Кетцалькоатль

Армией я занимался c особым усердием. Любая власть сидит на штыках, как бы больно не кололи задницу. К тому же, чем богаче становится город, тем больше желающих ограбить его. Начал с перемены статуса воинов, их перевооружения и переоснащения. Образцом служила римская армия. Набрал шесть центурий. На большее пока не хватало городских ресурсов. Теперь это было сословие, постоянно находящееся на службе и получающее за это довольно приличное вознаграждение, не считая военную добычу. Прослужив двадцать лет (считай, всю жизнь при нынешней продолжительности ее), каждый получит надел земли, который можно будет сдать в аренду и достойно встретить старость. Тяжелому пехотинцу город выдавал шлем, панцирь, наручи и поножи из кожи, хлопка и костяных пластин, копье с бронзовым наконечником, двулезвийный топор и овальный трехслойный деревянный щит, оббитый кожей, прототипом которого послужил щит ауксилиев (вспомогательных подразделений римской армии из иноплеменных наемников). Лучники и метатели дротиков, кроме положенного им оружия, получали только легкий доспех из хлопка и грубой агавовой ткани и небольшой круглый щит.

Следующим пунктом было научить индейцев ходить строем, потому что не подозревали, что ноги у них разные, что начинать ходьбу надо с левой и запомнить, какая это. Задача оказалась не из легких. Я уже собирался плюнуть на это дело, пока в голову не пришла идея отобрать самых сообразительных и поручить им, пообещав сделать командирами, если справятся. Хорошая мотивация помогает преодолеть любые препятствия. Через три месяца набранные мной подразделения не просто маршировали в ногу, а делали на ходу повороты и даже развороты, разделялись на отделения и снова соединялись, увеличивали или сокращали дистанцию между шеренгами, образовывали стену из щитов и «черепаху», центурии перестраивались из одной линии в две и обратно…

Отучить воинов брать врагов в плен оказалось немного легче. Объяснил им просто: больше нет человеческих жертвоприношений в храмах, поэтому будем делать это на поле боя, где каждый будет выступать в роли жреца и получать за это награды. Ударение сделал на слове «награды» и пообещал повышение по службе за ратные подвиги. Вроде бы прониклись, хотя позже выяснилось, что не до конца.

Первый после моего восшествия на престол сезон дождей был расточительно щедр на влагу. На Мексиканском плоскогорье две беды: одну половину года слишком много воды, вторую — слишком мало. Урожай предвиделся очень скромный. Что-то смыло ливнями, что-то сгнило на корню. Кто-то, не буду показывать пальцем на жрецов, распускал слухи, что это боги наказывают за то, что им не приносят человеческие жертвы. Я решил опровергнуть эту чушь. Когда до сбора урожая оставались недели две, назначил одну центурию охранять город, а с пятью отправился отработать на практике новые военные навыки и заодно взять добычу, чтобы зимой не сильно напрягать горожан. Визит решили нанести гаухичилесам, одному из племен чичимеков. Они жили в большой и плодородной долине, считались очень сильными и богатыми и, по слухам, в неурожайные годы отправляли в поход на тольтеков не меньше двух тысяч воинов. То есть мы с ними все равно бы сразились в начале сухого сезона, потому что и у них год неурожайный.

Добирались мы почти две недели. Следом за армией шагали полторы сотни рабов, которые несли провиант. Без вьючных и тягловых животных война выглядит иначе.

Гаухичилесы заблаговременно узнали о нашем приближении и приготовились к сражению. На перевале, ведущем с юга в их долину, нас ждало даже больше двух тысяч воинов. Позиции наши враги заняли с умом. Если бы мы по глупости ломанулись в атаку, то наверняка были бы разбиты, не помогло бы ни продвинутое оружие, ни военная подготовка. Мы разбили лагерь перед перевалом на плато, почти ровном, с небольшим уклоном в нашу сторону. Провианта у нас было не меньше, чем на неделю, плюс грабили поселения, расположенные с этой стороны горного кряжа. В них тоже жили гаухичилесы, сбежавшие от нас в соседнюю долину. Уверен, что им очень не нравятся наши действия, поэтому заставят соплеменников напасть на нас. Что и случилось на третье утро, когда засевшим на перевале стало понятно, что атаковать мы не собираемся.

28

Они спускались отрядами с разным количеством воинов. Наверное, каждый набран из одного поселения и имеет командира, выбранного голосованием. Вооружены копьями длиной около двух метров и с кремниевыми наконечниками, каменными топорами, дубинами и ножами. Щиты небольшие разной формы, даже в одном отряде. Хлопковые доспехи у каждого пятого, если ни шестого. На нескольких серовато-коричневые шкуры пум и на многих серо-буро-черные койотов, причем скальп хищника натянут на голову воина, служа шлемом, из-за чего казались мне пришедшими на маскарад. Передние отряды остановились на противоположном конце плато, подождали остальных, после чего все вместе с громкими криками ломанулись в атаку. Их было раз в пять больше, поэтому не сомневались в своей победе и не собирались терять время на раскачку.

