Кетцалькоатль

Долго ломать голову над причиной, подвигнувшей меня покинуть обжитые места, не стал. Сказал, что наладил жизнь здесь, а теперь надо в другом месте создать, так сказать, «рабочие места» в верхушке общества для тольтеков, которые постоянно прибывали на Юкатан, причем не только из Толлана. По Мексиканскому нагорью разнеслась весть, что где-то на востоке, в землях майя, Кетцалькоатль делает знатью даже простых крестьянин. Желающих совершить стремительный рывок по социальной лестнице появлялось всё больше по мере того, как дела в Толлане и окрестностях становились всё хуже. На тольтеков возобновились нападения чичимеков, узнавших, что их соседи лишились божественной опеки, а людей, прогнавших бога, следует, как минимум, ограбить.

44

Аборигены называют эту, как по мне, маленькую реку Большой. Видимо, рядом есть еще меньше. Она будет судоходна в нижней части, и немного выше устья построят порт, в котором я не бывал, только на карте видел. Название не запомнил, потому что в то время даже выговорить мог с трудом. Наши купеческие и переселенческие караваны неоднократно останавливались возле устья на ночь, поэтому местные майя знали нас, продавали провиант. На этот раз нам потребовались проводники на западный берег материка. Желающие нашлись сразу, ведь я пообещал заплатить вперед бобами какао. Один проводник расположился в авангарде, второй — в середине и третий в арьергарде нашей флотилии из почти девяти десятков больших лодок, на постройку которых ушло месяца три. Вместе со мной отправились в путь около полутора тысяч добровольцев, тольтеков и майя, из которых две с половиной сотни были профессиональными воинами: сто пятьдесят копейщиков и сто лучников. Остальные мужчины были по большей части рудокопами и литейщиками, сидевшими на Юкатане практически без дела. Примерно три четверти переселенцев составляли женщины и дети.

По мере того, как мы поднимались вверх по реке, она становилась уже и мельче, и изредка деревья, растущие вплотную к воде, расступались, образовывая что-то типа пляжа, на котором в большинстве случаев грелись кайманы. От аллигаторов они отличаются меньшим размером, костными пластинами на животе и гребнем на переносице чуть ниже глаз. На вкус напоминают рыбу, более плотную и без костей. Мы запасались в таких местах свежим мясом, а иногда еще и останавливались на ночь.

Однажды флотилия легла в дрейф ненадолго, наблюдая, как реку переплывает анаконда. У индейцев эта тварь считается воплощением всем темных сил и вызывает мистический ужас. Не скажу точно, какой длины была повстречавшаяся нам, но мне показалось, что метров десять или больше. Анаконда выползла на берег и, извивая толстое, сантиметров тридцать, серо-зеленое тело, проследовала в заросли. Стала видна только часть ее между водой и высокой травой, которая, казалось, никогда не кончится, словно анаконда укусила собственный хвост и движется по кругу. Впервые я встретил такой символ в Египте, где он обозначал вечность; потом у греков, называвших его уроборосом и считавших символом дел без начала и конца; позже у скандинавов, как знак жизненного цикла и перерождения; у западноевропейских алхимиков, как процесс преображение компонентов в философский камень; у китайцев — куда без них⁈ — как единство инь и янь.

На шестой день плавания, когда река стала совсем мелкой, днища лодок все чаще скребли по подводным камням или застревали в илистом дне, проводники сказали, что дальше плыть не надо, потому что выше река поворачивает на юг, становится совсем мелкой и удаляется от кратчайшего пути к большому соленому озеру. Лодки вытащили на берег, перевернули вверх дном. Я сказал проводникам, что могут взять себе по одной, но остальные пусть служат всем, кому надо будет добраться до устья реки и вернуться обратно. Впрочем, не уверен, что не сгниют через два-три года, несмотря на то, что обильно обработаны битумом, который часто выносит на берега Мексиканского залива.

Еще три дня у нас занял пеший переход по густым влажным джунглям. Половину первого шли по узкой тропинке, а затем выбрались на старую сакбе, давно не ремонтируемую, которая ввела на северо-восток, к уастекам, как заверили меня проводники. Кое-где растительность протиснулась между камнями, уложенными вплотную. Иногда это были довольно высокие деревья, будто взорвавшие кладку снизу. Мы останавливались, по-быстрому срубали их, укладывая на обочине. Может быть, придется идти здесь, если не всем, то нашим купеческим караванам точно.

Запах океана я почувствовал километров за десять. Солоновато-йодистый, он пробивался через нудную вонь гниющих деревьев и тухлой воды. Мы сразу ускорили шаг, чтобы наконец-то вырваться из джунглей, обступавших со всех сторон и даже нависавших сверху. Солнечный свет пробивался узкими жидкими лучиками, словно истершимися об листья.

Оказалось, что вышли мы к лагуне. Я помнил, что цепочка лагун в этих краях есть только восточнее порта Салина-Крус, который посещал разок на американском контейнеровозе. Этот порт будет находиться в устье реки, не помню название. Проводники подтвердили, что лиман самый западный и к концу дня мы выйдем к реке, на противоположном, правом берегу которой сейчас находится большое поселение племени икуц (мы), как они себя называют, или, как их называют соседи, уаве (люди моря). Их язык не похож ни на майяский, ни на тотонакский, ни на тольтекский. Занимаются сельским хозяйством, рыболовством и заготовкой соли. Племя считается мирным. По отношению к купцам оно и было таким, но уаве приняли нас, наверное, за агрессоров, собирающихся захватить их земли. Неверная оценка ситуации порождает неправильную реакцию и противоположные последствия. А могли бы навариться на нас и прожить долго и счастливо.

45

Сражение началось внезапно. Шли-шли мы себе медленно и расслабленно, убаюканные долгим безопасным переходом и словами проводников о мирном нраве уаве, как вдруг впереди, где двигался дозор из десяти воинов и стаи собак, послушался сперва лай, а потом и крики. Привыкший перемещаться по буйной средневековой Европе в полной боевой экипировке, я и тут всегда ходил с саблей на поясе, сагайдаком за спиной и в кольчуге поверх ватника и наручах, несмотря на то, что во влажном жарком климате это очень тяжко. Поблажку себе делал, поручая Гуаму нести следом за мной шлем и щит. Поменять головной убор и взять щит заняло не больше минуты, после чего я устремился вперед, увлекая за собой воинов.

Засаду нам устроили в том месте, где сакбе выходила на длинный заболоченный участок. Часть врагов спряталась на противоположной стороне, часть — на нашей. Наверное, последние должны были пропустить нас и ударить в спину. Спрятались плохо, слишком близко от сакбе, и собаки учуяли их, подняли шум. Обученный дозор сразу начал отступать к основным силам.

Поняв, что их засаду раскрыли, дальние уаве перешли по сакбе на нашу сторону заболоченного участка, объединились с ближними и поперли в атаку. Внешне они не отличались от майя. Разве что не увидел ни одного с деформированным черепом, хотя во вражеском отряде наверняка были знатные люди. Вооружены копьями, причем у нескольких воинов с бронзовыми наконечниками, макуавитлями, атлатлями и ножами. Щиты прямоугольные, побольше, чем у майя, но меньше, чем у нас. Доспехи хлопковые. Шлемов ни у кого не увидел. Наверное, чтобы видны были перья кетцаля или попугая, вставленные в волосы или закрепленные налобными повязками. У кого-то было одно, у кого-то два-три, а у кого-то целый пучок. То ли это обозначало ранг или статус воина, то ли количество убитых врагов. Большая часть двигалась по сакбе, заполнив ее во всю ширину, а меньшая попыталась обойти с флангов.

Отработка отражения атаки на переходе — один из первых и главных навыков, которому я обучал своих воинов, доведя многочисленными тренировками их действия до автоматизма. Как говорится, каждый знал свой маневр: главный отряд из самых опытных копейщиков во главе со мной ту же вступил в бой; менее опытные расположились метрах в тридцати позади, чтобы предотвратить удар нам в тыл, если таковой последует; за ними стояли лучники и обстреливали врага по навесной траектории; молодняк и ополченцы защищали со всех сторон женщин и детей.

Видимо, сравнительно небольшой главный отряд — всего сотня воинов — породил у наших врагов мысль о быстрой и легкой победе. Они дружно, с истеричным ревом и тряся копье над плечом, побежали на нас. Я стоял в центре первой шеренги, даже самую малость, на полступни, впереди, закрывшись щитом и приготовив саблю для колющего удара. Стоявшие рядом воины должны были в первую очередь мешать уаве ударить меня и только во вторую — убивать их.

Обычно не вижу лица врагов, точнее, как-то размыто, не запоминая, но иногда, не всегда в опасных ситуациях, словно бы фотографирую чье-то и откладываю в загашник мозга, чтобы позже, во время сна, выскальзывало оттуда и мстило, превращая сладкую иллюзию в кошмар. Никогда в жизни не боялся так, как во снах, а повидал немало всяких ужасов. Этот уавек был невысок ростом, широкоплеч и с покрытым шрамами лицом. Такое впечатление, что со лба, носа и щек содрали кожу, а потом прилепили обратно, но не точно, не разгладив складки. Гладкий широкий подбородок казался чужим на пошмоцанном лице. Зрачки расширились во всю радужку и, как черные дыры, всасывали визуальную информацию, не фильтруя. Он ударил копьем с бронзовым наконечником, попав в приподнятый мной щит, и тут же нарвался на острие сабли, воткнувшееся в шею ниже гладкого подбородка, и как бы насунулся на елмань, коротко изрыгнув на нижнюю треть клинка густую темно-красную кровь. Я одновременно ударил навалившегося на меня врага щитом плашмя и выдернул саблю. Предполагал, что это вождь, что сейчас последует куч чимал, но не срослось. Прижатый напирающими сзади соратниками, он, мертвый, с понуренной головой, из-за чего пучок ярких перьев, красных, синих, изумрудных, дергался возле моего лица, еще какое-то время находился передо мной, оседая медленно. Этим убитый враг помогал мне, защищая от прямых ударов, но и мешал поражать тех, кто был за ним. Я быстро и коротко, потому что замахнуться хорошо мешала давка, сёк тех, что были перед моим соратником, стоявшим справа. Сабля запросто проламывала головы с черными густыми волосами, зачесанными вверх и собранными в конский хвост, разрезала темные, загорелые шеи с напряденными мышцами, разрубала ключицы, отсекала руки с копьем, занесенным над плечом… Затем, продвигаясь помалу вперед, я наступил левой ногой на живот уавека с пошмоцанной мордой, оказавшегося к тому времени на земле. Опора была ненадежная, поэтому продвинулся вперед сразу на шаг, чтобы поставить правую на твердую сакбе между двумя вражескими трупами. Пространство передо мной начала расчищаться, что позволило наносить более сильные удары. Одним ударом я сносил голову или рассекал по косой грудную клетку, открывая бледно-розовые легкие, быстро заливаемые кровью, которые продолжали дышать. Постукивание, порой сильные, по щиту и шлему напоминали, что враги отвечают, несмотря на старания моих соратников-соседей по шеренге.

Шагая в прямом смысле слова по трупам, я медленно и уверенно продвигался вперед. Сначала казалось, что уаве никогда не кончатся. Со временем в их рядах начали появляться просветы, которые становились всё шире. И вдруг — этот момент для меня всегда наступал внезапно — словно разбросанные в разные стороны взрывом, ни одного врага не оказывалось поблизости, и я видел только их спины, стремительно удаляющиеся. После чего останавливался и делал выдох, такой глубокий, будто во время всего сражения только вдыхал воздух.

Мы уничтожили около двух сотен вражеских воинов. Как человек нескромный, предполагаю, что на мой счет можно зачислить сто пятьдесят. Кого-то убил одним ударом, а на кого-то потребовалось два и даже три. Если взять в среднем по два удара на врага, то получается, что я махнул саблей триста раз, причем сделал это очень быстро и вложив максимум силы. Математика войны. Жаль, не могу подсчитать, сколько это в джоулях и сколько за короткий промежуток времени потерял веса в килограммах. По-любому, это самая тяжелая работа. И самая востребованная во все времена.

46

Поселение уаве располагалось на возвышенности на правом берегу реки и состояло из квадратных каменно-деревянных домов разного размера с четырехскатными крышами из листьев и сухой травы, построенных вокруг невысокой трехступенчатой прямоугольной платформы из камня, посредине которой под навесом из тростника находился алтарь — каменный цилиндр высотой и диаметром с метр с вогнутой верхней поверхностью. Улицы не вымощены, но очищены от земли до камня и выровнены, чтобы без проблем ходить по ним босиком. Судя по погибшим воинам, уаве не знают, что такое обувь. Все жители, включая маленьких детей и дряхлых стариков, разбежалось в разные стороны. У них было время, потому что мы остаток дня потратили на оказание первой помощи раненым и сожжение убитых, к вечеру следующего дошагали до реки и только утром нашли брод через нее. В домах остались запасы маиса и муки из него, тыкв, фасоли, перца, вяленой рыбы, но всю живность увели. Только пара индюшек, удивленно кулдыкая, расхаживала по пустой улице, пока их не пустили под нож.

Если бы уаве не напали на нас, мы бы остановились здесь на ночь, запаслись продуктами и отправились дальше, на запад, к тому месту, где будет Акапулько. В мои планы не входили стычки с племенами, через земли которых мы следовали. Я собирался поддерживать отношения со своими бывшими подданными на Юкатане и в Толлане, а для этого торговые пути должны быть безопасными. Теперь надо было оставлять здесь сильный гарнизон, а воинов и так мало и впереди могут быть другие сражения, или забыть о торговле. Оба варианта мне не нравились, поэтому решил отдохнуть несколько дней после тяжелого перехода по джунглям, провести разведку местности, пообщаться с другими племенами, живущими в этих краях, узнать, что у них на уме.

На пятый день отдыха, вернувшись с рыбалки на одной из захваченных нами лодок, я, как и положено мужу, одним из последних, наверное, заметил, что Хочита прямо таки воспрянула, начала улыбаться и почти перестала кашлять. Жену, как и воздух, замечают только тогда, когда испортится. Климат здесь был намного суше, чем по ту сторону пересеченного нами перешейка и на нем самом. Деревья здесь росли не так густо, почти отсутствовали лианы, зато было много высокой травы и попадались кактусы. Сейчас зима, сухой сезон, во время которого на Юкатане все равно дожди лили время от времени, а здесь, судя по сильно обмелевшей реке, давно их не было. К тому же, близость океана прибивала жару и препятствовала сильным холодам. В Толлане температура в эту пору года иногда опускалась ниже нуля, а здесь градусов двадцать-двадцать пять.

— Лучше чувствуешь себя? — спросил я Хочиту.

— Да, — подтвердила она. — Так же хорошо, как в Толлане, и даже лучше, потому что не холодно.

— Если хочешь, не пойдем дальше, — предложил я.

— Если ты хочешь, — сказала она, как положено индейской жене, а потом, как положено жрице, добавила: — Мне приснилось, что на крышу дома, в котором мы живем, сел орел. Это хороший знак.

Я подумал, что бог с ним, с Акапулько. Придет время, доберемся и до него. А здесь рядом океан, без которого мне скучно, возможность контролировать торговые пути через перешеек и не очень далеко бывшие подданные, приток которых мне необходим. Не хватает руд металлов, чтобы организовать литейное производство, но горы рядом, что-нибудь придумаем.

— Что ж, расскажи остальным свой сон и то, что я принял его к сведению и решил пожить здесь какое-то время. Пусть расселяются по лучшим домам. В остальные поселим уаве, которые захотят вернуться, — объявил я.

На следующий день мы поймали пару подростков, которые издали следили за нами. Заметили их давно, но не обращали внимания, потому что собирались уйти. Теперь планы поменялись, и я приказал взять обоих живыми. Их, обзаведшихся по случаю фингалами, привели ко мне. Пацанята с мистическим ужасом пялились на мою бороду. На языке жестов им объяснили, что я не простой смертный, а Кетцалькоатль-Кукулькан; что это именно я перебил почти всех их воинов; что разрешаю жителям вернуться в поселение и занять свободные дома; что будем жить дружно (уаве — работать, тольтеки и майя — руководить), и я буду охранять всех. Отныне называться оно будет, как и при испанцах, Салина (Солончак), потому что соль здесь добывают, но без Крус (Крест, то есть вместе Соляный Крест). Впрочем, к массовому прибытию европейцев название, скорее всего, сменится на какое-нибудь индейское, а потом возродится в полном варианте.

То ли юные уавеки не поняли наши жесты, то ли их родители не решились, но всего одна пожилая пара вернулась в свой маленький домишко на окраине поселения. Я решил, что их послали на разведку, и приказал не беспокоить.

За следующее четыре дня больше никто не вернулся, и решил, что пора наведаться в соседнее поселение уаве, расположенное западнее возле берега моря. Если предложение подкреплено саблей, от него невозможно отказаться. Собирался напасть одновременно с суши и моря, благо лодок нам оставили много. Выход наметили на утро, но с ночи задул ветрюган со стороны перевала. Мои поданные передали мне, что старик, вернувшийся в свой дом, сказал, что это плохой ветер, называемый теуано. Как переводится название, перевести из жестов не сумели. Наверняка что-нибудь грозно-божественное. Во время теуано лучше не отправляться в путь, тем более, не выходить в море, потому что унесет лодку очень далеко, можно не вернуться. Это я знал и без предупреждения старика.

Оно легло, так сказать, в нужное русло. Через день, когда ветер начал убиваться и я запланировал на утро начало операции, часовые донесли, что к нам движется делегация из девяти человек. Все в возрасте, самому молодому за сорок. В седых волосах по пучку ярких перьев попугая и сизовато-черных какой-то неизвестной мне птицы. Набедренные повязки шире, чем у майя и тольтеков, у одного даже ниже коленей, и с красивой вышивкой со вставками перьев. Что ни повязка, то картина абстрактная. В двадцать первом веке сотворившие эти шедевры были бы лидерами художников-авангардистов, которые, получается, всего лишь деградировали до своих предков или, выражаясь выпендристей, вернулись к своим корням.

Первым заговорил на ломаном языке майя обладатель самого широкого носа, почти в пол-лица:

— Мы пришли из трех поселений племени икуц по твоему приглашению, Кукулькан, чтобы услышать, что ты от нас хочешь?

— Я хочу взять вас всех под свою защиту, — начал я с приятного, после чего коротко и медленно, чтобы успевали переводить, изложил на языке майя свои требования: — Отныне я буду воевать за вас, а вы — содержать меня и моих воинов, как раньше содержали своих. Ваши воины после непродолжительного обучения тоже войдут в мой отряд. Править вами и служить жрецами будут те, кого назначу я. Они будут жить в лучших домах, пока не построите им новые. Все остальные будут заниматься тем же, что и раньше. Кому это не нравится, могут со всем своим имуществом уйти, куда захотят.

— Наших воинов мы содержали очень скромно, — сказал носатый.

— Поэтому они и проиграли, — сделал я вывод и сразу успокоил: — Не беспокойтесь, бремя будет не тяжелым. Мои подданные никогда не голодают.

— Мы тебе верим, но уже заплатили дань нюу сави. Майя называют их миштеками (люди из страны облаков). Платить двоим нам не под силу, — сообщил он.

— Скоро миштеки будут платить дань мне, — пообещал я.

Послы переглянулись молча, после чего носатый озвучил их общее решение:

— Если всё будет, как ты говоришь, мы согласны.

Я пригласил их отужинать вместе, чтобы общей трапезой скрепить наш договор. В первой половине дня я сходил с лучниками на охоту. Мы набили игуан на всех переселенцев, принесли двумя ходками. Мясо как раза закончили запекать.

Уаве, как и остальные индейцы, ели, сидя на земле, поэтому им постелили шкуры вокруг большого деревянного блюда с печеным мясом. Я сел на чурку, поставленную на попа возле другой, повыше, которая служила столом. Ел руками, чтобы совсем уж их не шокировать, хотя куда дальше⁈ Каждому подали по глиняной чашке с напитком какао. Судя по шевелению носов, уаве поняли, что это за напиток, но не рисковали отхлебнуть. Видимо, даже знатным людям он был не положен по рангу, только жрецам.

Я отхлебнул из своей чашки, после чего произнес строго:

— Пейте до дна, если уважаете меня.

Продемонстрировать неуважение никто не рискнул. Было забавно наблюдать, как меняется выражение их лиц по мере того, как распробовали вкус напитка. После все замерли, ожидая, что, как заверяли, наверное, жрецы, внутренняя энергия, заключенная в бобах какао, разорвет их на части. Я улыбнулся и жестом приказал Гуаму, который нас обслуживал, чтобы еще раз наполнил чашки.

— Ничего с вами не случится, потому что вас угощает Кукулькан, — сдерживая смех, успокоил я.

Послы изобразили ответные улыбки, но еще какое-то время ждали подляны.

Чтобы отвлечь их от грустных мыслей, начал расспрашивать о миштеках. Это племя, точнее, союз племен, разговаривавших на языке, немного похожем на уаве, проживало на склонах гор и занималось, кроме земледелия, добычей руд металлов и их обработкой. Все бронзовые наконечники копий и пара кинжалов, которыми были вооружены уаве, убитые нами во время сражения, были ранее захвачены у миштеков. Продажа металлического оружия другим племенам была запрещена, только украшения, золотые, серебряные, бронзовые или разные варианты сплавов, обменивали на рыбу, соль и другие нужные товары, которые не производили совсем или в недостаточном количестве. Так что миштеки были обречены стать моими подданными.

47

До начала сезона дождей я занимался обучением и сплачиванием своей армии, которая увеличилась на триста пятьдесят человек. Я взял на службу воинов из всех четырех поселений. Людей, привыкших рисковать жизнью, убивать, нельзя оставлять без дела, иначе могут преподнести неприятный сюрприз. К ним добавил молодых крепких новобранцев, для которых это была большая честь. В племени уаве социальные лифты работают хуже, чем у тольтеков, не говоря уже о майя. Сын обязан наследовать профессию отца. Только у детей знати возможны небольшие подвижки вверх-вниз, причем второе чаще, потому что должностей на всех не хватает. Учить уаве было легче. Куч чимал они считали трусостью, после гибели командира не разбегались, и не затачивались на захват пленных для принесения в жертву. То есть, если попадался кто-то, по каким-то причинам не годный в рабы, могли посвятить богам, после чего сварить и сожрать всем поселением, но могли обойтись и собаками, индюками или рыбами. Поэтому и к отмене человеческих жертвоприношений отнеслись намного спокойнее, чем тольтеки и майя.

Поход на миштеков я намечал на конец сезона дождей, когда будет собран урожай. Воинов надо кормить и желательно продуктами, захваченными у врага. Незначительное, казалось бы, событие, внесло свои коррективы.

Я обложил налогом чужие купеческие караваны, проходившие через теперь уже мои владения куда-то на юг, в сторону будущей Гватемалы. Те, что направлялись на Юкатан и Мексиканское нагорье, следовали по другим маршрутам, западнее и севернее. Платили по бобу какао с каждого носильщика. Поскольку плата была мизерная и караванов единицы, действие было, скорее, символическим, подтверждающим мое право на земли уаве. Это очень не понравилось купцам, но бухтеть не рискнули. Наверняка решили, что в следующий раз просто обойдут Салину стороной. Возмутился только купец-миштек, возвращавшийся с двумя сотнями носильщиков с южного направления, из поселения майя Каминальхую (Место упокоения предков). Скорее всего, на юг он прошел еще до того, как я оказался здесь.

Согласно преданию, раньше там был большой город-государство, который все майя считают своей прародиной. Когда-то очень давно недалеко от него случилось извержение вулкана. Город и окрестности завалило толстым слоем пепла, уничтожившим всё. Уцелевшие майя разбрелись в разные стороны, образовав новые города в равнинах, подальше от вулканов. Через много лет часть их вернулась на прежнее место, потому что там были богатейшие залежи обсидиана, и назвала свое поселение Каминальхую.

Этот купец-миштек имел довольно таки бандитскую рожу, глянув на которую, приходила мысль, что, если и связывает его что-то с большими дорогами, то явно не торговля. К тому времени я уже знал, что лучшие в любом деле — это именно те, кто меньше всего похож. У природы тоже есть чувство юмора. Носильщики были нагружены обсидианом, бобами какао, морскими раковинами, шкурами ягуара и пумы, перьями кетцаля и попугаев… Трудно поверить, что потеря пары сотен бобов была для купца критичной. Наверное, дело тоже было в принципе не платить никому, потому что являлся членом племени крутых ныне миштеков.

— За этот грабеж вы заплатите головами! — пригрозил он на довольно хорошем языке майя.

— Это бабушка надвое сказала, — произнес я перевод русской поговорки.

— Какая бабушка⁈ — не понял миштек.

— Скоро узнаешь, — пообещал я.

Дорожный налог он заплатил и потопал дальше. Судя по злобному взгляду, за каждый боб какао в наш адрес будет произнесено по предельно эмоциональному проклятию с использованием всех сакральных слов миштекского языка. Начнет, удалившись от нас метров на сто, и закончит часа через три, соединив, опережая Альберта Эйнштейна, время и пространство.

Где-то через месяц караул около полудня донес мне о появлении сигнального дыма на севере, со стороны миштеков. Я ввел на границах территории уаве сеть наблюдательных постов, на которых по три воина несли вахтовую службу, сменяясь через неделю. Заметив врагов, они должны были зажечь заранее приготовленный, большой и дымный костер, после чего один воин бежит ко мне с докладом, а остальные двое отступают медленно, ведя наблюдение за противником. При появлении сигнального дыма отряды из других поселений уаве в срочном порядке прибывают в Салину, а остальные жители прячутся на всякий случай.

