо дальше, чем он согласен терпеть; копыта Крестоносца постоянно проваливаются, и приходится слезть с седла и вести его.

Но вот он наконец выехал из поселка, и перед ним снова расстилается ровная ллано. Впереди он видит освещенный луной горный хребет, который тянется с севера на юг; он знает, что дорога на Ариспе проходит вдоль этого хребта.

– Теперь мы на верном пути, мой благородный Крестоносец, и можем не бояться преследования. И нужно ехать как можно быстрей. От этого зависит много жизней – от твоей скорости, мой храбрый друг. Поехали.

Крестоносец отвечает необычным ржанием, почти речью. Он стоит неподвижно, пока хозяин садится в седло, а потом галопом несется во весь опор.

Глава XXVII

Болезненное ожидание

Остаток ночи осажденные шахтеры проводят в тревоге. Если их новый посыльный не справился с поручением, еще одного послать не удастся. Никто не сможет спуститься с утеса или пройти по расселине, потому что они теперь будут охраняться еще тщательней, чем раньше.

Никто до утра не спит, прислушиваясь к каждому звуку снизу и пытаясь истолковать его. Они слышали крики вблизи лагеря индейцев, когда Генри Трессилиан пытался миновать его. Потом другие крики, словно в ответ, с западного берега озера.

Потом недолгая тишина и такой звук, будто лошадь погрузилась в воду. Вскоре снова крики, топот копыт, удаляющийся с каждым мгновением и наконец стихающий вдали.

Но теперь на вершине приходится прислушиваться к звукам, непосредственно их касающимся. Индейцы, оставшиеся позади, узнали о тех, кто ждал на карнизах, в результате пришлось торопливо подниматься с карниза на карниз, и кончилось это потерей одного человека.

Много времени спустя они видят то, что вызывает в мыслях конфликт между надеждой и страхом. С наблюдательного пункта у верха расселины, где все собрались, они в начале рассвета видят темную массу, которая превращается в группу всадников. Это возвращаются те, кто преследовал их посыльного. Но догнали ли они его, сказать невозможно: они движутся тесной группой, и он может быть среди них. И это остается неизвестным тем, кто наверху, когда всадники скрываются за выступом утеса.

* * *

День осажденных проходит в тревоге. Хотя несколько человек прошли в такое место, откуда виден лагерь индейцев, еще слишком темно, чтобы разглядеть, привели ли преследователи пленного. А когда наступает день, их посыльный может находиться там, где они его не видят: в шатре или под одним из фургонов.

Но постепенно надежды усиливаются, потому что не виден Крестоносец, а его спрятать невозможно. К тому же не ставят окровавленный столб, стрельбы в цель не будет, а она обязательно была бы, если бы вестник бледнолицых был схвачен. Напротив, у индейцев заметно какое-то беспокойство; оно продолжается весь день, словно сообщая, что посыльному удалось уйти.

Все это обсуждают в палатке дона Эстевана и приходят именно к такому радостному выводу. Но никто не радуется больше его дочери. Весь день у нее от тревоги болело сердце, и теперь она с облегчением слышит слова гамбусино:

– Я уверен, что сеньорито благополучно прошел и теперь на дороге в Ариспе. Если бы это было нет так, мы бы увидели его здесь – привязанным к проклятому столбу и изрешеченным пулями, как те, что раньше. Эти головорезы собирались со мной поступить так же, но, благодаря Деве, я смог убежать. Мы должны и сейчас поблагодарить ее за то, что помогла храброму парню. Santos Dios, он этого заслуживает!

Эти слова радуют Гертруду, и она едва сдерживается, чтобы не подбежать к говорившему и поцеловать за них. Ее поцелуй был бы чистым: гамбусино не молод и не красив. Она удовлетворяется тем, что говорит:

– Сэр! Если он безопасно доберется до Ариспе, тебе заплатят в десять раз больше стоимости твоего седла. Я уверена, что папа не станет возражать.

