Пропавшая гора

Молодой доброволец

Начинается новый день, лучи раннего солнца освещают вершину Серро Пертидо, и в лагере осажденных начинается необычная суета. Все собирают высохшие листья мескаля; сами растения были срезаны несколько дней назад; к счастью, их много. Другие, вооружившись примитивными молотками, бьют эти листья о стволы деревьев, отделяя волокна; наконец, еще несколько человек сплетают нити, из которых позже будут сделаны прочные веревки.

Выясняется, что веревки нужно не так уж много: наверх прихватили несколько лассо, ими были обвязаны тюки с вещами; из них и других кусков сплетают трос длиной в двести футов, достаточно прочный, чтобы выдержать вес любого человека. Задолго до наступления ночи оборудование для спуска готово, и, как и раньше, ждут наступления темноты, чтобы использовать его.

Тем временем дон Эстеван, два Трессилиана и Висенте проводят почти все утро на утесе, с которого спрыгнул снежный баран, разглядывая стену со всех возможных углов, определяя положение карнизов и их расстояние друг от друга. Как и сказал гамбусино, это последовательность очень узких карнизов, впрочем, достаточно широких, чтобы на них мог встать человек; одни из них горизонтальные, другие наклонные, они опускаются зигзагами, пока в ста футах от снования фасад скалы становится крутым и лишенным всяких выступов. До этого пункта спускаться будет нетрудно; теперь, когда в их распоряжении прочная веревка, они и дальше не ожидают особых трудностей.

Во время этой разведки, они увидели какой-то объект и с большим интересом смотрели на него. Они находились на западной стороне месы недалеко от поворота ее на юг. Равнина в этом месте от лагеря осаждающих не видна; и на этой равнине на расстоянии примерно в милю или чуть больше хорошее пастбище; здесь из озера вытекает маленький ручей, разливается на большом расстоянии и увлажняет почву; трава здесь свежая и зеленая.

И вот по этому участку свежей зелени взад и вперед движется объект, привлекший их внимание, – большая угольно-черная лошадь; все узнали Крестоносца. И не удивились, увидев его здесь. Это место стало его обычным пастбищем, и не раз Генри Трессилиан смотрел на него сверху, не раз индейцы пытались его поймать, но он всегда уходил от них. Он по-прежнему свободен, как антилопы, которые иногда видны вокруг него.

Закончив осмотр стены и отметив все детали, которые могут помочь в осуществлении замысла, они некоторое время стоят и смотрят на лошадь; у ее молодого хозяина мысль, которой он пока ни с кем не делится. И ничего не говорит до возвращения в лагерь, пока не возникает вопрос, кого именно опустят с утеса; все считают, что лучше отправить двух посыльных: они будут помогать и поддерживать друг друга. Все также полагают, что, как и раньше, нужно прибегнуть к лотерее.

И вот, когда наступает время решить этот вопрос и все пригодные для отправки посыльными снова собираются, делается предложение, которое всех застает врасплох Самый молодой член группы Генри Трессилиан говорит:

– Позвольте мне идти одному.

Все вопросительно и удивленно смотрят на него, и его отец восклицает:

– Ты хочешь идти один, сын мой? Почему ты это предлагаешь?

– Потому что так будет лучше, отец.

– Почему лучше? Я тебя не понимаю.

– Крестоносец понесет только меня.

– А! Крестоносец! Так вот что ты придумал.

– Por Dios! – восклицает старший партнер. – Я вижу, что предлагает твой сын, дон Роберто. Это замечательная мысль!

– Да, – говорит молодой англичанин отцу, – я думаю об этом со вчерашнего дня. На спине Крестоносца я доберусь до Ариспе на несколько дней раньше, чем пешком. И когда подо мной будет Крестоносец, я не боюсь, что индейцы меня остановят.

– То, что нужно! – радостно восклицает дон Эстеван. – Но, сеньор Энрике, ты уверен, что сможешь поймать коня?

