Пропавшая гора

– Если бы пуля прошла между ребрами, человек может останется жить, – продолжает Висенте, – но это маловероятно. Я не ошибся, попал точно в центр рисунка; я слишком хорошо его помню. К своему несчастью, его он сделал очень отчетливым.

– Раз ты это видел, это должен быть Эль Каскабель.

– Это он, иначе я бы не стал сразу стрелять. Не был так уверен в своем ружье. Все-таки расстояние слишком большое.

– Пуля могла попасть, но не убить его, только оглушить.

– Если твоя милость согласен на пари, ставлю на то, что Гремучая Змея откинул ноги или, если говорить о его имени, сделал последний извив.

Слушатели готовы были рассмеяться его необычным словам, но им помешала его последовавшая сразу речь.

– Никакого пари, твоя милость, слишком поздно! Честь не позволяет мне биться об заклад, когда нет никаких сомнений. Слышите?

Дон Эстеван и все остальные слышали звуки снизу – печальные голоса, говорящие о чьей-то смерти. Со стороны лагеря доносится низкий вой, словно койоты принимают участи в скорбном плаче. Но с перерывами слышны и другие голоса: восклицания, полные гнева, воинский клич апачей, призывающий к мести, кровь за кровь.

Целый час продолжается этот адский шум, и его усиливает эхо от стен горы. Затем неожиданно следует тишина, загадочная и зловещая. Неужели дикари, чтобы удовлетворить свой гнев, решили подниматься любой ценой? Темнота, такая же густая, как раньше, им на руку и может их соблазнить.

Это вероятно, и часовые усиливают бдительность, и их число увеличивается. После такого серьезного события все, за исключением женщин и детей, не спят и постоянно передвигаются между лагерем и началом расщелины, но к самой расщелине стараются не подходить. Они помнят о большом мушкете, хотя до сих пор ни из него, ни из другого оружия дикари не стреляли. Если они задумали нападение, то скрытное и беззвучное.

Сохраняя молчание и напрягая слух, караульные ничего не слышат. Но индейцы могут подбираться, как кошки, в особенности койотерос, которые не зря названы койотами. И сейчас они могут неслышно ползти меж стволами мескита и кактусов.

– Я не слишком боюсь, что они испробуют эту хитрость, – немного погодя говорит гамбусино. – Но если вы считаете это полезным, камарадос, – возможно, вы правы, – давайте потратим несколько этих камешков. – Он показывает на собранные камни. – С полдюжины.

Камарадос понимают, о чем он говорит; и так как дон Эстеван ушел в палатку, оставив Висенте командовать караулом, все говорят, что согласны с ним.

Спустя мгновение камень перетаскивают через край, и он катится вниз, ломая ветки, сдвигая другие камни, которые катятся вслед за ним. Но никакого ответа, кроме эха от шума их падения, ни криков, ни стонов, какие были бы слышны, если бы камень задел человека. Немного погодя выпускают другой камень – с тем же результатом, затем еще и еще через равные интервалы: боеприпасы надо экономить; все это время караульные спокойны, они понимают, что человек, краснокожий или бледнолицый, не устоит против лавины, такой же опасной, как те, что срываются с Альп.

При первых признаках рассвета перестают, потому что теперь могут рассчитывать на свое зрение. Глядя на равнину внизу, они видят у основания расщелины только камни, которые сами скатили, и другие осколки. Дальше, как и следовало ожидать, линия мрачных часовых, но никаких других людей, живых или мертвых. Притом вождь койотерос мертв, его унесли в лагерь бледнолицых, и теперь он лежит в большой палатке лицом вверх; бледный сумеречный свет падает на страшный рисунок у него на груди, но рисунок больше не белый, он красный, с темным пятном в центре, куда попала пуля гамбусино.

* * *

Как только солнце поднимается над горизонтом, траурные крики возобновляются, но теперь они звучат размеренней. Все дикари собрались в коррале, и специально отобранная группа во главе с шаманом, медленно, скачками кружит вокруг шатра. Это танец смерти.

Танец сопровождается пением и заклинаниями, их громко произносит шаман, делая паузы, чтобы произносить панегирики покойному, прославлять его доблесть и добродетели и страстно призывать отомстить за его смерть. Но воины не нуждаются в этих призывах. Глаза их полны мести, они горят и становятся еще более полными гнева, когда койотерос громогласно отвечают на призывы шамана.

Те, что на месе, не видят эту церемонию, потому что сверху видна только часть лагеря. Но вскоре перед их глазами другая сцена – зрелище не менее возбуждающее и служащее страшным предзнаменованием.

Это сцена разыгрывается на открытой равнине на берегу озера, где поросшая травой площадка хорошо видна с верха расщелины. Место выбрано сознательно, чтобы бледнолицые могли его видеть; сцена должна внушить ужас в их сердца и показать, какая судьба их ждет. Потому что это Fandango de craneos – танец скальпов.

Стоящие наверху видят, как из корраля выходят человек десять дикарей и идут на избранное для церемонии место. Они несут с собой длинный шест кроваво-красного цвета; это ось фургона, конец которой заострен. шесть втыкают в землю, и на конец его надевают нечто отличающееся от цепей, которые были на нем раньше. Это кожа с головы человека, со свисающими спутанными волосами; волосы светлые, значит, принадлежали бледнолицему. Индейцы могли бы повесить на кол десяток таких черепов, все со светлыми волосами, но считают, что для церемонии достаточно одного; и, чтобы произвести еще более ужасное впечатление, они выбрали для церемонии скальп с длинными шелковистыми волосами, снятый с головы женщины! Теперь на него смотрят и женщины, и девочки разного возраста. Все ушли от источника и пришли на наблюдательный пункт. Само это зрелище внушает им ужас, и им не нужно дополнительно объяснять, какой страшный смысл имеет то, что на столбе скальп не мужчины, а женщины. Педро Висенте мог бы объяснить, но он этого не делает.

Вскоре начинается мстительная церемония, индейцы выстраиваются вокруг окровавленного столба; все в военной раскраске, со свежими яркими рисунками на груди, преобладает алый и кроваво-красный цвет. Один рисунок есть у всех, белый, тот самый, что у спящего последним сном в коррале. Они сделали это, чтобы воздать почести своему покойному вождю. И ужасна форма демонстрации этих почестей. Двести дикарей, все голые по грудь, у всех в центре груди изображенные белым гипсом череп и скрещенные кости. Это способно внушить страх всем, и многие зрители наверху дрожат при виде этих ужасных символов.

Танец начинается, дикари, завывая, обходят шест со скальпом, вначале медленно с еле слышными звуками. Однако вскоре шаги ускоряются, превращаются в яростные прыжки, голоса становятся все громче. Дикари смотрят на скальп, крики их звучат все громче, жесты делаются яростней, руки, держащие оружие, вздымаются над головой, и наконец несколько человек бросаются к окровавленному шесту и рубят его томагавками. Следует беспорядочная борьба за скальп, в ходе которой его разрывают в клочки, все, кто может, с мстительной улыбкой плюют на эти клочки, продолжая их разрывать!

Дьявольский танец кончен, возбужденные дикари бросаются к расселине, как будто собираются подниматься по ней. Наверху все отбегают, остаются только те, кто назначен оборонять расселину с помощью каменной артиллерии. Но пока бросать камни не нужно. Предупрежденные ночными событиями, дикари не поднимаются; больше того, на некотором расстоянии от начала тропы они останавливаются и удовлетворяются словесными угрозами и размахиванием оружием.

Но хоть угрозы бессильны, они производят глубокое впечатление на тех, кому адресованы. Потому что говорят, что, стоит спуститься с вершины и ступить на равнину, они не проживут и часа. Даже минуты.

Глава XV

Еще не обречены

В обширной пустынной Арахерии есть разные койотерос: одни жалкие презренные существа, самые низкие представители человечества; другие – люди с гордой осанкой, храбрые и сильные – подлинные индейские воины. Таковы воины Эль Каскабеля, известные частыми набегами на поселки Соноры, один из которых привел их к Потерянной горе. Неожиданно лишившись вождя, будут ли они продолжать поход? Или будут осаждать отряд шахтеров, как собирался делать он? Этот вопрос шахтеры задавали друг другу, пока не стали свидетелями танца скальпа. Теперь они уверены, что осада будет продолжаться. Новым доказательством этого становится то, что в этот же день лошадей и мулов из каравана собирают в стадо, привязывают голова к хвосту и уводят под присмотром нескольких человек – очевидно, чтобы не слишком много животных паслось вокруг лагеря: трава здесь хорошая, но на всех ее не хватит. Оставляют только несколько коров, которые станут едой для осаждающих.

* * *

Шахтеры наверху тем временем заняты: убедившись, что враги не собираются уходить, они организуют новый лагерь, или бивак. Все работают там, только несколько часовых остаются у верха расселины. У ojo de oro можно наблюдать любопытные сцены. К двум палаткам, установленным накануне, добавляются шалаши и навесы; делается это так быстро, что к вечеру все закончено, потому что тучи, вчера вечером предвещавшие дождь, все еще покрывают небо, хотя пока не упало ни капли.

И как раз в тот момент, когда исчезают последние следы дневного света, разражается дождь, настоящий ливень, словно наверстывая свое долгое отсутствие. Все небо затянуто тучами, их через краткие промежутки разрывают разветвленные молнии, а гром звучит непрерывно.

При желтом свете озеро блестит, как из расплавленного золота, а частые удары крупных капель образуют нечто вроде висящей над водой золотой пены. Из озера вытекает поток, недавно крошечный ручеек, а сейчас пенная река, прокладывающая себе путь по равнине; впадающий в озеро с вершины ручей превращается во множество водопадов и каскадов.

Индейцы, опасаясь панического бегства своих лошадей, вколачивают колышки, стреноживают лошадей и привязывают к колесам фургонов; еще внимательней они заботятся о захваченных и отосланных животных, потому что почти к каждой лошади и к каждому мулу привязаны седла и вьюки с различными вещами, которые не успели унести наверх. Если это стадо будет потеряно, индейцам нечем будет вознаградить себя за срыв набега. Они могли бы отправить и фургоны, но знают, что бледнолицые используют их как палатки и спят в них; видя, приближение дождя, они решают использовать их так же. Сегодня ночью они в них нуждаются, и таких ночей может быть еще немало.

И вот, когда начинается дождь, сверкают молнии и гремит гром, индейцы набиваются в фургоны, большой шатер забит ими до входного клапана, и все равно на всех места не хватает. Поэтому многие индейцы прячутся под нависающими выступами утесов.

Все шахтеры в убежищах; в предвидении бури они тоже напряженно работали последние часы дня. Меса дала им достаточно материала для стен и крыш. Вколотили столбы из местных деревьев, накрыли саговником и другими похожими на траву растениями, которые растут на вершине. Люди, привыкшие к управлению тросами и оборудованием, смогли быстро построить дома, способные дать убежище, и теперь все эти дома заполнены: мужчины, женщины и дети смешиваются, некоторые стоят, другие сидят на вещах, которые, оставаясь снаружи, могли бы испортиться. Подумали и об этом.

До сих пор знатные путники находились в палатке, ярко освещенной изнутри; говорили, конечно, о положении, в которое попали. Да и кто может говорить о другом? Дон Эстеван считает, что убийство Гремучей Змеи могло быть ошибкой; оно сделало почти неизбежной месть за него. Но у него есть и другой повод так считать. По опыту своих военных экспедиций он знаком со вторым по значению вождем племени: тот не меньше Эль Каскабеля ненавидит бледнолицых, но по уму превосходит его.

Однако пока обсуждать это рано. Сейчас больше всего нужен отдых, и в обычный час все ложатся спать, кроме тех, кто назначен в караул.

Как и в прошлую ночь, в первую смену входят наименее опытные; они спасаются от дождя под водонепроницаемыми пледами-плащами; изредка смотрят вниз, где, в отличие от предыдущей ночь, все словно освещено полуденным солнцем: в свете почти непрерывных молний видны тропа на верх расщелины, стремящийся вниз поток, деревья и скалы: все освещено, словно тысячами факелов. Только к утру молнии сверкают реже, и дождь прекращается. Генри Трессилиан снова на дежурстве, несмотря на возражения членов своего отряда. Но у него есть причина, которой они не понимают; он не сообщал ее никому, но в начале ночи ему показалось, что он видит далеко на равнине какой-то черный предмет; несколько раз посмотрев в ту сторону, он его больше не видит. И теперь, во время полуночного дежурства, он при каждой вспышке молнии смотрит в ту сторону, но видит только в последний раз и убеждается, что это конь; однако слух говорить ему больше зрения: несколько раз, когда в природе наступала тишина, он слышит ржание и убеждается, что ржет его Крестоносец.

И когда наступает день, он видит благородное животное у дальнего конца озера; конь стоит, подняв голову и повернувшись к расселине, как будто здоровается с ним.

Глава XVI

Неожиданный враг

Сердце английского юноши охвачено радостью: Крестоносец словно говорит ему: «Видишь, я не оставил тебя»; к тому же он рад, видя, что конь способен находить пропитание в дикой местности. Если когда-нибудь удастся спуститься с горы, конь и хозяин могут еще встретиться. Но к радости примешивается страх, который заставляет Генри Трессилиана быстро посмотреть налево, где за стенами утесов видна небольшая часть лагеря индейцев; он каждое мгновение ожидает, что оттуда вырвется группа всадников и снова начнет преследование его любимца.

Крестоносец как будто опасается того же; он стоит неспокойно и время от времени смотрит в сторону корраля из фургонов и на сотни лошадей за ним. Смотрит подозрительно: это те самые лошади, с которыми он отказался сближаться; может, он гадает, где остальные лошади, его спутники по каравану. Так это или нет, но он не приближается к прежнему месту, держится подальше от него. Он стоит так близко к хозяину, что тот может его окликнуть, и молодой англичанин едва не посылает ему дружеское приветствие, но сразу понимает, что это неблагоразумно. Это худшее, что он мог бы сделать для коня. Крестоносец определенно узнает его голос и ответит ржанием, а это, в свою очередь, поднимет лагерь койотерос и насторожит дикарей.

Больше получаса черный конь стоит спокойно, и есть несколько причин, по которым его не могут увидеть. Он на противоположном, западном берегу ручья, который окаймлен полосой тростника и кустов; эта полоса разрывается, но тут и там тянется непрерывно на несколько ярдов, и конь стоит за одним из таких участков; даже в яркий день, а день уже наступил, он остается невидимым со стороны лагеря.

Но скоро индейцы поведут лошадей на водопой к озеру, и тогда у Крестоносца не будет шансов оставаться незамеченным.

Еще более внимательно наблюдая за конем – что-то в его поведении кажется ему странным, – Генри Трессилиан удивленно смотрит на него, сердце его громко бьется. Что если индейцы снова окружат его и на этот раз будут искусней оперировать лассо? Крестоносцу не может всегда везти.

Пока он об этом думает, до слуха юноши и остальных караульных доносится звук, который сразу заставляет их посмотреть в противоположном направлении. Слышно много громких возбужденных голосов. Голоса мужчин, крики женщин, плач испуганных детей – все это доносится от нового лагеря у источника.

Караульные оставляют свой пост и бегут к oro de agua. Звуки неожиданные и загадочные! Единственное предположение: индейцы сумели по какому тайному, известному только им пути подняться на месу и теперь нападают с тыла. Какой враг еще мог так испугать обитателей лагеря? Во всех голосах слышен страх.

Молодой англичанин бежит первым, раздвигая ветви и перепрыгивая через упавшие стволы. Висенте, в одной смене с ним, бежит следом, хотя у него нет таких стимулов торопиться: в смеси голосов Генри Трессилиан слышит милый голос, умоляюще зовущий его по имени.

Только выбежав на самый край поляны, они видят причину этого дикого смятения, хотя на несколько шагов раньше Висенте о ней уже догадался. На ветвях деревьев, так высоко, как они могли забраться, сидят мальчики и девочки; они как будто забрались туда, чтобы посмотреть удивительное зрелище.

– El orso – гризли. Должно быть, он, – говорит на бегу Висенте.

Так оно и есть. Так загадочно призванные караульные видят на другом конце поляны, окружающей источник, двух гигантских зверей: один стоит на четырех лапах, другой – на двух. Это звери, встреча с которыми самая опасная в пустынных местах Америки. Они настолько равнодушны к соотношению сил, что могут напасть на двадцать человек, и известны случаи, когда они нападали на хорошо оборудованный лагерь, вызывали страшный переполох, и приходилось использовать все средства, чтобы защититься от них.

Индийский тигр и африканский лев не так страшны, как ursus ferox в тех местах, где он обитает.

Странно, но пара в конце поляны не проявляет намерения нападать на лагерь; звери как будто забавляются тем, какой переполох вызвало их появление. Зверь, стоящий на задних лапах – это самец, – машет лапами, как фокусник; самка время от времени тоже встает на дыбы, словно ассистент жонглера, и весь этот спектакль кажется очень комичным. Трагическая часть его еще не началась, и по двум причинам.

Первая в том, что гризли редко нападает сразу; он оказывается на поле боя скорее случайно, чем с заранее принятыми враждебными намерениями. Но если его разозлят, горе тому человеку или лошади, которые оказываются в пределах досягаемости его мощных лап! Известно, что своими огромными кривыми когтями в несколько дюймов длиной гризли может сбить на землю быка или лошадь, как терьер кролика.

Бросив взгляд на палатки, Генри Трессилиан видит, что сеньора внутри одной из них, ее лицо видно сквозь отверстие, а Гертруда снаружи рядом с отцом. Девушка как будто ведет себя храбрей окружающих взрослых. Ее храбрость объясняется тем, что она видит юношу, бегущего к ней с ружьем в руках.

К этому времени остальные тоже схватили ружья и, предводительствуемые мажордомом, готовятся стрелять в медведей. Гамбусино, который их раньше не замечал, теперь видит и понимает их намерения. Он пытается их остановить и громко кричит:

– Ради вашей жизни, не стреляйте! Они могут уйти…

Слишком поздно. Его последние слова заглушает грохот выстрела большого ружья мажордома, и самец опускается на четвереньки; он очевидно ранен, но легко; последующие движения говорят, что рана у него не страшней царапины или укола булавкой. Он словно испытывает зуд и, кусая рану, хочет от него избавиться. Однако он очень рассердился, потому что снова встает на задние лапы, поворачивает голову, презрительно фыркает и рычит. Рычание говорит о боли или о стремлении отомстить.

Ни самец, ни самка не собираются отступать; они как будто действуют согласованно и понимают друг друга, и это заставляет их оставить свое место и бежать к палаткам и шалашам. Бегут они очень быстро и сразу оказываются у палаток; самка мгновенно хватает мальчика, который, испугавшись, упал с ветки прямо перед ней, и убивает его одним ударом мощной передней лапы. Но он не остается неотмщенным; она в ярости ищет новую жертву и оказывается так близко, что ружья буквально упираются в ее длинную косматую шерсть. Одновременно раздаются выстрелы восьми или десяти ружей, и самка падает на землю.

Но самец, более грозный, стоит, и где эти восемь или десять ружей, чтобы нанести ему последний удар? В руках осталось только четыре заряженных ружья; большинство тех, кто успел схватить ружья, инстинктивно бросились к самке, напавшей на мальчика. Но эти четыре ружья защищают палатку, в которой находятся сеньора Виллануэва и ее дочь. Нет надобности говорить, что эти защитники: дон Эстеван, Роберт Трессилиан, его сын Генри и гамбусино. Защита надежная, потому что, помимо ружей, они вооружены ножами и двуствольными пистолетами.

Они набросили плащи и темную одежду на палатки, чтобы сделать их менее заметными, но медведь как будто охвачен мстительным намерением напасть именно в этом направлении и идет прямо к палатке.

– Позвольте мне выстрелить первым, сеньоры, – просит Втисенте. – Я буду стрелять с колена, и моя пуля может заставить его повернуться; тогда стреляйте ему в бок и цельтесь ниже плеча.

Говоря это, гамбусино опускается на одно колено, поднимает ружье к плечу – и вовремя, потому что медведь уже в десяти шагах от него. Громкий выстрел, клок шерсти вырывается у медведя с правой стороны шеи: Висенте попал туда, куда хотел, и его план сработал: медведь повернулся, чтобы укусить раненое место, и следующие выстрелы пришлись ему в бок. Пули из четырех ружей со вдвое большим количеством пуль, образовали неправильный круг размером с человеческую голову. Ни пистолеты, ни ножи, ни другое вспомогательное оружие не понадобились: не успело прекратиться эхо выстрелов, как медведь испустил последний вздох.

Глава XVII

Новая погоня за Крестоносцем

Сцена, полная действия и возбуждения, заняла, однако, совсем немного времени: прошло едва две минуты с того момента, как гризли показались на краю поляны, и теперь они лежат мертвыми – жертвы собственной свирепости.

Все могло кончиться по-другому, и часто в подобных обстоятельствах так и кончается. Известно немало случаев, когда с десяток обитателей лагеря становятся жертвами безумной ярости одного-единственного гризли. К счастью, все шахтеры попали в цель – несомненно, потому, что стреляли с очень близкого расстояния: толстая прочная шкура этого животного почти пуленепробиваема: однажды медведь был ранен дюжиной пуль и унес их с собой.

Очевидность опасности и невозможность сбежать от нее придали шахтерам храбрость отчаяния и сделали их бесстрашными при нападении; иначе они могли бы стрелять в зверей с дальнего расстояния и промахнуться. Тем не менее ущерб большой, и вслед за выстрелами звучат плач и крики: женщины собрались вокруг тела единственной жертвы ярости животных. Мальчик изуродован, параллельные все еще кровоточащие разрезы на груди – следы когтей и большая рана на шее, куда пришелся первый удар.

– Esta Pablito Rojas! – крикнул кто-то, назвав имя мальчика. И сочувственный хор подхватил: – Pobre! pobre-ceti! [Это Паблито Рохас! Бедняга! (исп.)]

Но один человек не принимал участия в этом изъявлении горя – Генри Трессилиан. Его больше нет в лагере, потому что, как только был убит второй гризли, юноша, удивив всех, вернулся на наблюдательный пост. Среди удивившихся Гертруда: ей показалось странным, что он не задержался, чтобы высказать слова сочувствия. Он только произнес кличку своего коня, которая хорошо известна девушке, и ушел

Теперь с прежней точки он снова видит Крестоносца, который стоит на прежнем месте и, по-видимому, остается незамеченным. Это больше, чем ожидал Генри, но у этого есть причины: вероятно, крики и стрельба наверху на время отвлекли индейцев. Но долго это не продолжится, и хозяин Крестоносца считает мгновения до момента, когда лошадь увидят и погонятся за ней.

И проходит этих мгновений немного. Почти сразу после возвращения на свое место он замечает, что группа всадников, человек шестьдесят, движется вдоль утеса; движутся они не поспешно, не в смятении, а неторопливо длинной линией, которая растягивается по ллано.

Крестоносец тоже их видит и реагирует спокойно; вдоль ручья растет свежая трава, которая занимает его на время. Очевидно, что он причина передвижения индейцев, хотя они не направляются прямо к нему, очевидно, хотят окружить.

Почему он позволяет, чтобы его окружили и так легко смогли приблизиться? Такие вопросы задают себе стоящие наверху шахтеры: караульные вернулись на пост, и с ними пришли другие зрители.

Один из них говорит:

– Он не позволит захватить себя в ловушку. Скорее в ней окажутся индейцы. Смотрите! Они начинают это понимать!

Это говорит Педро Висенте, показывая на длинную линию всадников.

Цепочки всадников направлялись на запад, приближаясь к ручью; но, приблизившись к нему, они неожиданно, словно в удивлении, останавливаются. Потом все резко поворачивают и движутся назад, на восток, галопом скачут к лагерю. Они обнаружили, что через ручей невозможно переправиться.

– Эта лошадь – настоящий demonio, – говорит Педро Висенте. – Она, должно быть, знала, что они не смогут перейти разбухший ручей, иначе не стала бы вести себя так и стоять на месте. Но они еще не отвязались от нее. Смотрите: они обходят озеро.

Именно это делают индейцы, направляясь к тому месту, где у входа в расщелину начинается озеро. Впадающий в озеро ручей они пересекают без труда: как только кончился дождь, ручей вернулся к своему обычному состоянию, превратившись в мелкий ручеек.

Как мрачное, неприятное зрелище, проходит перед взглядом Генри Трессилиана когорта дикарей, один ряд спускается за другим и исчезает из вида, пока на равнине внизу не остается ни одного живого существа, кроме самого Крестоносца.

Следует долгий интервал без событий. Проходит почти час. Крестоносец продолжает спокойно пастись, переходя с одного места на другое. Индейцев все это время не видно, и ни звука не доносится с того направления, в котором они исчезли.

Но вот звук раздается – резкое ржание черного коня; он поднимает в воздух гриву, отступает по дуге и стремительно уносится, как будто убегает от наступающего врага; и тут же показывается и этот враг – из-за основания утеса выезжают один за другим несколько всадников, все они скачут галопом.

Крестоносец скачет вниз по течению параллельно ручью, как бежал и раньше от тех же самых преследователей. Кажется, сейчас они не смогут его догнать, потому что он с каждым прыжком, даже не напрягаясь, увеличивает расстояние. Но что это?

– Santos Dios! Они опередили его. Milraya! Какая жалость!

Это снова восклицает гамбусино, видя впереди еще одну группу всадников, направляющуюся к ручью с явным намерением перехватить коня.

Крестоносец тоже их видит, они совсем близко от него; отказываясь от прежнего направления, он резко поворачивает и скачет на запад, пытаясь вырваться из окружения; вскоре он исчезает за скалой.

Преследователи поворачивают за ним и тоже один за другим исчезают из вида, и снова эта часть ллано возвращается к прежнему строгому и дикому спокойствию.

Для большинства наблюдателей эта гонка не представляет особого интереса. Немногие следили за ней, потому что людей занимают другие, более насущные интересы. Один за другим они возвращаются к ojo de agwa, чтобы исполнять свои дневные обязанности.

Но молодой англичанин по-прежнему стоит на наблюдательном посту, смотрит на равнину внизу и напряженно прислушивается к звукам с запада – прислушивается со страхом, потому что боится услышать выстрелы.

Дикари, не поймав коня своими лассо, могу попытаться застрелить его. Именно этого боится молодой хозяин Крестоносца, именно это занимает его мысли.

К счастью, ненадолго. Менее чем через час всадники по двое и по трое возвращаются из-за озера, направляясь в свой лагерь. Так продолжается, пока с расстроенным видом не появляются последние. Захваченного Крестоносца с ними нет. И не были слышны выстрелы; скорее всего он снова ушел от них.

Глава XVIII

Жизнь на Пропавшей горе

Описанные возбуждающие события быстро сменяли одно другое, потом последовал период спокойствия, длившийся много дней. Спокойствие наверху и внизу, и в лагере осажденных, и у осаждающих.