– Седло, niña lindissima! (Прекрасная девушка!) – восклицает Висенте с насмешливой улыбкой. – Я был бы рад пожертвовать сотней таких седел, даже тысячью, если бы мог, ради того, в ком ты так заинтересована. Его жизнь ценней всех седел в мире.

Все одобряют эти слова, столь приятные отцу юноши, который слушает молча. Краткий диалог заканчивается, и собравшиеся переходят к обсуждению своего спасения: теперь оно кажется возможным.

– Если по пути в Ариспе он не встретит никаких препятствий, – говорит дон Эстеван, с надеждой, как и все, – мы можем рассчитывать на спасение. Теперь бояться нужно только одного – времени! Но и его можно не опасаться, если полковник Реквеньес в Ариспе со своим отрядом. Но его может там не быть.

– Почему он может отсутствовать? – спрашивает Роберт Трессиллиан.

– Я помню, перед нашим выходом он говорил мне, что, возможно, ему прикажут идти в Гуайанас, чтобы подавить восстание индейцев племени яки. Если он ушел туда, наше положение лучше не станет.

– Но жители Ариспе – они ведь не останутся равнодушными к нашей беде?

Это говорит англичанин.

– Конечно, – соглашается мексиканец, и на его лице снова видна надежда. – Не останутся. Я об этом не подумал. Но теперь вижу.

– И можно ожидать, что они вступятся не только за нас, но за своих родственников и друзей. Подумай, amigo mio! У каждого из наших людей остались те, кто бросится на защиту, как только узнает, как обстоят дела.

– Ты прав, дон Роберто. Есть ли в Ариспе солдаты или нет, город обязательно отправит отряд, который сможет нас выручить. Мы должны набраться терпения – надеяться и молиться.

– Дорогой муж, – вмешивается сеньора, – ты, кажется, забыл о моем брате Хулиано и его трехстах пеонах. Половина из них – смелые ребята, они справятся с окружившими нас дикарями. Если Энрике сможет добраться до Ариспе, он пойдет в хасиенду моего брата, есть в городе солдаты или их нет.

Эти неожиданные слова укрепляют надежду. Всем кажется, что осада вот-вот будет снята и они могут продолжить прерванное путешествие.

То же самое испытывают все в лагере. Везде говорят о том же и почти так же; все надеются на друзей, оставленных позади: они не подведут.

* * *

А вот чувства в лагере койотерос прямо противоположные: вместо уверенности сомнения и даже опасения. Посыльный белых людей – они уверены, что это был он, – прошел через их ряды, и они хорошо понимают, каковы будут последствия.

Они знают, что шахтеры пришли из Ариспе – об этом говорят знаки на фургонах и другом имуществе, и именно туда сейчас скачет посыльный бледнолицых. На таком быстром коне он доберется скоро. Он там все расскажет, и ответ тоже будет быстрым: к Научампатепетлю двинется армия. Она может подойти даже раньше, чем вернутся налетчики с реки Хоркаситас.

Поэтому в день и ночь вслед за бегством Генри Трессиллиана и во все последующие дни и ночи у осаждающих тревоги не меньше, чем у осажденных.

Осажденные боятся голода, осаждающие – огня и меча.

Глава XXVIII

Друзья в тревоге

– Рад видеть тебя, сеньор Хулиано! Не часто ты оказываешь Ариспе честь своим посещением.

Полковник Реквеньес говорит это человеку средних лет, в гражданском и в одежде хасиенадо. Это дон Хулиано Ромеро, брат сеньоры Виллануэве, владелец большой ганадерии (животноводческой фермы) в шести или семи милях от Ариспе.

– Я бы и не был здесь, – отвечает тот, – если бы не был встревожен.

– Чем встревожен? – спрашивает полковник, догадываясь о причине тревоги

– Нет известий от Виллануэвы. Я пришел узнать, нет ли их здесь?

– Ни слова. И ты прав: это серьезно. Я говорил об этом с твоим сыном перед твоим приходом.