Мои центурии стояли в две линии в шахматном порядке: три впереди, две сзади. Каждая из четырех шеренг по двадцать пять человек. Перед первой линией расположились лучники, которые начали обстрел, когда враг спускался в долину и его передовые отряды ждали на плато. Худо-бедно, а несколько десятков вражеских воинов выкосили. Я был в первой шеренге центурии, стоявшей в центре первой линии. Позади меня, за четвертой шеренгой, расположился молодой рослый воин, на котором высоченный головной убор из перьев кетцаля и попугаев. Он должен изображать предводителя тольтеков. Когда гаухичилесы приблизились, по моему приказу лучники убежали на фланги, присоединились к стоявшим там метателям дротиков, а центурии второй линии выдвинулись вперед и образовали с первой фалангу. К моей радости перестроение было выполнено почти идеально. Херня война, главное — маневры.

На меня мчались десятка три крепких вражеских воинов в доспехах или шкурах пумы. Как догадываюсь, это военная элита гаухичилесов. Их цель не я, а ряженый. Они ведь привыкли, что тольтеки после гибели вождя удирают с поля боя, поэтому и попробуют прорваться к нему. У переднего серо-коричневая шкура пумы была плохо закреплена или развязалась, поэтому верхняя часть подлетала и опускалась на голову, из-за чего создавалось впечатление, что пошлепывает воина по темечку, подгоняя. Впрочем, он и так несся довольно резво, словно перед ним нет никакого препятствия. Наверное, надеялся тупо сбить меня с ног. Я принял на щит сперва удар его копья с кремниевым наконечником, а потом и его самого, но уже с рассеченным саблей черепом, причем в рану влез и мигом покраснел кусок шкуры пумы, и она перестала подлетать. Следующий гаухичилесец, использовавший тело падающего соратника, как щит, малость подвинул меня назад, но лег рядом с ним. Острием сабли попало между приоткрытых, узких, черных губ и прошло насквозь. Пока я выдергивал саблю, кто-то дважды угадал копьем в мой шлем, аж в ушах зазвенело. Подняв выше щит, я сперва отсек правую руку тому, что был справа, а потом разрубил левую ключицу левому. Дальше бил на автомате. Работа. Грязная, тяжелая работа.

Выпал из режима только раз, когда от удара каменного топора отломился верхний левый угол щита. Это был невысокий, но длиннорукий гаухичилесец, похожий на шимпанзе. Я уколол его саблей в шею, когда враг замахивался топором, чтобы ударить еще раз, теперь уже по моей голове или левому плечу. Удар сбился, и топор прошел юзом по щиту. Следующий укол был в левый глаз, после чего длиннорукого уронил на землю напиравший сзади соратник. Этому я разломил череп по косой над левым ухом и коротким ударом вправо перерубил шею другому гаухичилесцу. И опять вернулся в ритм, который я называю берсерк: действуешь на инстинктах, не думаешь, не чувствуешь, не замечаешь ничего, кроме прямых угроз тебе и мест на теле врага для нанесения критического удара саблей, которая настолько облита кровью, что промокла кожаная перчатка, и пальцы начали слипаться.

Сражение заканчивалось плавно. Гаухичилесцы побежали только тогда, когда пали все опытные воины, остался молодняк. Да и те не все струсили. Этим ребятам не откажешь в мужестве. Не удивлюсь, если через несколько десятков лет они захватят Толлан или не только его. Тут я и заметил, что многие мои воины заняты тем, что берут в плен врагов. Я прошелся по всему полю бою и поубивал связанных гаухичилесцев. Это было не сведение счетов с ними (за удаль в бою не судят), а чисто воспитательный момент, чтобы никто из моих подчиненных не смог заявить, что он взял в плен врага. Теперь они уж точно будут сражаться, а не глупо рисковать, чтобы потом был повод для хвастовства.

Мы положили почти семьсот гаухичилесцев. Это не считая раненых, которые убежали, но многие не проживут не долго. Раны, нанесенные бронзовыми топорами и наконечниками, намного глубже, опаснее, чем кремниевыми. Наши потери были чуть меньше центурии. Плюс раненых раза три по столько. Некоторые тяжелые. Из-за них мы и остались на плато до следующего утра. До темноты перевязали раненых и натаскали валежника из леса, растущего на склоне кряжа, закидав им трупы погибших товарищей. Подожгли утром, перед уходом через перевал в соседнюю долину, где живет большая часть гаухичилесцев. Запах горелого мяса сопровождал нас и на противоположной стороне кряжа.

29

Несмотря на то, что воинов-гаухичилесцев осталось раза в три больше, чем нас, больше никто не желал сражаться. Все, кто способен был двигаться быстро, разбегались в разные стороны. Мы догоняли и брали в плен подростков и молодых женщин, чтобы сделать рабами, мужчин убивали, а остальных отпускали. Заодно грабили поселения. Впрочем, брать там особо нечего. Убогие, однокомнатные, без окон и дверей, жилища из камня, глины и тростника. Самое ценное унесли беженцы. Нам оставались зерно, фасоль, тыквы, перец и изредка рулоны грубой ткани из волокон агавы. Зато всего этого было так много, что мы не смогли унести и половину. В первую очередь забирали легкие ткани и муку и фасоль. Нагружены ими были рабы, пришедшие с нами и захваченные здесь, и воины моего отряда.

