Кетцалькоатль

И сейчас, не знаю, в каком веке, этих скульптур нет в Толлане. Нет и пирамиды, на которой они будут стоять. И вообще, слишком скромно здесь, не сравнить даже с зачуханным Куюскиуем. Чем меньше, ниже пирамиды, тем воинственней этнос. Расцвет архитектуры сигнализирует о его загнивании.

Я бы подумал, что это совсем другой город, если бы не вид с холма, на части которого он находился. Внизу, на обоих берегах реки, носившей то же имя, и впадавшего в нее левого притока, будет город Тула. Сейчас там заросли тростника — именно так переводится слово Толлан, а тольтеки — люди, живущие среди тростника. Поскольку это растение не встречается только в пустынях и районах вечной мерзлоты, можно смело считать тольтеками не только всех жителей Мексиканского нагорья, но и почти всей планеты. Наверное, поэтому так называют себя люди из разных племен, входящих в конфедерацию городов, в которой первым среди равных считается Толлан. Правит им Иуитималь, которому уже под пятьдесят, что для этой эпохи является преклонным возрастом. Это грузный человек с отдышкой. Череп у него не деформирован, кожа над лбом не обожжена и глаза не косые. Разве что головной убор их перьев в пять ярусов выдает, что правитель недалеко ушел от своего уастекского коллеги. Кстати, верхний ярус у толланского верховного жреца из перьев кетцаля, которые сантиметров по семьдесят-восемьдесят длиной. То есть шапочка почти такой же высоты, как и тот, кто ее носит. Кетцаль здесь не обитает. Значит, перья привозят за сотни километров, наверное, как дань.

Увидел я верховного жреца во время жертвоприношения по случаю отправления армии в поход. Иутималь тяжело (два молодых слуги по бокам поддерживали его) поднялся на небольшую двухъярусную пирамиду. Следом шли десятка два жрецов второго и третьего сорта, судя по трех- и двухъярусным головным уборам, а за ними два воина вели молодого крепкого голого мужчину с черными, длинными, растрепанными волосами и связанными сзади руками. Взгляд у него был удивленный, будто никак не мог поверить, что это происходит с ним, ведь ему пообещали совершенно другое. Судя по немного тормозным движениям, можно предположить, что он одурманен каким-то наркотиком, скорее всего, пейотом.

Это маленький кактус округлой формы и без колючек. Его привозят засушенным с северо-востока Мексики, где сейчас живут чичимеки. Запарил небольшую дискообразную «таблетку» или сделал настойку, употребил — и дня два-три смотришь мультики. Жанр зависит от твоей психики и жизненного опыта. Я водил свое судно прямо по суше, распарывая ее до воды, летал над океаном и кулаком убивал акул, тискал одновременно целую толпу красивых женщин… А старший механик, мексиканец сорока семи лет, который организовал это мероприятие, побывал на своих похоронах. Я сказал, что по русской примете будет долго жить. Видимо, на мексиканцев русские приметы не распространяются, потому что во время отпуска он попал в перестрелку двух наркокартелей, получив по пуле от каждого. Старший механик не рассказал мне подробности привидевшихся похорон, поэтому не знаю, совпали ли его видения с реальной церемонией, на которой я не присутствовал, поэтому и сравнить не смог бы.

На краю верхней площадки пирамиды голого мужчину поставили на колени на невысоком каменном постаменте. Один из второсортных жрецов схватил сзади за волосы, потянул, пока голова жертвы не запрокинулась до отказа. Верховный жрец черным обсидиановым ножом, блеснувшим на солнце, умело, одним резким движением, вспорол мужчине грудь слева, засунул туда руку, выдернул сердце и показал его стоявшей внизу и радостно орущей толпе. Маленький темный комок трепетал на окровавленной ладони, с которой падали алые капли. Иутималь отнес сердце в центр верхней площадки, положил в углубление в животе каменного, лежачего человека, покрашенного в черный цвет, который, как я понял, был богом ночи или ночным злым духом. Мол, на, похавай и оставь нас в покое. Толпа внизу продолжала вопить еще минут пять, Наверное, радовались, что не у них вырвали сердце из груди.