– Поймать? Да он сам придет, когда я его позову. Как только я окажусь на равнине и он услышит мой голос, он будет рядом со мной.

– А почему бы мне не поехать на нем? – вмешивается Педро Висенте; он хочет уберечь юношу от риска. – Я знаю дорогу лучше тебя, мучачо.

– Возможно, – отвечает тот. – Но я тоже знаю ее достаточно. А Крестоносец не позволит никому подойти к себе, тем более ехать верхом.

Во время этого разговора окружающие смотрят на молодого англичанина с восхищением. Никогда не видели они такого сочетания смелости с умом. И все это будет использовано им на благо; они не забыли судьбу двух своих товарищей, которые приняли такую жестокую смерть. Все боятся, что на их долю выпадет то же самое, если не повезет и вытащишь черный орех.

С восхищением смотрит на Генри и Роберт Трессилиан. Сердце его полно гордости за смелость мальчика, его сына, достойного носить имя предков; и когда дон Эстеван спрашивает, не возражает ли он против этого предложения, получает ответ:

– Напротив, я его одобряю. Пеший посыльный может не добраться вовремя, если вообще доберется. Мой смелый сын сделает все, что сможет; он спасет нас всех. Если же не получится, я, как и все, должен покориться судьбе.

– У меня получится! – восклицает пылкий юноша, обнимая отца. – Не бойся. Я верю, что меня защитит бог. Иначе зачем бы остался мой смелый конь? Почему он все еще здесь?

– Virgin santissima! (Святая дева!) – набожно восклицает дон Эстеван. – Я тоже так думаю. Будем надеяться и молиться всемогущему. Если он защитит, мы все будем спасены.

Генри Трессилиан – герой часа, хотя он и всегда был всеобщим любимцем и помогал всем, кто нуждался в помощи. Но сейчас, когда он предлагает добровольно взяться за такое опасное дело, рискуя ради них жизнью, его со всех сторон осыпают похвалами. Женщины встают на колени и с крестом в руках молятся о его защите. А Гертруда? О, какая печаль, какое горе в ее сердце, когда она слышит новость! Она встречает ее возгласом, почти криком, протянув руки и обнимая мать.

– Мама, отец должен запретить ему! Он погибнет, и тогда.. тогда…

– Не бойся. Подумай, hija mia (дочь моя), мы все можем погибнуть, если у него не получится.

– Но почему не может пойти кто-нибудь другой? Многие знают дорогу не хуже его, и я уверена, храбрый гамбусино согласится идти.

– Конечно, дорогая. Есть какие-то причины, которых я не понимаю. Но мы узнаем их, когда отец вернется в палатку.

Они узнают эти причины, но Гертруду они не утешают. Девушка вне себя от горя; ей все равно, что о ней подумают. Бутон ее любви превратился в цветок, и пусть все знают, что сердце ее отдано Генри Трессилину. Забыт оставшийся в Ариспе двоюродный брат, который, как предполагалось, будет просить ее руки. Все забыто, кроме одного человека, которого так жестоко отрывают от нее. Присутствие родителей и его отца не останавливает ее рыданий. Она знает, что они одобряют ее чувства, и ее юное сердце, не знающее вины, поддается зову природы.

Но тщетны ее жалобы; то, что должно быть сделано, будет сделано, и она наконец покоряется неизбежному. Сам Генри объясняет ей, что никто, кроме него, не сможет это сделать.

Они разговаривают, когда сумерки только начинают набрасывать на равнину пурпурные тени. Приближается время действий, и они вдвоем отходят от лагеря, чтобы попрощаться наедине. Стоят под деревом, взявшись за руки и глядя в глаза друг другу, и глаза девушки полны слез.

– Querida (Дорогая), – говорит он, – не плачь. Все будет хорошо, я уверен.

– Если бы я тоже в это верила, Энрике, но, о, дорогой, это так опасно! Если эти жестокие дикари схватят тебя! Ay Dios! Только подумать, что они с тобой сделают!

– Пусть попробуют поймать. Если я буду на Крестоносце, они меня никогда не поймают. На нем я уйду от них.

– Да, я верю в это. Но ты уверен, что сможешь сесть на него? В темноте ты можешь его не найти.

– Если не найду, вернуть к утесу и поднимусь.

Эти слова несколько успокаивают ее. Есть надежда, почти уверенность, что он не будет принесен в жертву в своей бесцельной попытке. Веря в это, она наконец говорит:

– Иди, querido mio. Я больше не будут возражать, но всю ночь стану молиться о твоей безопасности. Я теперь вижу, что это ради всех нас, и верю, что благословенная Мария, богоматерь, услышит мои молитвы.

Они обнимают друг друга, и губы их встречаются в поцелуе чистой любви, благословенной родителями. Потом они возвращаются в лагерь, где все приготовления к делу, которое так много для всех значит, закончены.

Глава XXIII

Спуск в воздухе

Ночь оказалась такой, какой можно было пожелать, – безлунной, но не темной. Слишком глубокая темнота может помешать. Для спуска нужно освещение, и спуск должен быть управляемым.

Но шахтеры – самые подходящие люди для такого дела. Не одному из них приходилось висеть на веревке в шахте в сотнях футов от дна. Для них это дело привычное, детская игра, как для тех, кто всю жизнь карабкается на скалы за яйцами и птенцами.

Собрались у края утеса, в том месте, где будет происходить спуск, рано. Одни несут свернутую веревку, другие – длинные шесты с зарубками на конце, чтобы поправлять висящую веревку, наконец груз гамбусино совсем особый. Это седло и узда, его собственные, которые он высоко ценит, но сейчас отдает молодому другу.

– Я могу ехать на Крестоносце без этого, – говорит юноша, – управляя голосом и коленями, но так, конечно, надежней, и я благодарю тебя, сеньор Висенте.

– Ах, мучачо, как я буду рад, если это тебе поможет! И если эти вещи пропадут, я не буду жалеть о двадцати дублонах, которых они мне стоили. Я отдал бы в десять раз больше за то, чтобы ты сидел в этом седле на площади в Ариспе.

– Я там буду, амиго, меньше чем через шестьдесят часов, если Крестоносец не потерял свою силу, так долго питаясь травой.

– Этого можешь не бояться, сеньорито: на твоего коня ничего не действует. Я по-прежнему считаю его самим дьяволом.

– Лучше считай ангелом – нашим ангелом-хранителем, и я надеюсь, он это покажет

Так говорят давние товарищи по охоте, но это только небольшое отвлечение, пока разворачивают и готовят веревки.

Вместо петли, которая была бы обернута вокруг тела юноши, для него готовят совсем другой спуск. Он будет сидеть в седле, как на своем коне, вставив ноги в стремя и держась руками за веревки. Равновесие обеспечит кусок дерева, привязанный к передней и задней луке седла.

Наконец все готово, смелый всадник садится в седло и вскоре висит в воздухе. Перебирая веревку руками, его опускают, медленно, осторожно, прислушиваясь к сигналу. Сигнал они получают вовремя – тихий свист сообщает, что юноша на первом карнизе, хотя они могут понять это и по тому, как ослабло натяжение веревки.

Седло снова поднимают, в него садится сам его владелец, его тоже опускают. Это проделывают снова и снова, пока на карнизе не стоят с полдюжины шахтеров, крепких мужчин, и среди них Роберт Трессилиан.

Седло отвязывают, прикрепляют к другой веревке, и процесс повторяется, и так далее; используются карнизы, пока не добираются до последнего.

Здесь все снова проделывается, только веревка длинней; тут Педро Висенте прощается с молодым человеком, который стал ему так дорог.

– Dios te guarda, muchacho valiente! (Да сохранит тебя бог, смелый мальчик!)

Расставание почти такое же страстное, как у Генри с отцом, который, обнимая сына, говорит:

– Да будет с тобой бог, мой благородный мальчик!

Мгновение спустя смелый юноша снова в седле, он спускается, пока под его ногами не оказывается равнина. Ступив на нее, он посылает обговоренный сигнал и отвязывает седло и узду от веревки, оставив ее висеть.

Взвалив на плечо упряжь и другое имущество, он осматривается, чтобы сориентироваться, и идет по равнине в поисках Крестоносца.

Но в этот момент не он один ищет коня. Из лагеря индейцев выезжает группа отборных всадников во главе с самим вождем. Потому что главарь койотерос хочет завладеть ставшим знаменитым конем не меньше своего предшественника.

– Десять моих лучших мустангов и столько же мулов я отдам за черную лошадь бледнолицего. Тот, кто ее поймает, получит награду.

Не один раз говорит это Эль Сопилоте, возбуждая рвение и алчность воинов. Они снова и снова пытались поймать Крестоносца и уже суеверно начали считать его призраком.

Но до сих пор они не пытались захватить его ночью; и теперь, зная, где он обычно пасется по ночам, решили поискать его.

Но они не торопятся; напротив, движутся неторопливо и в соответствии с заранее принятым планом, как будто выслеживают добычу. Вначале хотят окружить коня на большом расстоянии, а потом сжимать кольцо, чтобы его не выпустить.

Осуществляя этот план, они, добравшись до западной стороны озера, делятся на две группы; одна движется вдоль основания горы, время от времени оставляя отдельных всадников; другая направляется через ллано по кругу, делая то же самое.

Сейчас слишком темно, чтобы видеть на большом расстоянии, поэтому кольцо широкое, оно должно охватить все пастбище, на котором пасется желанный конь

Движения совершаются бесшумно, всадники идут медленно, чтобы удары копыт их лошадей не встревожили ту, которую они окружают; и когда головы разделившихся групп снова соединяются, вдоль линии проносится крик койота – сигнал, что окружение завершено.

Глава XXIV

Снова на Крестоносце

Генри Трессилиан не успел отойти от утеса на сто ярдов, когда группа индейцев, повернувшая на север, проходит мимо места его спуска. К счастью, проходит недостаточно близко, чтобы увидеть все еще висящую веревку, но достаточно далеко от него. Темнота делает невозможным увидеть что-нибудь на расстоянии.

Он тоже их не видит и не подозревает об их близости; не останавливаясь, продолжает идти к тому месту, где надеется увидеть своего коня.

Идет он не вслепую. В последний час сумерек он видел Крестоносца примерно в миле на запад; и, хотя ночь темная, видно несколько звезд, в том числе Полярную. Оставляя ее за правым плечом, он не может ошибиться в выборе направления и поэтому идет уверенно.

Он знает, что, если конь здесь, искать его не нужно. Он надеется, что Крестоносец здесь Специальный призыв и свисток приведут его, как только он их услышит. Много раз, охотясь в холмах вокруг Ариспе, хозяин подзывал его так.

Он проходит больше полумили и думает, не пора ли позвать коня: это положило бы конец неуверенности. Сейчас он достаточно близко, чтобы конь его услышал, и поймет, остался ли Крестоносец здесь или ушел на другую часть ллано. В последнем случае все его труды напрасны, и ему придется возвращаться к утесу, чтобы его подняли.

Но одна мысль заставляет его молчать. Активность индейцев, большей частью по ночам, была среди шахтеров предметом любопытства и догадок. Что если одна такая из группа здесь и в пределах слышимости? Он знает, что, если позовет Крестоносца, тот заржет в ответ, и это может все погубить. Поэтому, сдерживая нетерпение, он продолжает двигаться, неслышный, как призрак, глядя по сторонам и пытаясь проникнуть в темноту.

Но вот он слышит топот, видит лошадь и узнает Крестоносца. И очень удивляется, потому что конь не стоит спокойно и не пасется, он осторожно идет, время от времени негромко фыркая, словно чует опасность. Его хозяин знает, что он не может быть причиной такого неожиданного поведения. Ветер дует от него, и конь не мог его учуять. Что же так его возбудило?