Я предполагал, что треть, если ни половину, захваченных продуктов съедим на обратном пути, но чичимеки и союзные нам племена, через земли которые мы проходили, сами, без угроз и даже намеков с нашей стороны, снабжали нас едой. Во время остановок на ночь меня навещали вожди племен и предлагали жить дружно. Я соглашался, выдвигая только одно условия: проход через их территорию любого отряда, который нападет на Толлан или его союзников, будет воспринят мной, как присоединение к нашим врагам. Не смогут сами справиться, пусть заранее предупредят нас и примкнут в нашей армии. Все сразу соглашались. Никто не хотел повторить судьбу кашканов и гаухичилесцев.

По возвращению в Толлан я разделил добычу между воинами отряда, не оставив себе ничего. Мне и так принесут всё, что потребую. Кроме продуктов, каждый рядовой получил раба, командир центурии — двух, а ставшие калеками и родственники погибших — по три. Такой богатой добычи здесь еще не знали.

Удачный поход был истолкован правильно: боги на моей стороне, даже в трудный, неурожайный год. Особенно впечатлило слушателей то, что врагов было намного больше (в пять раз! нет, в семь! врете, в десять!), чем нас, и что потери были в обратной пропорции. От желающих заместить воинов, погибших или ставших калеками, отбоя не было. Никто больше не роптал, маршируя по лугу возле города. Если для победы надо ходить строем, значит, так тому и быть. Заодно обучались орудовать копьем, топором, щитом и длинным бронзовым кинжалом, которым я решил вооружить свое войско. В ближнем бою он лучше топора.

Я щедро делился знаниями, наработанные армиями всего мира тысячелетия за три, если ни больше. Последствий за внедрение всего этого не боялся. Все равно испанцы победят, благодаря огнестрельному оружию, знакомить с которым индейцев не собирался, потому что знал, что не приживется. На полуострове Юкатан и в пустынных землях чичимеков я встречал залежи калийной селитры, хотя можно было бы изготовить ее и из экскрементов и трупов животных, а в горах много самородной серы. То есть изготовить порох не составляло особого труда, как и отлить чугунные стволы для мушкетов и, при сильном желании, даже пушек. Сделал лишь несколько керамических гранат, от которых шума будет больше, чем вреда. Вдруг надо будет произвести неизгладимое впечатление на врагов или подчиненных, что тоже не исключал⁈

Впрочем, горожане, включая жрецов, пока относились ко мне с глубочайшим почтением, как к богу. На следующий год к военным победам добавилась продовольственная. Удобренные по моему совету поля принесли неслыханный для этих мест урожай, часть которого была экспортирована союзникам и даже чичимекам, предложившим жить дружно. Толлан стал богатеть прямо на глазах. Благодаря этому, строительство ритуальных сооружений шло быстрыми темпами. Мне говорили, что в среднем на трехъярусную пирамиду уходит лет десять. Та, что возводил я, росла с двукратным опережением этого графика. При этом колонны в виде воинов уже были готовы, ждали в построенной за три года галерее с круглыми и квадратными колоннами, которая служила местом сбора для жрецов и знатных жителей во время праздников и воинов во время дождя.

30

Нынешние обительницы Центральной Америки — низкорослые, коротконогие, жопастые, смуглокожие, носатые — абсолютно не вписывались в ту галерею женских образов, которые мне нравятся, поэтому я сравнительно спокойно переносил воздержание, к которому был приговорен, как бог. Посмотришь на эти страшко — и сразу перехотелось. Вспоминался перуанский порт Чимботе, в котором грузился углем. Как только ошвартовались к причалу, на него сбежались бабы, как мне показалось, со всего города. Если переодеть, то они были бы один в один с теми, которых я видел здесь сейчас. Перуанки стояли плотной толпой и хватали за одежду и разные части тела моряков, пытавшихся выйти в город. Сперва предлагали себя за двадцать баксов, потом за десять, за пять… Я тогда смотрел на них через иллюминатор из своей каюты и думал, что не кинулся бы на таких, даже если бы мне заплатили сотню.

В каждом правиле есть исключения, и именно на одно из них я, облаченный в кучу перьев, из-за чего казался сам себе петухом во всех смыслах слова, и нарвался в тот день, когда шел, чтобы совершить первое жертвоприношение на вершине новой пирамиды. На галерее с круглыми и квадратными колоннами, состоявшей из трех залов, в центральном стояли жрецы, ждавшие меня, чтобы подняться следом и помочь при исполнении ритуала; в левом — именитые горожане; в правом, первом на моем пути — жрицы. Я знал, что есть и женщины, посвятившие себя служению богам, встречал раньше пожилых страхолюдин, которые давали житейские советы женщинам и занимались врачеванием, поэтому скользил по ним взглядом, как по гладкой пятнистой ленте, пока не наткнулся на юную и довольно смазливую мордашку. Девушка была тонкой и длинноногой, с узким лицом и восторженными темно-карими глазами, которые сразу потупила, заметив мое внимание к себе, и попробовала спрятаться за спины пожилых товарок. Мне показалось, что она испугалась, потому что знала, что будет дальше, чем вообще закончатся эта встреча. В жрицы кого попало не берут. Видимо, экстрасенс, как в двадцать первом веке будут называть обладателей неординарных способностей.

Я остановился перед ней и, вперив взгляд в маленькие упругие сиськи с черными сосками, которые толланские девушки и женщины скрывают под одеждой только в том случае, когда хвастаться нечем, сглотнул слюну и приказал охрипшим вдруг голосом:

— Иди за мной.

Чтобы не вздумала возражать, сразу пошел дальше.

Посвященная Кетцалькоатлю, то есть мне, пирамида Утренней звезды (Венеры), как ее назовут в будущем и как я назвал сейчас, имеет прямоугольное основание сорок на сорок метров и пять ярусов общей высотой двадцать два. Плюс на вершине храм высотой около пяти метров: базальтовые прямоугольные колонны-статуи в виде воинов высотой четыре с половиной метра, вооруженных атлатлями, поддерживают каменный фриз и гонтовую, необычную здесь, крышу. Делать ее из каменных плит или черепицы стремно, потому что сейсмическая зона. Обрушение каменной или черепичной крыши, разбившейся при падении, сочли бы дурным предзнаменованием, а нескольких и даже всех деревянных плашек — вряд ли. Вернуть их на место будет делом пары часов. И не убьют никого, случайно оказавшегося в храме во время землетрясения. Грани пирамиды украшены барельефами в виде орлов, ягуаров, пум, койотов и змеиной пасти, державшей человеческий череп, а фриз храма — орлами и ягуарами, пожирающими человеческие сердца (не проследил я, а переделывать было поздно). Наверх вела лестница из трехсот шестидесяти ступеней — по количеству дней в году, причем пять «несчастливых» дней без названия в счет не шли. Подняться по ней — это по высоте, как на седьмой или восьмой этаж дома, а по количеству ступенек — раза в два больше. То есть жрец должен быть в хорошей физической форме, которую я и продемонстрировал, добравшись первым до храма.

В центре его под крышей был черный с зелеными вкраплениями, базальтовый куб с длиной ребра около метра. В верхней грани имелось углубление в форме шарового сегмента с диаметром круга сантиметров восемьдесят и глубиной около двадцати. Предназначалось оно для жертвенной крови.

Дождавшись, когда поднимутся все жрецы и рабы с корзинами, в которых были жертвы — индюки, змеи, рыбы, и обступят меня со всех сторон, я проткнул иглой кактуса бедро, дождался, когда вытечет капля крови, собрал ее указательным пальцем, после чего нарисовал в центре углубления почти незаметный крестик. Этого хватило, чтобы молодой жрец-глашатай проорал, что Кетцалькоатль пожертвовал свою кровь во благо всех жителей Толлана. Внизу радостно прореагировали массы.

Вообще-то во время такого рода редких, торжественнейших мероприятий старшие жрецы и жрицы соединяются тонкой веревочкой, пропущенной через крайнюю плоть мужских членов и срамные женские губы и пропитанной их кровью. Я на такое изуверство не согласился.

Я обернулся к девушке, которая стояла строго за мной, и приказал, показав на корзину со змеями:

— Принеси в жертву самую крупную.

Один раб подал ей нож из обсидиана, а другой достал из корзины извивающуюся, темно-коричневую гремучую змею длиной около метра, держа ее ниже головы со светлыми полосками и чешуйками возле носа, передал девушке. Молодая жрица абсолютно спокойно взяла гадину, отнесла к кубу, возле которого одним движением снесла ей голову, упавшую рядом с ним, и ловко, не уронив ни капли крови, подхватила тело, наклонив так, чтобы стекала в углубление. Кровь у гремучей змеи была красная, хотя я был уверен, что потечет какая-нибудь бледная жидкость. Жрецы следили за действиями девушки с напряженным интересом. То ли пытались понять, какого черта она делает в храме, куда доступ разрешен только старшим жрицам, то ли есть особый кайф наблюдать сестроубийство.

— Год будет удачным! — объявил я, будто это зависело именно от действий девушки.

Глашатай известил об этом горожан, которые опять восхитились очень громко.

Дальше за дело взялись жрецы по старшинству, которые принялись мастеровито обезглавливать птиц, гадов и рыб, вырывать у них сердца и кидать в углубление, пока не наполнилось кровью почти до краев. Тела жертв складывали в корзины, чтобы потом сварить и съесть. Варят здесь не на огне, а закидывая булыжники, нагретые на костре, в керамический или каменный сосуд с мясом и водой. Процесс этот долгий, особенно когда готовят сразу всего человека в чем-то типа греческого пифоса с широким плоским дном и без ручек. Зато вкус у сваренного так мяса совершенно другой, интереснее, скажем так. Про человечинку пока не знаю или знаю, но пока не догадываюсь.

Глава 3

31

По окончанию жертвоприношений мы все спустились с пирамиды, после чего пошли на стадион для игры в мяч, где я открыл соревнование. Поскольку игра меня абсолютно не интересовала, сказал, что пойду посмотрю, как готовят жертвенное мясо, а судить матч поручил Матлакшочитлю, что тот счел великой честью. Номинально он и так считался моим заместителем, а доверив судейство, я как бы официально утвердил его в этой должности. Пусть торчит на стадионе, не мешает мне.

Само собой, пошел я не смотреть, как кидают горячие булыжники в керамические сосуды, а в свой дом, где сейчас было пусто, потому что все, включая слуг и рабов, смотрели игру. Это сейчас второе, после жертвоприношений, зрелище у центральноамериканских индейцев. Молодая жрица молча шла за мной. Судя по тому, как избегала встретиться со мной взглядами, она знала, что сейчас будет. Может быть, не совсем четко представляла, что почувствует, потому что сексуального опыта не имела.

В полутемной комнате без окон, куда жиденький свет попадал только из коридора, я снял с себя головной убор из перьев кетцаля и всю одежду, украшенную яркими, разноцветными перьями попугаев, небрежно швырнув их на гамак, который заменял мне комод для одежды. Спал на изготовленной специально для меня, каменной лавке, застеленной матрацем, набитым капоком сейбы, и сверху шкурой ягуара, убитого мной. Затем я повернулся к девушке.

В полумраке упругие сиськи с черными напряженными сосками казались бесконечно сексуальными. У полумрака восхитительная способность подстегивать воображение. Я рывком справился с веревочками, удерживающими короткую набедренную повязку на узкой талии девушки, после чего кусок красно-белой тонкой хлопковой ткани бесшумно соскользнул по стройным ногам на каменный пол. Волосы на лобке были выбриты. Ни разу не видел, чтобы аборигенки делали так. У меня появилось подозрение, что девушка тоже из будущего, как минимум, из двадцатого века. Поэтому и действовал дальше так, как со своей современницей, пусть и не опытной, но теоретически подкованной, насмотревшейся порнухи. Начал с твердых, закаменевших сосков. Молодая жрица не мешала и отдавалась молча, даже не стонала от удовольствия, хотя по учащенному громкому сопению не трудно было догадаться, что ей очень приятно.

Кувыркался с ней долго, наверстывая упущенное за несколько лет. Полежу, отдохну немного и опять целую ее податливые губы, залажу на теплое гибкое тело. После каждого раза она становилась смелее, дотрагивалась до меня, а в последний раз даже погладила мой затылок.

— Как тебя зовут, — отдышавшись, спросил я.

— Хочиль, — ответила молодая жрица.

— Буду называть тебя Хочитой, — поставил я в известность.

Женщинам нравится, когда любимый мужчина дает ей другое имя. У них врожденная тяга к переодеванию во всём.

— Как пожелаешь, — покорно молвила она.

— Придется скрывать от всех наши отношения, — предупредил я.

Быть женщиной бога — это очень сложно.

— Знаю, — печально произнесла Хочита, хотела что-то добавить, но промолчала.

Наверное, догадалась, что я и сам знаю, что скрыть это будет невозможно. Толлан — типичная большая деревня, где все всё обо всех знают.

— Я нужен горожанам, поэтому будут делать вид, что ничего не знают, не видят и не слышат. А ты нужна мне, поэтому мне плевать, что кто-то там думает, — сказал я.

— Когда ты рядом, мне тоже без разницы, — призналась она.

— Я всегда буду рядом, если не телом, то сердцем, — заверил я и поцеловал ее в губы, чем аборигены не занимаются, предпочитая демонстрировать чувства прикосновениями рук.

В ответ Хочита осторожно коснулась теплыми сухими кончиками пальцев моей щеки, гладко выбритой по случаю праздника.

Бреюсь я теперь редко, потому что заметил, что растительность на моем лице удивляет, даже поражает индейцев. Наверное, считают щетину зачатками перьев. Я ведь все-таки Оперенный Змей.

32

Толлан стремительно разрастается. Точно сказать не могу, но тысяч пятьдесят жителей уже есть. Для этого созданы необходимые условия: достаточное количество еды и надежная защита. Вокруг города появилось много деревень, в которых на удобренных почвах собирают большие урожаи; в нем самом есть работа с хорошей оплатой, потому что много производств, и дань стекается исправно, без задержек, и есть гарнизон из семи сотен воинов, и плюс ополчение в несколько тысяч человек, прошедших начальную военную подготовку. Я ввел закон, по которому каждый юноша до женитьбы обязан провести сухой сезон в загородном тренировочном лагере, где его научат владеть оружием и сражаться в составе подразделения. Поскольку во время обучения юноши находятся на обеспечении города и по выходным ходят в увольнение домой, уклонистов нет. Наоборот, многие, особенно из бедных семей, стараются проявить себя, чтобы стать воинами гарнизона и резко повысить свой социальный статус и материальный уровень. Правда, воевать сейчас не с кем. Все — и платящие нам дань, и пока независимые соседи — уверены, что в Толлане правит бог Кетцалькоатль, нападать на которого — непростительная глупость, в чем убедились гаухичилесцы, кашканы и прочие тупые чичимеки.

Жрецов тоже стало намного больше. Набором мужчин занимается Матлакшочитль, а женщин — Хочита. По каким принципам — не ведаю и лезть в их дела не собираюсь. Поэтому и жрецы обоего пола делают вид, что не догадываются о моих отношениях с Хочитой, но оказывают ей почти такие же почести, как мне.

Она появлялась у меня после того, как все в моем здании засыпали или делали вид, что спят. Я оставлял в коридоре маленькую масляную лампу, от которой копоти было больше, чем света, но Хочита, двигаясь бесшумно, буквально материализовалась из полумрака рядом с моим ложем. Быстро избавившись от набедренной повязки, ложилась рядом на бок, теплой ладошкой закрывала мне рот, чтобы молчал, и начинала шептать, обдавая мое ухо теплым дыханием, всякую ерунду, ладно бы любовную, а то обычные городские сплетни. Я поглаживал ее голову с густыми сухими волосами, спину с гладенькой, шелковистой кожей, упругие ягодицы, пока не замолкала, возбудившись. Отдавалась самозабвенно, каждый раз, как в последний. При этом прикусывала свою ладонь ниже большого пальцы, чтобы приглушить стоны. В тех местах на обеих ее руках не сходили синяки. Когда я просыпался, ее уже не было. В будущем такой тип отношений лукаво назовут гостевым браком.

Чтобы жрецы не валяли дурака, заставил их работать преподавателями в школе, созданной мной. Обучение было бесплатным. За один сухой сезон любой мальчик или девочка, не зависимо от социального положения, могли научиться писать, читать и считать. Способные продолжали учиться дальше, становясь затем писцами, а иногда и жрецами. Кстати, многие тольтекские пиктограммы совпадали с майяскими. Видимо, тольтеки позаимствовали у тотонаков, а те у майя, или еще кто-то был в этой цепочке, или все вместе у какого-то народа, жившего здесь раньше.

Еще одним моим нововведением была музыка. Меня стали утомлять примитивные мелодии тольтеков, и я поделился с местными музыкантами теми, что слушал в этих краях в двадцатом веке в исполнении марьячи. Сделать переводы текстов песен я не смог, изложил, так сказать, сюжетные линии. Их творчески обработали, и вскоре по всему Толлану зазвучали новые песни, принятые горожанами на ура. По ночам, конечно, не устраивали танцульки, но, гуляя вечером по городу, то тут, то там можно было услышать местный оркестрик из трех-пяти человек. Мне даже показалось, что меня запомнят не потому, что защитил, накормил, настроил пирамид, а благодаря песням. Всё приходящее уходяще, а музыка эта будет здесь вечной, по крайней мере, до начала двадцать первого века.

33

Всё когда-то заканчивается, в том числе и жизнь при коммунизме. Совпали сразу два неблагоприятных фактора. С одним из них я бы как-нибудь справился, а вот с двумя оказалось не по силам. Или мне просто стало скучно, поэтому особо не сопротивлялся. Первым фактором была моровая болезнь, похожая по симптомам на грипп. Может быть, именно он и был, и занес я, потому что переболел, посчитав, что простудился, одним из первых и в легкой форме, в отличие от индейцев, среди которых умирал в среднем каждый десятый. Вторым была беременность Хочиты, ставшая к тому времени заметной. Я догадался, что она очень хочет ребенка, и запретил делать аборт, хотя доброжелатели подсказали мне, что это не первый случай, когда отвар трав, который умеют готовить пожилые жрицы, спасает от позора их молодых коллег, не сохранивших девственность.

Мое упрямство в этом вопросе сочли неисполнением своих прямых обязанностей. Как мне донесли те же доброжелатели, Матлакшочитль через своих подчиненных начал продвигать в массы мысль, что мор — это наказание за то, что я соблазнил жрицу, свою духовную сестру, или она меня, а расплачиваются за это другие. Причем то, что мы с Хочитой тоже переболели, являлось доказательством их утверждения: боги не ведают болезней, если не нарушают заветы.

Вопрос надо было закрыть, чтобы не началась смута или случилось что-нибудь, что я не предусмотрел. Во время праздника по случаю окончания сезона дождей я обрядился по самому торжественному варианту, поднялся на пирамиду Утренней звезды в сопровождении свиты из жрецов и, вместо того, чтобы заняться жертвоприношениями, обратился к народу, предложив сделать выбор.

— Среди вас ходят слухи, что я виноват в том, что в Толлане начался мор. Это не так, но спорить не собираюсь. Или вы верите мне, или нет. Во втором случае нам надо расстаться. Я уйду туда, где мне будут рады. Выбирайте. Кто считает, что я не виновен, пусть идет вслед за мной к моему дому, а кто уверен в обратном, пусть остается здесь, — произнес я и сразу начал быстро спускаться с пирамиды.

Если бы я был Матлакшочитлем, то не стал бы дожидаться решения горожан, которое может оказаться для него неприятным сюрпризом, а именно сейчас и всадил бы мне нож в спину в прямом смысле слова, после чего торжественно вырезал бы сердце, доказав, что я потерял божественную силу из-за грехопадения. Я был вооружен только кинжалом, потому что саблю или лук незаметно не пронесешь под одеждой, они бы вызвали подозрение. От трех человек я бы отбился, но с тремя десятками фанатиков, а среди жрецов, особенно молодых, таких хватало, не справился бы. Преданные мне воины, стоявшие у подножия пирамиды, не успели бы на помощь. Видимо, мое выступление оказалось полной неожиданностью для Матлакшочитля. Скорее всего, он предполагал, что я поведу себя рационально, начну отчаянно бороться за власть, и собирался разыграть сложную многоходовку, поэтому упустил простое решение, сильно бы укрепившее его авторитет. Не каждому дано принести в жертву Кетцалькоатля. Или я слишком хорошего (или плохого⁈) мнения о нем, и он тупо обрадовался, что я свалю сам, и не стал мараться, взваливать на себя дополнительные обязательства. Ведь если бы Матлакшочитль убил меня, то при ухудшении дел в Толлане именно его и принесли бы в жертву следующим.

Спустившись с пирамиды, я молча пошел к пока еще своему дому. В общем-то, мне было все равно, пойдет ли кто-нибудь за мной и сколько их будет. Не думаю, что Матлакшочитль быстро организует нападение на меня. Самое большее через час я выберусь за пределы города, пока в казармы для новобранцев, а там посмотрим. Если последователей Кетцалькоатля будет много, останусь в Толлане, если мало, отправимся на север, возможно, к союзникам-сакатекам, если посередине — на юг, где захватим какой-нибудь город и станем там правящим классом.

Сперва за мной пошли всего человек двадцать — воины из первого набора. Пока я отдавал распоряжение слугам и рабам, что именно выносить во двор, чтобы унести в казармы, начали подтягиваться другие почитатели Кетцалькоатля. За час набралось около трехсот воинов. Я нагрузил их мешками с бобами какао и муки, после чего мы, готовые к бою, все вместе пошли по центральной улице в сторону учебных казарм, расположенных восточнее города на берегу реки. Горожане смотрели на нас, тихо переговариваясь. Никто не нападал и даже не ругал. Видимо, люди просто не знали, что делать. Как догадываюсь, ситуация развивалась слишком быстро, и старый, тормозной Матлакшочитль пока не принял никакого решения или тупо самоустранился, пустив дело на самотек.

В учебных казармах я объявил своим последователям, что собираюсь уйти на юг, скорее всего, к майя, где захватим город и станем правящей верхушкой. Если кому-то такой план не нравится, пусть возвращается в Толлан, а остальным посоветовал забрать свои семьи и самое ценное барахло и вернуться сюда. В ближайшее время изготовим лодки и поплывем на новое место жительства.

Следующие дни были посвящены хождению народа туда-сюда и ускоренному изготовлению лодок. У нас уже были три десятка, рассчитанных на двадцать человек каждая. Готовились к войне с чичимеками, живущими недалеко от берега Мексиканского залива. По воде к ним удобнее добираться. Поскольку к моим последователям добавились их семьи и надо было куда-то погрузить запасы провизии и казну — бобы какао, требовалось еще столько же лодок. Нам помогали горожане, решившие подзаработать несколько бобов какао. Теперь было много бронзового инвентаря — топоров, тёсел, долот и даже пара пил, поэтому работа спорилась. Всё это время в казармы приходили горожане, говорили, что нам не надо уезжать, оставлять их, но официального предложения вернуться не поступило. Так понимаю, Матлакшочитль и остальные жрецы с нетерпением ждали, когда я уберусь к черту, и они вернутся к прежним ритуалам. Видимо, соскучились по вареному человеческому мясу.

Через неделю лодки были готовы. Рано утром восьмого дня я облачился в по-парадному и на центральном плацу принес в жертву трех индюков, которых Хочита и две ее помощницы тут же общипали, выпотрошили и, пока остальные грузились в лодки, немного (мясо осталось сыроватым) запекли на углях. Его маленькими кусочками раздали воинам, а остальное съели мальчики. После чего флотилия двинулась вниз по реке. Лодки с воинами-гребцами тянули на буксире по одной-две, в которых находились женщины и дети или провизия. Течение быстро вынесло нас в море, удивительно тихое, гладкое, что мои последователи приняли за добрый знак, за благословление богов. Они не догадывались, что море всегда на моей стороне, а я — на него.

34

Собирался начать конкисту со знакомой мне Самы (Тулума), договориться с верховным жрецом Хурой, что они станут нашими вассалами с широкой автономией и помогут захватить какой-нибудь соседний город. Планы поменялись, когда мы только отравились в путь после ночевки немного западнее того места, где построят порт Прогресо, главной достопримечательностью которого будет пирс длиной шесть с половиной километров, позволяющий принимать океанские лайнеры. На нем пассажиры будут пересаживаться на автобусы и ехать на экскурсию в Мериду, Чичен-Ицу, Тулум… Туристов пока нет, но купцы есть, и нам повстречался караван майя из двух дюжин лодок, половина из которых была с высокой горкой нагружена товарами. Ни мы, ни наши враги воевать на море не умели. Майя начали поворачивать к берегу, а я приказал лучникам, по одному на каждой лодке, чтобы не встали все сразу и не перевернули ее, обстрелять врагов, целясь в гребцов.

Сам тоже подключился к этому процессу. Самым трудным было определить, кто из них выполняет роль накома, ведь ни на ком не было головного убора из перьев. Я решил, что это грузный мужчина, сидевший на носовой банке первой лодке и похожий на шарпея количеством складок на теле. Метров с трехсот я всадил в него легкую тростниковую стрелу. Мне показалось, что она застряла в складках толстого тела, потому что не заметил никакой реакции. Вторая стрела воткнулась в правую пухлую, как у женщины, грудь, после чего голова мужчины легла тройным подбородком на нее, будто хотел получше разглядеть попавшие в него стрелы. При этом гребцы продолжали работать веслами, как будто ничего не случилось, и вскоре лодка выскочила носом на песчаный пляж. Тут я и заметил длинного по меркам индейцев, пожилого мужика, который сидел на кормовой банке, греб, как все, но еще и орал, чтобы, пристав к берегу, собирались возле первой лодки. Этому хватило одной стрелы, воткнувшейся в правый бок в районе печени. Он завалился влево и, наверное, выпал бы за борт, если бы сосед, уронив весло, не подхватил убитого. Увидев это, гребцы со всех вражеских лодок, пристав к берегу, тут же бросались наутёк, благо лес был рядом.

На продажу они везли соль, вяленую рыбу, мед, воск, бумагу, изготовленную из особого вида агавы, веревки и мешки из нее же, не такие крепкие, как сизалевые, ткани из хлопка и много-много перьев. Не удивительно, что лодки были нагружены так объемно. Я даже подумал, не отогнать ли их в Толлан и там продать добычу? Решил сделать это позже, когда обоснуемся где-нибудь.

Еще мы захватили двух раненых гребцов, не сумевших убежать. Первый был настолько плох, что я приказал его добить, чтобы не мучился. Второму стрела попала в бедро. Это был молодой кривоногий парень. Не везет ему с ногами.

— Если честно ответишь на мои вопросы, отпущу тебя, — предложил я на языке майя и задал первый вопрос: — Из какого вы города?

— Тихоо, — признался он

Я о таком не слышал, поэтому подумал, что находится на юго-западном берегу полуострова Юкатан, и поинтересовался:

— Давно вы плывете?

— С утра, — ответил он.

— Выплыли утром, а в пути какой день? — задал уточняющий вопрос.

— Вчера утром вышли из города, добрались до моря и сегодня поплыли, — рассказал пленник.

Значит, этот город где-то рядом, причем от моря он максимум километрах в тридцати.

— Покажешь нам, где начинается сакбе к Тихоо, — приказал я.

В часе от места сражения и примерно в километре от моря была небольшая рыбацкая деревенька. Мы вытащили далеко на берег свои и трофейные лодки, пошли в гости. Жители, завидев нас, предусмотрительно спрятались в лесу. Дома у них круглые из жердей и тростника, как и у рыбаков в Саме, хотя здесь климат суше и леса другие. В тени между деревьями и вкопанными в землю шестами были натянуты веревки, на которых вялилась рыба. Мои подчиненные с удовольствием сожрали всю, даже сыроватую. В Толлане соль и, как следствие, вяленая рыба — не самое распространенное и дешевое удовольствие.

— Переночуем здесь, — распорядился я. — Утром оставим одну сотню охранять женщин, детей и лодки с товарами, а остальные пойдут со мной завоевывать Тихоо.

Мы понятия не имели, каков военный потенциал города, который собираемся захватить, но никто из моих подчиненных не сомневался, что победа будет за нами. Если с ними Кетцалькоатль, то какая разница, сколько врагов против них.

35

До Тихоо пришлось топать километров тридцать пять. Шли мы налегке. Еды взяли только на один день. Впереди дозор из десяти человек при трех собаках, привезенных из Толлана. Взяли их в первую очередь, как живые консервы, но во время остановок на ночь на берегу лучники добывали столько дичи, что хватало всем, в том числе и «консервам». Сейчас они сполна отработали кормежку. Может, майя и замышляли сделать засаду на сакбе, но собаки разрушали их планы. Несколько раз они начинали лаять явно не на дикого зверя. Мы останавливались, занимали круговую оборону. Вскоре собаки замолкали, и мы двигались дальше. В полдень, преодолев большую часть пути, остановились на ночь. Если не считать непривычные для моих подчиненных, ночные звуки, отдых прошел спокойной. Утром осилили оставшееся расстояние до города, перед которым еще раз отдохнули с часик, хотя мои подчиненные рвались в бой.