Когда начало темнеть, прибежал второй дозорный, сообщивший, что миштеки остановились на ночь. Наверное, поняли по дыму, что их обнаружили, внезапно напасть не получится, поэтому решили отдохнуть перед боем. У майя принято нападать на рассвете. Этому способствуют джунгли, в которых не составляет особого труда перемещаться незаметно. Здесь, как и на Мексиканском нагорье, это сделать труднее, потому что растительности меньше и с гор видно далеко. Значит, миштеки выспятся хорошенько, после чего пройдут неспешно оставшиеся до Солины километров десять и нападут. Отряд у них, как сообщили мои дозорные, не меньше трех тысяч воинов. В победе не сомневаются. Они ведь лет тридцать назад покорили уаве, теперь повторят.

48

Утром пролился непродолжительный, но довольно щедрый дождь. Из-за этого миштеки не сразу отправились в путь, переждали в лесочке. В этих краях нет сакбе. Единственная проходит восточнее Салины, начинаясь в землях уастеков и следуя по землям майя вдоль тихоокеанского побережья на юг. Миштеки шли по широкой тропе, натоптанной местными жителями и купеческими караванами. Двигались плотной толпой без передового дозора. Военная наука у всех индейцев сильно хромает, как и дисциплина. Они мне напомнили древних германцев, у которых обязательными чертами воина были — перечисляю по степени важности — беспрекословное подчинение вождю, сила и смелость. Остальное, включая мозги и всё, что связано с ними, в комплект не входило, так сказать, по желанию.

Мы их встретили в ложбине между двумя холмами. Левый от нас был низок и покрыт редкими деревьями, кустами и травой, а правый выше, круче и заросший обильнее. На вершине последнего спрятались мои лучники и на склоне — метатели дротиков. Копейщики стояли в конце ложбины, в самом узком ее месте. Впереди рядом со мной опытные воины в крепких доспехах. Остальные должны были прикрывать нас от ударов во фланг и тыл. Солнце уже припекало нехило. Воздух был наполнен испаряющейся влагой, из-за чего я, облаченный в доспехи поверх хлопковой фуфайки, сильно потел. Жутко хотелось пить, хотя я гонял во рту маленькую, обточенную морем гальку. Может быть, нервничал, несмотря на то, что уверовал в свою бессмертность. Вера может задавить инстинкт самосохранения в сознании, но не под ним.

Завидев нас, миштеки перестроились, растекшись во всю ширину ложбины, в том числе поднявшись немного по склону левого холма до густых кустов. Вперед, как догадываюсь, вышли лучшие воины. После чего они дружно и с громкими криками побежали на нас. Орут, когда страшно. Если это состояние измерить в децибелах, боялись миштеки сильно.

Я помахал саблей над головой. Это был сигнал для лучников и метателей. С правого склона на врагов тучей полетели стрелы, дротики и камни. Миштеки не доросли до луков, поэтому дистанционный удар во фланг оказался для них пренеприятнейшим сюрпризом. Более того, наши враги не имели навыка защиты от стрел. Да и щиты у них были маловаты. Таким поймаешь одну-две стрелы, но если их летит много, то какая-нибудь обязательно попадет в незащищенное место. От удивления или даже шока миштеки сперва остановились, потеряв еще несколько десятков человек, а потом большая часть бросилась к вершине холма, чтобы добраться до стрелков. Не тут-то было. Лучники и метатели дротиков выстрелили еще по несколько раз по противнику, который медленно карабкался по крутому склону, после чего ретировались. Меньшая часть миштеков опять побежала на копейщиков, правда, заметно медленнее.

Первый навал пехоты всегда самый мощный, ведь впереди бегут самые отмороженные, сильные и быстрые. Мы встретили их стеной из больших щитов, которые тоже новинка в этих краях. Такое впечатление, что все индейцы считают, что щит придумал трус, а большой щит — большой трус. Миштеки бестолку колотили копьями по щитам и бронзовым или кожаным на бронзовой основе шлемам, а мои воины кололи их в незащищенные участки тела, которых было много. В свою очередь я работал саблей, которая на средней дистанции лучше древкового оружия. Сёк быстро и коротко. Что ни удар, то выпавший из боя враг. Несколько раз оставшиеся без правой руки миштеки, колотили обрубком по моему щиту, щедро обрызгивая кровью всё вокруг. Укол в лицо или удар по голове, защищенной в лучшем случае хлопковой шапкой, прекращал их издевательство над собой.

Мы уже докашивали тех, кто сразу попер на нас, когда к ним присоединились гонявшиеся бестолку за нашими стрелками. Эти были уставшими, не шибко резвыми. Мы их приняли, как родных — не пожалели ударов. Я выловил из калейдоскопа мелькавших передо мной лиц одно, как бы скрученное от ужаса. Не знаю, что именно так поразило миштека. Может быть, мои железные доспехи, почти полностью скрывавшие лицо и тело, или то, что они и мой щит были густо заляпаны кровью, или сабля, одним ударом развалившая напополам голову его соратнику, или всё это вместе… Я убил его и еще несколько человек — и передо мной стало пусто. Уцелевшие враги улепетывали со всех ног, сверкая пятками, если так можно сказать о черных, затоптанных. С правого склона в миштеков опять летели стрелы, прорежая количество счастливчиков. У немногих выживших будет сегодня второй день рождения, который, как утверждал герой мультика, грустный праздник.

49

Столица миштеков носит название Нуу Тноо Хуахи Андехуи (Черный Город Храма Неба). По сведениям уаве, бывавших в ней, это расположенное на плоскогорье возле небольшого озера и в паре километрах от реки, довольно большое поселение, тысяч на десять жителей. В административном центре его находится трехъярусная платформа, сложенная из темных камней, с храмом на вершине, посвященным богу неба. По другую сторону прямоугольной площади построен комплекс каменных зданий, в котором проживают правитель с семьей и старшие жрецы. Правит миштеками Ия Никуаа (Восьмой Олень), взявший после покорения всех соседних племен тронное имя Тейуси Нана (Коготь Ягуара).

Имя ребенку дают по дню рождения. У миштеков собственный вариант календаря майя или народа, у которого оба позаимствовали и творчески переработали. Цикл тоже состоит из пятидесяти двух лет, но названий у годов всего четыре: Кролик, Тростник, Кремень, Дом, повторяющиеся тринадцать раз. В каждом двести шестьдесят дней, разбитых на девять месяцев. Дни имеют собственное название, которых двадцать: Крокодил, Ветер, Дом, Ящерица, Змея, Смерть, Олень, Кролик, Вода, Собака, Обезьяна, Трава, Тростник, Ягуар, Орёл, Гриф, Землетрясение, Кремень, Дождь, Цветок. Разбивали их по тринадцать, начиная от Первого Крокодила и до Тринадцатого Тростника, а потом шел Первый Ягуар…Восьмой Крокодил и т.д. В общем, без бутылки не разберешься.

Восьмой Олень Коготь Ягуара — пятидесятидвухлетний (как символично!) мужчина, полноватый, с грубым властным лицом — голый стоял передо мной на коленях со связанными за спиной руками. Взгляд отрешенный, простившегося с жизнью. Наверное, до сих пор не пережил предательство соратников, которых считал своей опорой. Они стояли позади него, возглавляемые главным жрецом по имени Второй Цветок, для этой должности довольно молодым, лет тридцати, и неприлично худым. Делегация миштеков встретила мою армию в двух днях пути от Нуу, как коротко называю их столицу.

— Кукулькан, прости нас, своих неразумных детей, за то, что не узнали тебя и напали! Мы предлагали Восьмому Оленю направить к тебе послов и заключить мир. Он не послушал нас и навлек беду на нюу сами (народ дождя — самоназвание миштеков). Мы привели его к тебе. Делай с ним, что пожелаешь. Если этого мало, скажи, как мы можем искупить свою вину? — очень искренне произнес главный жрец на приличном языке майя, который, как мне сказали, у местной элиты типа латыни у франкской.

Я достал из ножен кинжал, протянул ему рукояткой вперед над головой жертвы и приказал:

— Убей Восьмого Оленя.

Интуиция подсказывала, что на моих руках не должно быть крови правителя миштеков. Это их внутренняя разборка, за которую, если потребуется, можно в последствии наказать виновных.

Второй Цветок с интересом посмотрел на темный клинок с белесым «узором», попробовал пальцем лезвие на остроту, еле заметно скривив от удивления пухлые темные губы, которые казались чужими на узком и костистом лице, нетипичном для индейцев, после чего привычно всадил узкое острие во впадинку на затылке правителя миштеков. Восьмой Олень дернулся, потом застыл на несколько мгновений, словно парализованный, и рухнул мордой в красноватую пыль возле моих ног. Из раны лениво потекла густая, почти черная кровь.

Стать в таком возрасте главным жрецом невозможно без благословения правителя. Скорее всего, они были родственниками. Желание остаться у власти оказалось сильнее родственных чувств, преданности, благодарности и прочей ерунды, которую обязана соблюдать чернь. Значит, и меня предаст так же просто, если дам слабину. Но пока Второй Цветок мне нужен. Такой большой кусок, как миштеки, не пережую без поддержки предателей. Придет время, и я избавлюсь от главного жреца, обвинив в убийстве Восьмого Оленя. Судя по напряженному, но с ноткой презрения взгляду и льстивой улыбке на пухлых губах, Второй Цветок знает это и то, что я знаю, что он знает. Мы отзеркаливаем противника: умный делает нас умнее… Или проигрываем.

— Прощаю всех, — изрёк я, после чего сообщил условия капитуляции миштеков: — Жрецов менять пока не буду. Воины тоже останутся на службе, но будут переселены к уаве или куда скажу, где пройдут переподготовку. Мои люди займут старшие административные должности во всех поселениях миштеков и будут регулировать добычу и обработку металлов.

— Твое решение, Кукулькан, мудро и милостиво! — улыбаясь искреннее, воскликнул Второй Цветок.

Обрадовалась и его свита. Наверное, ожидали более суровой расправы. Врагу мы приписываем собственные недостатки, помноженные на три.

50

Въезд в Черный Город Храма Неба или просто Нуу я обставил красиво. Жрецы обеспечили меня портшезом, изготовленным по моему чертежу — креслу на двух длинных жердях, щедро украшенному перьями кетцаля, попугая и других птиц, который несли восемь рабов. Я сидел в нем с непокрытой головой, чтобы лучше были видны мои выгоревшие, светло-русые волосы на голове, и борода, и светлая кожа, и надраенная кольчуга, которую можно принять за рыбью чешую или змеиную кожу. Окруженный разноцветными перьями я, при желании и богатом воображении, мог потянуть на гада-птицу Кукулькана, за которого выдавал себя. Следом несли второй портшез, поменьше, на котором сидел мой девятилетний наследник Черный Ягуар. Взял сына в поход, чтобы проникся духом боя, но не срослось. Пусть теперь проникается духом власти над людьми. Впереди колонной по четыре шагали две сотни копейщиков с большими щитами, на которых изображен оперенный змей, каким его представляли художники-уаве, а за портшезами — остальные воины. Пять сотен — не слишком много, но это были победители. К тому же, миштеков явно поразила то, что шли четким строем, в ногу. Эта организованность, «механичность» добавляла моим воинам мистический флёр, словно они не живые люди, а бездушные существа, которые нельзя убить. Судя по напряженным, удивленным, испуганным лицам миштеков, стоявших по обе стороны дороги, ведущей к главной пирамиде, и толпившихся на центральной площади, поставленной цели наше шествие достигло. Большая часть миштеков убедилась, что проиграли они не таким, как сами, что было бы обидно и непростительно, а богу и его рати, что естественно. Надо быть конченым дебилом, как Восьмой Олень, чтобы вздумать повоевать с Кукульканом, погубить зазря сотни воинов.

У основания платформы нас встретили жрецы во главе со Вторым Цветком. Они поклонились мне и расступились, давая пройти к каменной лестнице из темного, но не черного камня. Преувеличение делает нашу жизнь красивее. Я начал подниматься по лестнице первым. Следом шел мой сын, за ним — Второй Цветок и дальше остальные жрецы. Ступеньки были крутоваты, и я ступал очень осторожно, чтобы ненароком не споткнуться. Это, не говоря уже о падении, сочтут дурным предзнаменованием. Про себя решил, что больше никогда не буду подниматься к храму. Скажу, что не божье это дело — приносить жертвы самому себе.

Жертвенный камень был с ровной верхней поверхностью, лишь на краях скошенной вниз. На нем лежал довольно крупный, связанный кайман, придерживаемый двумя молодыми жрецами. В этих краях такие земноводные не встречаются. Наверное, привезли издалека и давно, держали для торжественного случая, который наступил. Дождавшись, когда поднимется вся свита, я показал жестами, чтобы переместили каймана так, чтобы голова со связанной пастью висела в воздухе. Сабля издала короткий свистящий звук, рассекая воздух, а затем — хрустящий, словно преодолевала сухую бумагу, перерубая шею. Голова каймана повисла на тонком лоскутке шкуры, покачалась, обрызгивая яркой алой кровью темную, отшлифованную ногами, каменную плиту возле жертвенного камня, после чего оторвалась и с чмякающим звуком упала в натекшую лужу. Жрецы дружно охнули от удивления и/или восторга. Отсечь одним ударом голову кайману — это вам не над индюками измываться.

Второй Цветок, радостно улыбаясь, схватил обрубок двумя руками, поднял над своей головой, из-за чего алые капли крови падали на одноярусный головной убор, но только у главного жреца из перьев кетцаля, подошел к краю платформы, чтобы видели все миштеки, собравшиеся на площади и проорал торжественно:

— Кукулькан отрубил ее одним ударом! Боги приняли жертву и простили нас!

Стоявшие внизу заорали так, как их предки будут отмечать каждый гол, забитый сборной Мексики по футболу в ворота сборной Бразилии, потому что случалось это так же редко, как я отрубал головы кайманам.

Затем жрецы уже сами расправились с остальными жертвами: змеями, индюками, утками. Людей я запретил убивать, хотя Второму Цветку очень хотелось уничтожить всю семью Восьмого Оленя, на которую у меня были другие планы. По окончанию процесса мы все спустился с небес, то есть от храма Неба. Рабы понесли туши жертв к кострам, чтобы запечь их и угостить всех, кому достанется, начав с меня и жрецов, а я, чтобы убить время, вместе со свитой отправился в свое новое жилье.

Миштеки строят дома из камня, которого здесь много, а вот крыши из дерева и тростника. Наверное, землетрясения здесь тоже не редкость, как и по ту сторону горной цепи, отделяющей нас от Мексиканского нагорья. Окон нет. Основное назначение зданий — сохранять тень и прохладу в жаркие летние месяцы и тепло в не очень холодные зимние. Богатые дома отличаются от бедных только размерами и иногда барельефами на стенах. Хотя и у некоторых рукастых бедняков имеются. Обычно это стилизованные изображения зверей, но иногда имя владельца или что-то типа девиза.

У миштеков есть собственная письменность. Это рисунки, которые обозначают не слово или часть его и не определенный предмет, а идею (схематичный рисунок волны — вода, озеро или река). Пишут (рисуют) на бумаге, складывая ее гармошкой, из-за чего напомнили мне детские книжки-«раскладушки». Уверен, что детям из двадцать первого века миштекские рукописи очень понравились бы. Осмелюсь предположить, что научились бы «читать» их быстрее, чем взрослые.

Комплекс, ранее принадлежавший Восьмому Оленю и его семье, состоял из пяти зданий, расположенных по периметру прямоугольника с небольшим узким двором в центре, который почти весь день был затенен. В длинном большом проживал правитель с семьей, в двух боковых находились склады, в двух половинках на второй длинной стороне, между которыми был вход во двор, жили охранники, слуги и рабы. Оба склада были пусты, если не считать небольшой запас маисовой муки и фасоли в глиняных кувшинах. В жилом корпусе сохранилась кое-какая мебель — ложа и низкие столы.