20

В походе на чичимеков главной проблемой была питьевая вода, точнее, ее отсутствие. Сезон дождей подошел к концу. Речушки, которые появились во время него, быстро высохли, а полноводных в этих краях раз-два и обчелся. Попадались озера разной величины, но во многих вода была солоноватая, не годная для питья. Наш отряд шел в конце армии тысячи на три воинов, поэтому нам доставалось лишь то, что не успели выпить шагающие впереди. Остановившись на привал, мы сразу расходились в разные стороны в поисках воды и запасались ею впрок.

Места пошли сухие. Деревьев становилось все меньше, а кактусов — всё больше. Они были самой разной формы и высоты. Некоторые просто гиганты, метров двадцать высотой. Попадались и знакомые мне: опунция и те, на которых растет питая (драконий фрукт). Самое забавное, что первую я попробовал в Израиле, а второй — в Таиланде. В двадцатом веке опунция будет расти на Земле обетованной везде, где не выживает что-либо другое. Назовут ее саброй, и еще своих соплеменников, родившихся в Израиле, и еще собственную модификацию американского танка, и еще ликер… евреи, остановитесь! Плоды у нее вкусные, но обращаться с ними надо предельно осторожно, потому что проглоченная малюсенькая колючка может стоить жизни. В общем, та еще развлекуха — еврейский вариант японского поедания рыбы фугу. Я тоже разок рискнул — съел салат из опунции, который назывался мексиканским, хотя был заправлен оливковым маслом, не шибко распространенным в Центральной Америке. Наверное, наименовали так из-за большого количества перца, как сладкого, так и острого. Ничего так, приятное блюдо. Драконий фрукт будет продаваться в курортной зоне Таиланда почти на каждом углу. Вкус на любителя. Главное — абсолютно безопасный, если, конечно, не прилетит в голову, посланный меткой и сильной рукой. Вот на питаю я здесь и налегал, когда находил ее. Воины нашей армии ели и другие кактусы, причем и листья, но я помнил об опунции и не рисковал.

Начало карательной операции было довольно скучным. Чичимеки разбегались при приближении нашей армии. В итоге командующий, которого я видел только издали и не знал его имени, разделил ее на три части. Одна двигалась по центру, а две другие огибали вражескую территорию по флангам.

Я был в западной, которая шла вдоль гор. Поселения попадались изредка возле речушек или маленьких озер, появившихся во время сезона дождей. Через пару месяцев они высохнут, и воду будут брать из глубоких колодцев, которых по несколько возле каждого водоема. Дома сложены из камней на сухую или сплетены из тростника. Дважды видели пещерные городки. Они мне напомнили те, что встречал в Малой Азии и на Ближнем Востоке. В жару в таких лучше, чем в каменных или тростниковых домах. Да и в холода, наверное, тоже. Не пробовал, не скажу. Рядом с поселениями возделанные поля. Судя по ботве и стеблям, во время сезона дождей выращивали кукурузу, фасоль, тыквы, перец чили.

Отсутствие сопротивления расслабило нашу армию, которая и так не страдала тягой к дисциплине. Перестали высылать передовые дозоры. Не было и арьергарда. Перемещались по-отрядно, толпой. Впереди тольтеки, затем их конфедераты, а сзади подневольные. Мичтланский командир сперва рвался вперед, надеясь выслужиться, но вскоре успокоился. Мы плелись самыми последними. Это и спасло многих воинов его отряда.

В тот день мы где-то часа за два до полудню добрались до неглубокого узкого ущелья, которое шло, если не принимать в расчет изгибы, с северо-востока на юго-запад. Разнесся слух, что на противоположной стороне остановимся на ночь, поэтому все приободрились, зашагали быстрее. Я наоборот не спешил. Богатый военный опыт подсказывал, что ущелье — отличное место для засады, что надо бы выслать разведку — по группе на вершину каждого склона, а только потом заходить. Но я был здесь даже не воином, а добровольцем, которому не пристало учить отцов-командиров. Поэтому я и приберег советы для более удобного случая, подготовившись индивидуально: натянул тетиву на лук и напялил доспехи, кроме шлема. В нем и вовсе спекусь в такую жару. Соратники смотрели на меня удивленно. Не знаю, что больше поразило их — то, что надел доспехи, приготовился к бою, или сама кольчуга, которую видели впервые, но сразу поняли, для чего предназначена.

Из-за переодевания я вместе со своим обслуживающим персоналом отстал малость от отряда. Бой начался именно в тот момент, когда мичтланцы только начали заходить в ущелье. Наверное, чичимеки решили, что не стоит ждать отставших. Эта ошибка аукнется им. Камни разного размера, включая огромные валуны, полетели и покатились с обоих склонов ущелья. Метали их не только мужчины, но и женщины и подростки обоего пола. Чичимеков было сотен шесть-семь, поэтому и результат оказался впечатляющим. Авангард и среднюю часть нашей колонны перебили почти полностью, лишь единицы смогли выбежать, несмотря на разбитые головы и другие раны. Арьергарду повезло больше. Видимо, в этой части ущелья на склонах было меньше чичимеков, потому что не знали, насколько длинной окажется наша колонна.

Враги были в курсе, что тольтеки и их союзники переняли у майя маневр куч чимал (бегство), поэтому целили в первую очередь в командиров, быстро перебив тех, кто был в ущелье. Красивое оправдание трусости избавляло воинов нашей армии от стыда и прочей душевной сумятицы. Уцелевшие понеслись в обратную сторону. Мичтланцы тоже, видимо, решили, что гибель командира-тольтека дает им право «закуччималиться».

В этот момент я и рявкнул властно заранее выученные команды:

— Стоять! Занять места слева и справа от меня!

Люди не любят принимать решения, особенно судьбоносные. Легче подчиниться чужому приказу и потом спихнуть вину на другого. Они встали в две кривые шеренги с загибающимися флангами так, что мичтланский командир и я оказались в центре первой, разделенные двумя человеками. Это подействовало отрезвляюще на некоторых дезертиров. Они останавливались, а потом занимали место в строю. Срабатывал закон стада: лучше стоять в большом, чем бежать в маленьком. Лучники, а их среди тольтеков было немало, занимали места на флангах. Луки были из желтовато-бурого дерева, прямые, простые, высотой немного ниже человеческого роста, из-за чего напомнили мне английские (кельтские) длинные.

В это время чичимеки-мужчины спустились в ущелье и начали добивать раненых. Вооружены они были копьями с кремневыми наконечниками, каменными молотами и топорами, обсидиановыми ножами. У убитого отрезали голову, поднимали ее вверх, орали что-то торжественное и швыряли в общую кучу. Те, что были ближе к входу в ущелье, увидели наш отряд и начали сзывать соратников. Противника надо добить, иначе победа будет неполной.

Чичимекские воины, а их было сотен пять, собрались в большую группу, после чего широким фронтом пошли на нас. Я расстрелял в них весь колчан охотничьих стрел, который имел при себе. Почти все попали в цель, а вот упал мало кто. Многие раненые ломали древки стрел, торчавших в их теле, и продолжали идти. Наверное, нажрались пейота. В малых дозах он притупляет страх и боль. Я отдал лук и колчан Гуаме, стоявшему позади, после чего юноша сразу переместился в глубокий тыл. К тому времени до чичимеков оставалось метров двести, и в дело вступили лучники-тольтеки. Били они точно, одна результат был не лучше моего. Не обращая внимания на обстрел, чичимеки с ревом понеслись на нас, быстро набирая скорость.

Рукоять сабли нагрелась за день. Клинок в ярком солнечном свете казался золотисто-черным. Я отбил щитом копье довольно рослого чичимека с искривленным лицом, остекленевшими темно-карими глазами и белой пеной на почти черных губах. Такие же морды были у берсерков. И, как у них, ни шлема, ни доспехов, ни щита. Сабля запросто рассекла темно-коричневую шею. