Кетцалькоатль

В самых дальних и темных комнатах находилось многочисленное семейство Восьмого Оленя: одиннадцать жен и десятка полтора девочек. Как рассказал Второй Цветок, их предыдущий правитель захватил большую часть соседних поселений не войной, а, скажем так, любвеобильностью, беря в жены дочерей своих коллег, после чего расправлялся с шуринами и становился как бы законным наследником. Своих дочерей он выдавал замуж за тех, в верности кого нуждался. Главный жрец был одним из его зятьев, что оказалось непростительной ошибкой. Старшие сыновья Восьмого Оленя погибли в сражении с нами, а младшие после того, как я сказал, что человеческих жертвоприношений не будет, вдруг отравились чем-то и померли. Пищевые отравления — болезнь политическая.

Жен и дочерей убитого правителя вывели во двор, ярко освещенный солнцем. Первые по большей части были толсты. Никого не преследует чувство голода так, как богатых бездельников. Девочки выглядели лучше. В их возрасте много двигаются, и метаболизм хороший. Я выбрал самую интересную из не самых некрасивых, лет двенадцати-тринадцати, с заметными бугорками под белой хлопковой рубахой, украшенной замысловатой красно-сине-зеленой вышивкой. Имя у девочки было многообещающее — Первое Землетрясение. Раз у миштеков принято, чтобы новый правитель был родственником предыдущего, не станем нарушать традицию. Да и две жены — это в три раза интереснее, чем одна.

Затем я задал вопрос своему сыну, показав на дочерей Восьмого Оленя:

— Какая из них тебе нравится больше?

Пацан, не задумываясь, показал на девчушку лет шести-семи со смешливой мордашкой. Звали ее Шестая Обезьяна. Все женщины обезьяны, но не всем повезло с именем. Что ж, с этой моему сыну будет нескучно.

— Теперь она твоя жена, — сообщил я Ек Баламу.

Заодно удвоим его права на престол.

— Вдов и остальных дочерей отправить в Салину. Пусть живут там в моем доме, — приказал я, после чего потребовал, не обращаясь ни к кому лично: — И верните сюда всё, что было раньше. Я с семьей поселюсь здесь.

Такой большой город нельзя оставлять надолго без надзора, иначе быстро найдутся желающие порулить в Нуу. Да и климат здесь лучше, чем в Салине, суше и не так жарко, похож на тот, что на Мексиканском нагорье. Хочите должен понравиться. А где хорошо старшей жене, там и у мужа нет выбора, только быть счастливым.

51

Месторождения металлов у миштеков беднее, чем в землях тольтеков. Больше свинца и серебра, чем золота и меди, и много олова, благодаря чему литейщики получали очень приличную бронзу. Я переселил в Нуу всех металлургов, пришедших со мной из Толлана, выделил им дома неподалеку от реки и помог соорудить на ее берегу плавильни с прокачкой мехов с помощью водяных колес.

Вроде бы, примитивное устройство — колесо, но позволяет вырабатывать много энергии или экономить ее при перемещении товаров и людей, а энергия — это начало всех начал. Вначале была энергия, а уже потом слово (смысл). Отсутствие колеса станет главной причиной технологической отсталости Америки и Австралии, что в конечном итоге приведет к почти полному уничтожению их коренного населения. Следующим этапом в развитии человечества стало расщепление атома и получение огромного количества энергии. Кто не осилит эту новинку, тот исчезнет.

Наладив добычу руд и выплавку металлов, я занялся оснащением своей армии. Вскоре все воины заимели бронзовые наконечники на копьях и дротиках, топоры и кинжалы. Самые опытные бойцы бесплатно получили бронзовые шлемы, правые наручи (левую руку прикрывал щит) и нагрудные панцири, которыми постепенно обзаводились и все остальные.

Перемещение бронзы без моего разрешения за пределы подвластных территорий каралось смертью. Разрешалось вывозить только украшения из золота и серебра. Благородные металлы, конечно, ценились у индейцев, но не разъели их души, как у европейцев и азиатов. Бронзовый топор или кинжал ценился дороже золотого.

Из Нуу был более короткий, северный путь через горы в земли уастеков и тольтеков. Я сразу отправил большой караван в Толлан. В первую очередь для того, чтобы привели сюда переселенцев. Надо было разбавить миштеков, уменьшить потенциал возможного бунта. Я буду опорой переселенцев, а они — моей, поэтому уже сделал рокировку, отправив воинов-миштеков в города уаве и наоборот. Теперь надо пополнить завоеванные районы тольтеками — и можно расслабиться.

Еще два каравана ушли к майя, как в ближним, так и в Тихоо. Первые должны были наменять бобов какао, а вторые — привезти перья кетцаля и попугая. Эти товары нужны для того, чтобы выменивать у соседей кукурузу и фасоль, которые уродилась у миштеков плохо. Как объяснили жрецы, это было наказание за нападения на Кукулькана, то есть на меня. Я кивал, соглашаясь, и обещал, что на следующий год всё будет хорошо, потому что простил своих новых подданных.

Земли сельскохозяйственного назначения у миштеков делятся на храмовые и общинные. На первых работали бесплатно все крестьяне, отдавая урожай жрецам. Вторые делились между семьями данного населенного пункта. Чтобы предсказание обязательно сбылось, я заставил крестьян удобрять поля, чего раньше не делали. Общинников было нетрудно заставить использовать человеческие экскременты, а жрецы сперва уперлись, высказывая предположение, что зерно будет вонять. Предложил им взамен гуано — разложившийся помёт морских птиц, в котором много фосфора, потому что «произведен» из рыб. В сухом виде это удобрение почти не пахнет. На скалах на берегу океана сейчас много птичьих базаров. В середине девятнадцатого веке я часто встречал парусники, которые везли гуано из Перу и Боливии в Англию и Северную Америку. Из Мексики не поставляли. Может, мексиканцы сами использовали, а может, к тому времени уже выскребли всё и разогнали птичьи базары.

Мои старания оказались ненапрасными. В следующем году урожай кукурузы, фасоли, тыкв, перца, хлопчатника и помидор, по которым я здорово соскучился за предыдущие эпохи, был великолепным. Особенно удался на храмовых землях, что жрецы объявили подарком свыше за их праведность. Теперь буду знать, что гуано делает праведником даже мошенника. Богатый урожай окончательно убедил миштеков, что правит ими Кукулькан. К тому же, вторая моя жена Первое Землетрясение в конце сезона дождей родила сына, названного по дате рождения Девятым Оленем, из чего жрецы сделали вывод, что малыш будет наследником деда.

Наведя нужный мне порядок на захваченной территории, я начал исследовать ее более дотошно. Первым делом изучил дорогу к океану. Как я и предполагал, в него впадала река, протекающая рядом с Нуу. Миштеки называли ее Рекой. Обычная горная, узкая и быстрая в верхней части. На лодке плавать по ней стремно, даже по течению. Только в нижней части расширялась и унималась. Впадала в океан между двумя парами больших лиманов с тростниковыми и мангровыми зарослями. Вот где было царство птиц и земноводных. Мы там здорово поохотились.

В нижнем течении реки и на запад от нее живут племена, которые называют себя амучко. Они пришлые, но говорят на языке, похожем на миштекский, только на тоновом варианте: одно и то же слово, произнесенное разным тоном, иметь разное значение. Миштеки презрительно величают их амусго, что значит примерно то же, что чичимекина тольтекском. Есть существенное отличие: амучно не воинственны. Занимают неплодородные земли, на которых не желают селиться миштеки. Живут общинами, трудятся коллективно. Хижины круглые из жердей с коническими крышами, как у майя. Видимо, раньше были соседями. Амучко платят дань миштекам сельскохозяйственными продуктами и занимаются знахарством и прорицанием, причем обращаются за помощью к ним чаще, чем к своим жрецам. У соседа всегда на семь сантиметров длиннее. В военных походах не участвуют. При приближении моего отряда прятались в лесу.

Добирались мы до океана девять дней, а обратно — почти все время в гору — на два дня дольше. Были у меня планы построить летнюю резиденцию недалеко от побережья, но после многодневной прогулки исчезли. Отсутствие лошадей заметно ослабляет тягу к частым путешествиям. Да и места там болотистые, поганые. Точно не для Хочиты. Решил, что хватит Салины, в которую, по-любому, придется время от времени наведываться, чтобы уавеки не забыли, кто их правитель.

52

Два года я жил скучно. Нападать ни на кого не хотел, потому что не имел цели создать огромное разношерстное государство, а на меня никто не отваживался. Подданные, мотивируемые богатыми урожаями, «плодились и размножались, и наполняли землю, и обладали ею, и владычествовали над рыбами морскими, и птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле». Жрецы жирели вместе с остальными и благодарили за это богов, в том числе и меня. Никто не собирался бунтовать. Более того, никто не хотел перемен. Кроме меня. У меня вылетело из головы, что счастье — это однообразно и потому скучно, а вот несчастья бывают самые разные. Не знаю, что бы я придумал, чтобы жизнь стала интереснее, но она опередила, подсказав путь для расходования застоявшейся энергии.

В середине зимы у Хочиты обострилась болезнь. Я тогда не догадался, что стало причиной, ведь климат здесь намного лучше, чем на Юкатане, и первое время моя старшая жена чувствовала себя прекрасно. Она сгорела за три недели. За день до смерти, Хочита позвала меня.

Схватит мою руку двумя своими, сухими и горячими, он еле слышно прошептала:

— Позаботься о нашем сыне. Ему здесь плохо.

— С чего ты взяла⁈ — удивился я. — Он учится с ровесниками, всем доволен.

— Просто поверь мне, — горячо прошептала она. — Обещай, что будешь держать его рядом с собой.

— Хорошо, не беспокойся, — заверил я. — Это ведь и мой я сын.

Она хотела еще что-то сказать, но отпустила мою руку, закрыла ладонями рот и зашлась в глухом, надсадном кашле. Между пальцами просочилась кровь.

На следующий день по моему приказу ее тело сожгли на вершине платформы рядом с храмом, крышу которого по требованию жрецов обильно полили водой. Если бы она вспыхнула от искр, разлетавшихся от костра, это было бы дурным знаком.

Вечером я прогулялся по окрестностям Нуу. Ходьба помогает мне успокоиться. И не только мне. Как-то читал в интернете — источник самой неполживой информации — про мужика, который после ссоры с женой шел без остановок три дня.

Вернулся я домой уже в сумерках. Следуя по коридору, тускло подсвеченному светильником на хлопковом масле, услышал смех в комнате младшей жены. Иногда у нее собирались и даже ночевали подружки из местной знати. Меня это царапнуло. Понимал, что у Первого Землетрясения есть повод радоваться, но не смеяться же в день похорон соперницы. Тут я и понял истинный смысл предсмертных просьб Хочиты. Видимо, она знала больше меня, в том числе и о внезапном обострении болезни. Первое Землетрясение выросла во дворце, в большой семье, в которой было много детей от разных жен, а мест под солнцем на всех не хватало, поэтому время от времени кто-то вдруг умирал. Как догадываюсь, не без помощи жрецов.

На следующий день я встретился со Вторым Цветком и ровным голосом, будто говорю о чужом мне человеке, предупредил:

— Если Ек Балам умрет, причем не важно, по какой причине, в жертву ему будут принесены все жрецы Нуу Тноо Хуахи Андехуи.

Верховный жрец напрягся, но быстро справился с собой, изобразил улыбку на синевато-черных губах и произнес с почти искренним удивлением:

— С чего ему умирать⁈ Юноша здоровый, бойкий!

— Вот и я уверен, что не с чего, поэтому и предупредил, — сказал я, после чего добавил строго: — Уверен, что ты меня правильно понял.

— Конечно, мой повелитель! — склонив голову, благолепно молвил он. — Мы все твои преданные слуги! Любое твое пожелание — закон для нас!

Само собой, его заверения не успокоили меня. Для местного жречества и знати законным наследником миштеков был мой младший сын Девятый Олень. Знал я и то, что в ближайшее время моему старшему сыну ничего не грозит. Две смерти за короткий промежуток времени выглядели бы подозрительно. Значит, года три-четыре у него есть. При условии, кончено, что я буду рядом.

Выход из ситуации нашелся сам собой. В середине сезона дождей в Нуу пришли купцы из Тихоо. Впрочем, торговля была для них второстепенной задачей. Первым делом купцы известили меня о смерти Уэмака, который был моим смотрящим за владениями на Юкатане. Они не сказали, но я догадался, что в народе начались брожения. Майя стали поговаривать, что, поскольку Кукулькан покинул их, надо выбрать правителя из предыдущей династии. Тольтеки считали, что этот человек должен быть из их знати. Назревала гражданская война.

— Люди хотят, чтобы ты вернулся к ним, — сказали купцы.

Именно этого мне и не хотелось. Влажный жаркий климат тропиков сидел у меня в печенке и еще много где. В Нуу тоже было жарковато, но только летом.

— У меня здесь есть дела, которые требуют моего присутствия, поэтому не могу сейчас отправиться к вам, — сообщил я. — Пошлю туда своего старшего сына Ек Балама. Ему уже тринадцать лет, пора применить на деле то, чему я научил. Если не будет справляться, тогда приплыву я.

— Наши старшие люди так и сказали: если не сможет сам, пусть пришлет к нам своего сына! — радостно произнес старший из купцов.

В обратный путь они отправились с Ек Баламом, его охраной из молодых уавеков и сотней рабов, которые несли имущество нового правителя восточной части полуострова Юкатан. Большую часть груза составляли бронзовые доспехи, наконечники копий, топоры, кинжалы. Оружие придает трону устойчивость.

53

Я возлежал в гамаке, висящем в тени во дворе моего дома. Было жарко и безветренно. Ничего не хотелось делать, даже мечтать. Я тупо смотрел в безоблачное небо. В голове было так же пусто.

— Кукулькан, прибыл гонец из Салины, — доложил командир караула, охранявшего мой дом.

— Запускай, — разрешил я.

Это был длинный по местным меркам и худой юноша-уавек. Судя по мокрому от пота лицу и телу и учащенному дыханию, несся он сюда, сломя голову. Служба гонцом давала шанс обратить на себя внимание и попасть в армию, к чему стремились почти все пацаны из бедных семей.

— Что случилось? — задал я вопрос, глядя на него снизу вверх из гамака.

Юноша чуть наклонился, словно опасался, что я не расслышу, и произнес на плохом языке майя скороговоркой, комкая слова из-за надсадного дыхания:

— К нам приплыли купцы с юга.

Я подумал, что прибыли торговцы-майя из какого-нибудь поселения с территории будущей Гватемалы, поэтому произнес:

— И что в этом особенного, что ты так быстро бежал⁈

— Они приплывают к нам раз в несколько лет и привозят диковинные товары, — доложил он.

— Много товаров привозят, лодки большие? — поинтересовался я.

— Они приплывают на плотах с парусами, — сообщил гонец.

Точнее, я не знал слова плот и парус на языках майя и уавеков, поэтому позвал командира караула, миштека, неплохо говорившего на языке майя, с помощью которого минут за пять выбили из юноши эту информацию.

В придачу гонец сказал, что плыли купцы в Салину дольше месяца. Я прикинул, что скорость плота с парусом и при попутном Перуанском течении, которое проходит вдоль западного берега Южной и Центральной Америки, узлов от двух до пяти. Получалось, что прибыли купцы откуда-то с территории будущей Колумбии или даже Перу. Согласно учебникам истории, в тех краях к моменту появления испанцев жили инки. Мне сразу стало интересно.

— До утра отдыхай, а потом побежишь в Салину и передашь, чтобы не отпускали купцов до моего прибытия, — приказал я гонцу.

— Они долго пробудут, — заверил он. — Иногда на несколько месяцев остаются, ждут, когда попутное течение будет.

Вдоль западного берега южной части Северной Америки и северной части Центральной проходит северное Калифорнийское течение. Видимо, когда по каким-то причинам ослабевает южный пассат, подгоняющий южное Перуанское течение, набирает силу Калифорнийское и северные ветры, которыми и хотят воспользоваться купцы, чтобы вернуться домой. Это природное явление позже назовут Эль-Ниньо (Малыш), а его противоположность — Ла-Нинья (Малышка). Значит, необразованные южноамериканские индейцы уже знают, когда эта сладкая парочка совершит очередное па, поменявшись местами. Европейцы додумаются только в двадцатом веке, проведя массу наблюдений, замеров и исследований на береговых станциях и научных судах.

Плот оказался бальсовым. Это дерево растет в Южной Америке. В сухом виде легче пробкового и намного прочнее, поэтому идеально подходит для изготовления плавсредств самого разного типа. Я сразу вспомнил Тура Хейердала и его путешествие из Южной Америки в Полинезию на «Кон-Тики». Я видел этот плот в одноименном музее в Осло. Норвежцы очень гордятся своим соплеменником. Данный плот был собран из одиннадцати бревен разного размера: среднее было самым длинным, метров двадцать пять, а пара крайних — самыми короткими, около двадцати. Они расположены не вплотную. Соединяют их поперечные бревна, более тонкие, вставленные в выдолбленные пазы и скрепленные лианами и сизалевыми канатами. У бальсы есть еще одно восхитительное свойство — не перетирает веревки. Наибольшая ширина плота около восьми метров. Сверху палуба из досок, щедро застеленная сухим тростником. В центре плота большая прямоугольная деревянная надстройка с тростниковой крышей. Перед ней двуногая мачта под прямой парус из трехслойной толстой хлопковой ткани, который сейчас лежал на палубе свернутый, а позади — очаг из камней. На баке и корме шверты (выдвижные плавники) длиной метра три и шириной с полметра, которые, как догадываюсь, используют для изменения курса. На корме стоят большие серо-черные глиняные кувшины с водой и что-то типа деревянных ларей для продуктов и товаров. На бакштове бальсовая лодка-каноэ.

Экипаж состоял из девяти человек. Главного звали Ллуки, что, как я понял, значило Левша. Он действительно был леворуким, как и мой бывший сэконунг. Видимо, людей с таким достоинством тянет на море. Члены экипажа не сильно отличались от обитателей Центральной Америки, как внешностью, статью, так и одеждой, и тоже ходили босиком. Если их перемешать с майя, миштеками и уавеками, я бы вряд ли определил, кто есть кто, хотя они наверняка видели это сразу. Приплывшие называли себя не инками, а ласкающим мой слух словом юнга. Жили на берегу моря, что при их названии не удивительно. Как я понял, страна их называлась Чимор, а столица — Чан-Ан — была очень-очень большим поселением. В сравнение с нынешней Салиной тольтекский Толлан и даже майяский Тихоо тоже можно считать очень-очень большими.

Привезли юнга очень тонкие по исполнению, красивые изделия из позолоченной меди. Позолота была нанесена так умело, что я разгадал это, только сделав кинжалом глубокий надрез. Поскольку Ллуки и не говорил, что они из чистого золота, а может, и говорил, но я не понял, то и наказывать его не было причины. Кстати, купец очень удивился тому, что я разгадал подвох. Наверное, уавеки и миштеки не подозревали, что их обманывают. Еще юнга предлагали шерстяные ткани, оделяла и даже два ковра. Я изобразил жестами альпаку (родственницу ламы, а обе — родственники верблюда), и купец подтвердил, что все это изготовлено из ее шерсти. Так же были хлопковые плащи и накидки, сверху покрытые плотно пришитыми перьями, благодаря чему почти не промокали под дождем. Перья были желтыми и голубыми. Первые служили фоном, а из вторых собирали незамысловатый узор. Как объяснил Ллуки, это одежда только для благородных людей. Впрочем, у бедноты все равно не хватило бы средств на покупку даже самой маленькой накидки. Я купил своей жене сразу три. Пусть хвастается. Она это любит. Для простолюдинов юнга привезли много темно-серых глиняных сосудов разной формы и объема. Такой цвет, скорее всего, из-за большого содержания железа в глине. Многие кувшины были с ручками сбоку или сверху и фигурками, как животных, так и людей, причем иногда групповых, На одном кувшине продолжением рукоятки была фигура крепкого мужика, который имел бабу, стоявшую в коленно-локтевой позе. Я купил его, чтобы подарить верховному жрецу Второму Цветку, который, по слухам, слабоват в постели.

Взаем купец брал золото, медь, олово, обсидиан, горный хрусталь, жадеит, бирюзу, яшму, янтарь, который здесь очень низкого качества, красивые морские раковины, перья птиц, в первую очередь попугаев и колибри, шкуры ягуаров, пум, крокодилов, воск, мёд, копаль, бобы какао… Все это складывалось на палубе, наиболее ценное — в лари. Несмотря на довольно таки высокую кучу выменянных товаров, осадка плота почти не изменилась. Я прикинул, что на нем можно запросто перевезти тонн двадцать груза.

Это и навело меня на мысль сплавать на плоту в Чан-Ан, посмотреть, что сейчас творится на территории будущего Перу. Обратно вернусь на плоту с другим купцом или сделаю из бальсы парусную яхту. Устал я быть богом. Устрою себе отпуск на несколько месяцев. Тем более, что Первое Землетрясение опять беременна. У миштеков нет статуса наложница. Раздвинул девушке, даже рабыне, ноги — твоя законная жена, не важно, какая по счету, и дети от нее имеют такие же права, как и от других. Заводить еще одну я не хотел, иначе опять запущу внутрисемейный процесс сокращения числа претендентов на престол.

54

Даже в зеркале, мы видим себя не такими, какими кажемся окружающим. Проблема усугубляется с возрастом. Тело стареет, а душа застревает годах на двадцати пяти максимум. Мы все еще хотим резвиться, не обращая внимания на немощь и недоуменные взгляды окружающих. Чем дальше, тем диссонанс громче, рельефнее. У меня проблема обратная: старая душа в молодом теле. Мой жизненный опыт на порядки превосходит физический возраст. Душе хочется покоя, а тело несется вприпрыжку, поэтому меня считают чудаком, а когда желания души и тела совпадают, знакомые и не очень и вовсе крутят палец у виска, оценивая мои поступки.

Так было и в тот день, когда я объявил, что уплываю на бальсовом плоту, взяв с собой только одного слугу-раба Гуама. Меня бы поняли, если бы поплыл с войском и погиб зазря, но оставить престол и отправиться в далекое путешествие любопытства ради и без охраны — это, мягко выражаясь, очень странно. Я не стал вгонять их в тоску, объясняя, что мне надоела жена, которую взял чисто из династической необходимости, осточертели бестолковые и потому хитрозадые подданные и просто заскучал вдали от моря. Чтобы хоть как-то успокоить их, пообещал, что обязательно вернусь через несколько месяцев или лет. Пусть ждут и надеются. Не уверен, что сохранят для потомков, но предупредил, что через много-много лет здесь появятся люди со светлой кожей и бородами, похожие на меня, с которыми лучше подружиться. Впрочем, испанцы научатся дружить только, когда станут слабыми.

На плоту я обрел долгожданный покой. Никакой суеты, громкого шума, интриг. Я часами сидел или лежал в тени паруса в носовой части плота, любовался чистым лазурным небом или аквамариновым океаном и ощущал, что линяю, что с меня слезает змеиная шкура Кетцалькоатля. Божественное прошлое удалялось со скоростью узла три-четыре. Никто мне не мешал. Ллуки и члены его экипажа оказались, как для южноамериканцев, слишком спокойными, немногословными. Мой слуга Гуама, тоже мужик не болтливый, говорил больше любого из них. В оплату за перевозку купец получил продуктов столько, что хватит всем месяца на три плавания. В том числе была и клетка с индюками. Как рассказал Лукки, юнга не разводят эту птицу. Я, как никто, понимал его соплеменников. Даже находясь в клетке, индюки выбешивали меня своим вздорным квохтаньем. Был рад, когда последнему из них отрубили голову и сварили по частям в бронзовом котелке. Отливать большие котлы юнга еще не научились и до заклепок не додумались.

Пока берег был недалеко, плавали на каноэ за водой и дровами. Пару раз я даже поохотился, подстрелив пекари и игуану. Когда суша скрылась из вида, перешли на запасы. Расправившись с индюками, ловили морских птиц на крючок с наживкой и рыбу сетью или деревянным сачком с овальным кольцом такого размера, что почти впритык проходил между бревнами плота, где держалась небольшими косяками мелочь и по одиночке крупная. Не знаю, почему она там накапливалась. Может, некоторым видам рыб нравится находиться в тени или там много планктона — их основной еды. Добычу стали запекать на углях, чтобы уменьшить расход пресной воды. Впрочем, особых проблем с ней не было. Дождливый сезон был на исходе, но раза два-три в неделю поливало. Еще члены экипажа собирали сачком водоросли. Некоторые мы ели сырыми или печеными, из остальных выжимали жидкость, которую пили. В плане выживания на море экипаж плота мог дать фору любым подготовленным экстремалам из двадцать первого века.

Чтобы как-то убить время, я занялся изучением языка, на котором говорили юнга. Он гортанный, довольно грубый на звук. В нем шесть обычных гласных и столько же удлиненных и замысловатая система падежей. Поскольку я еще с института знал о восемнадцати падежах русского языка, а позже страдал от тридцати четырех в венгерском, юнгский не показался мне очень уж трудным. При изучении любого надо вызубрить пару сотен основных слов и пару десятков ходовых фраз. Этого вполне хватает для бытового общения. К концу плавания я свободно объяснялся с членами экипажа, изредка заглядывая в лист бумаги, на котором графитом записывал юнгские слова и их перевод. Индейцы с благоговением смотрели на то, как я пишу, а к листу бумаги относились так, будто он беззвучно подсказывает мне нужные слова. Юнга не изготавливают бумагу, но письменность есть. Она напоминает миштекскую — сплошные символы, которые наносят на металлические, глиняные, деревянные пластинки или, что чаще, передают в виде узелков на веревке. Заморачиваться с узелками я не стал. Не зашли — и всё, как ранее китайские иероглифы и арабская вязь. Может, потому, что у меня плохая визуальная память

Деньгами, точнее, эквивалентом при обмене служат медные пластинки трапециевидной формы сантиметра два на почти два, толщиной с полсантиметра и дырочкой в широкой части, чтобы нанизывать на веревку. Принимают их по весу из-за того, что размер меняется от поселения к поселению. Золото и серебро считаются священными металлами, в торговле не участвуют. При этом второй металл ценится дороже, потому что юнга поклоняются Луне, а не Солнцу, как все нынешние приличные индейские племена, потому что считают, что спутник нашей планеты больше звезды, ведь он затмевает её, а не наоборот, виден днем и ночью и от него зависят океанские приливы. Дни солнечных затмений для юнга праздничные, а в дни лунных траур. В южном полушарии все должно быть вверх ногами.

Медью расплачиваются при крупных сделках. Для мелких используют листья коки (рунку), свежие и сухие, и морские раковины (мую) определенных типов, не знаю их научные названия. До кокаина индейцы еще не додумались и не наладили экспорт в Северную Америку и Европу, поэтому листья стоят дешево. Есть два сорта: крупные, которые растут на восточных склонах Анд, и помельче, с западных. Из морских раковин самыми ценными считаются средние и крупные яркой окраски и с шипами. Я встречал похожие на Средиземном море. Римляне ели их мясо, напоминающее устриц, а из раковин делали украшения. Юнга тоже производят из них серьги, бусы и вставки в браслеты, венцы, гребни, как из целых маленьких, так и из кусков больших. У Лукки на шее на гайтане висит амулет-мозаика с символичным изображением Луны, собранном из кусочков морских раковин. Купец рассказал, что приобрел его перед этим рейсом и правильно сделал: таких выгодных пассажиров раньше не перевозил. Я уверен, что и в будущем не перевезет, сколько бы амулетов Луны ни купил.

Однажды утром, после многих дней плавания вдали от берега, меня разбудили радостные крики членов экипажа. Впереди слева по курсу был мыс Париньяс — самая западная точка Южной Америки. Довольно приметное место, не перепутаешь. Я частенько в разные эпохи в будущем брал пеленг на него. Значит, порт назначения близко.

55

Лукки приврал, сказав, что Чан-Ан (Дом Змеи) — очень-очень большое поселение. Это был, по меркам нынешней эпохи, огромный мегаполис тысяч на сто жителей, вытянутый с юга на север вдоль берега моря. Не знаю точно, какой сейчас год, но не ошибусь, если заявлю, что во всем остальном мире наберется штуки три такого или большего размера: Константинополь и парочка на территории будущего Китая. Чан-Ан огорожен двумя крепостными стенами высотой в разных местах от шести до десяти метров с прямоугольными башнями метра на три-пять выше. Как рассказал мне купец, внутри город разделен на десять прямоугольных кварталов метров четыреста пятьдесят на триста, расположенных по периметру, внутри которого два дворца и две ступенчатые платформы с храмами Луны и Солнца наверху, разделенные большой центральной площадью. Один из дворцов, в котором проживает правитель (чиму) всего Чимора по имени Ньянсен Пинко, площадью метров пятьсот на четыреста, а второй, для жрецов, немного меньше. С трех сторон к городу примыкают большие слободы не огражденные, но четко спланированная, с пересечением улиц под прямым углом. Там в основном одноэтажные домишки из самана, крытые тростником или сеном, часто без ограды.

С четвертой стороны был порт, который имел каменную набережную, разделенную пирсом на две неравные части и защищенную с юга и севера волноломами из наваленных кучей камней. Из-за скопления планктона в гавани вода имела желтовато-зеленый цвет. Лукки с помощью швертов свернул в южную часть, где у набережной стоял под выгрузкой бальсовый плот и несколько рыбацких лодок ошвартовались к пирсу, так что хватило места и нам. Товары, в том числе и пойманную рыбу, перегружали на лам. Я отвык от вьючных животных, поэтому не сразу поверил, что их используют именно в таком качестве.

Лукки первым делом перетер с таможенником, пожилым и медлительным мужчиной, похожим на загорелого тюленя, отдав ему большой пучок перьев попугая и вместительную мелкую сетку с морскими раковинами. Неуплата налогов карается смертью, причем за первую же попытку. Эта дурная традиция умрет с приходом испанцев, для которых уплата налогов — плевок в собственную душу. Затем Лукки отправил матроса, чтобы предупредил семьи членов экипажа об их прибытии, и начал демонстрировать привезенное своим коллегам, которые собрались возле плота, причем смотрели не столько на товар, сколько на меня. Уже начинало смеркаться, поэтому заключение сделок и выгрузку назначили на утро.

В Чан-Ане имеются постоялые дворы для приезжих, пара неподалеку от гавани, но Лукки пригласил меня переночевать у него дома. Позже я понял, почему он это сделал. Гуама остался вместе с двумя матросами на плоту охранять мои доспехи и оружие, с которым вход в город запрещен. Стража у ворот пялилась на меня, высокого, белокожего и бородатого, как на диво дивное, позабыв обыскать. Я пожалел, что не взял кинжал. Без оружия чувствую себя маленьким и слабым. Прохожие даже останавливались, чтобы внимательнее меня разглядеть. Самое интересное, что женщины и дети шли по одной стороне улицы, а мужчины по другой. Лукки предупредил, что за нарушение этого правила можно быть выпоротым, хотя меня, как иноземца, в первый раз простят. Часто попадались люди с язвами и шрамами от них на лице, теле. Купец сказал, что это отмеченные богами. Их привлекают для принесения жертвоприношений и щедро награждают. Подозреваю, что у некоторых язвы и шрамы искусственного происхождения. Основная одежда бедных мужчин и женщин — набедренная повязка. Те, кто побогаче, одеты в рубаху с круглым вырезом, без рукавов и длиной до середины бедер, а некоторые еще и в то ли юбку, то ли набедренную повязку длиной до колена. В зависимости от достатка и пола (у женщин чаще и ярче) одежда украшена разноцветной вышивкой, вставками другого цвета, прикрепленными кусками морских раковин, перьями птиц. У многих на головах сплетенные из сухой травы, тряпичные или шерстяные шляпы самой разной формы, некоторые с завязками под подбородком, и с самыми разными украшениями, но преобладали цветные ленты на тулье и яркие перья. Все, богатые и бедные, босы. Кожаные сандалии на моих ногах вызывали не меньше удивления, чем моя борода. Нетрудно угадать тему сегодняшних вечерних разговоров в домах всего Чан-Ана.

Лукки вышагивал рядом со мной медленно, потому что надулся от тщеславия так, словно именно он был в центре внимания. Это были его минуты славы. Купец из тех, для кого они и есть суть жизни.

У каждого из кварталов собственная защитная стена, причем намного выше городских, в некоторых местах метров до двадцати, а также центральная площадь, платформа с храмом, водоем, пополняемый по подземному каналу из реки, протекающей неподалеку, и рядом парк или сад, расположенный в углублении: верхний слой почвы сняли, чтобы добраться до водоносного. Улицы ориентированы север-юг и восток-запад и ровные, между кварталами метров шесть шириной, а внутри около четырех, с закрытыми канавами для стока нечистот посередине. Дома большие, но не выше двух этажей, с закрытыми дворами, без окон и с трапециевидными, сужающимися кверху входами. Трапеция — основная геометрическая фигура у аборигенов. Наверное, потому, что, как и индейцы Центральной Америки, не доросли пока до арки или такая конструкция устойчивее при землетрясении. Необычным было то, что дворы ограждали не сплошные глиняные стены, а как бы кружевные, с ромбовидными отверстиями одинаковой величины. Они напоминали стены беседок, сколоченных из пересекающихся под углом, деревянных планок, только из толстых. Верхние были закругленными, похожими на стилизованные волны. Всё построено из обработанного камня, мескитовых бревен и сырцового, необожженного кирпича (самана), причем многое покрашено (преобладал желтовато-белый цвет) и узорами, как по мне, незамысловатыми, но, видимо, несущими какой-то идеологический или религиозный посыл, или барельефами стилизованных животных, птиц, рыб…

Кстати, мескит в двадцать первым веке будут считать сорным деревом и уничтожать всячески по всему миру, а сейчас он растет только в Америке и считается одним из самых полезных растений. В его стручках длиной сантиметров от пяти до пятнадцати созревают бобы, которые сушат, размалывают в муку и добавляют в выпечку и напитки, в том числе в какао, потому что сладковатая и с привкусом шафрана. Сок дерева хорошо лечит раны и ожоги и служит лекарством от заболеваний горла, желудка. Стволы используют в строительстве и изготовлении мебели, а ветки для копчения, потому что дым от них придает мясу и рыбе приятный аромат и вкус.

Лукки жил в третьем квартале справа от входных ворот. Самое интересное, что вначале улицы в землю был воткнут шест с кукурузной кочерыжкой наверху. Увидев ее, купец остановился и покачал головой.

— Что это значит? — поинтересовался я.

— Здесь кто-то что-то украл, — ответил он. — Когда вора поймают, пострадавший сбросит его связным со скалы, а так же его отца и братьев.

Да, круто у них тут, не заворуешь!

Дом у Лукки был двухэтажный, небольшой. Это, как понимаю, жилье среднего класса. В нем обитала патриархальная семья из двенадцати человек: родители купца, его жена, четверо своих детей и младший брат с женой и тремя детьми. По утрамбованному дворику вместе с детворой сновали морские свинки, крупные, сантиметров двадцать-тридцать длиной. Их растят на мясо. Слева от входа во двор отгорожен невысокими, с метр, стенками уголок — сортир. Справа возле дома неглубокая яма — земляная печь, выложенная галькой. В ней разводят костер, потом на горячие камни кладут мясо, рыбу, овощи, накрывают листьями, дощечками и заваливают камнями и землёй. Через пару часов блюдо готово. Для нас приготовили двух морских свинок по ускоренному варианту, засунув нагретые камни внутрь освежеванных и выпотрошенных тушек. Снаружи мясо осталось сыроватым. По вкусу напоминало кролика. Впрочем, при том количестве красного перца, которым его посыпали, о вкусе трудно рассуждать. Судя по тому, что свинками угощали только Лукки и меня, они не входит в ежедневный рацион семьи. К мясу подали горячие кукурузные лепешки, точно такие же, как я ел у майя, тольтеков, миштеков и даже у мексиканцев. Всё приходящее уходяще, и только хлеб вечен. Запивали акхой — слабоалкогольным напитком, который в будущем назовут чичой или плёвым пивом, потому что солод заменяет человеческая слюна: жуют зерна кукурузы, выплёвывают в сосуд, разводят водой и ставят в теплое место, чтобы перебродило. Пока мы ели, в гости наведалось с десяток соседок за горстью муки, которая в вдруг закончилась сразу у всех. Хозяйка не спешила удовлетворить их просьбу, чтобы успели разглядеть диковинного чужеземца. Здоровое женское любопытство, а другого не бывает — это святое.

Спал я во дворе, хотя хозяева настойчиво предлагали перебраться в дом. Ночи сейчас теплые, потому что в южном полушарии лето, комаров я не боюсь и не хочу слушать ночную любовную симфонию соскучившихся супругов. Не учел только морских свинок, которые всю ночь колобродили, чирикая и урча, в своем загончике рядом с сортиром. Наверное, тоже работали над пополнением своих рядов после потери двух родственников.

56

Утром вся семья поела вчерашних кукурузных лепешек, порядком затвердевших. Запивали их водой из кувшинчиков, которые изготовлены из сушеных тыкв и называются мати. Я сразу вспомнил чай-мате, спросил о нем, но юнга о таком напитке не ведали.