Волки? Койоты? Возможно: и как доказательство, он тут же слышит вой этих шакалов, исходящий как будто отовсюду.

Доносящийся со всех сторон хор кажется странным, тем более что звучит совсем недолго, а потом снова наступает тишина. Но Генри Тресиллиан не думает об этом странном явлении. Он боится, что Крестоносец может испугаться этого воя и убежать, и поэтому, не откладывая, дает сигнал, на который конь должен отозваться. Действительно, в ответ слышится ржание, и двадцать секунд спустя конь стоит перед молодым хозяином, его бархатная морда прижимается к щеке юноши. С одной стороны ласковые слова, с другой негромкое радостное фырканье, как будто животное пытается выразить свою радость от встречи с хозяином.

Крестоносец открывает пасть, принимая удила, и как будто даже приседает, чтобы ему на спину легче было положить седло. Упряжь надевается быстро; но когда Генри Трессилиан наклоняется, чтобы затянуть подпругу и застегнуть пряжку, он слышит звук, который заставляет его выпрямиться и схватить узду: со всех сторон слышен стук копыт; очевидно, лошади с людьми на спинах. Индейцы! Это могут быть только они!

Быстро, как мысль, он садится в седло и готов пустить коня вскачь.

Но в каком направлении? Направление на Ариспе он знает. Но открыто ли оно? Он этого не знает. Он вообще не знает, есть ли для него открытое направление. Потому что слышит топот копыт со всех сторон и, не успев прийти в себя, видит и самих лошадей. Стало чуть светлей, потому что вот-вот выйдет луна, и ржание Крестоносца привлекло к этому месту индейцев.

Генри Трессилиан понимает, что, если останется на месте, скоро будет окружен, и никакого шанса вырваться у него не будет. Он уже видит сжимающееся кольцо.

Но индейцы еще в пятидесяти ярдах; неожиданно, с удивленными возгласами они останавливаются, потому что увидели его. В их сердцах суеверный страх. Они считали, что окружат коня, но на его спине человек: это соответствует суеверию тех, кто не раз преследовал Крестоносца.

Молодой англичанин видит это странное поведение, но не понимает его причины. Однако он знает, что долго стоять они не будут; в лучшем освещении он видит разрыв в их линии, поворачивает к нему коня, произносит приказ, касается коленом и скачет вперед, намереваясь воспользоваться возможностью.

Через десять шагов он оказывается между двумя всадниками койотеро, но тут чувствует, что узда вырывается у него из руки, он слетает с седла, падает и с силой ударяется о землю!

К счастью, он не ошеломлен и не теряет сознание; он знает, что произошло – его поймали, это лассо. Правая рука его свободна, он мгновенно вскакивает достает нож, перерезает веревку и освобождается.

Это было бы бесцельно, если бы у него была другая лошадь. Но умное животное, как будто понимая, что произошло, не убегает, а остается рядом, и еще через мгновение хозяин снова у него на спине.

Прямо перед ним просвет, и храбрый юноша снова скачет вперед; ему способствует охватившее индейцев смятение. В тусклом свете они не отличают необычную лошадь от своих, и их удивление усиливается от суеверного страха; это держит их на месте. Они лишь перекрикиваются, задают друг другу вопросы, но не пытаются преследовать.

Генри Трессилиан уже считает себя в безопасности, когда один индеец, державшийся за остальными, выходит вперед и галопом, как и он, мчится к нему. Прежде чем Генри успевает повернуть, животные с силой сталкиваются, лошадь индейца встает на дыбы и сбрасывает всадника. У того в руке ружье; видя бледнолицего, он поднимает ружье к плечу и прицеливается. Но не успевает нажать на курок: англичанин тоже успел достать пистолет и стреляет первым. Дикарь, издав болезненный крик, делает, пошатываясь, один-два шага и падает на траву.

Больше перед ним никого нет; хозяин отдает коню приказ, и они уносятся с такой скоростью, словно участвуют в гонках.

Глава XXV

Снова наверху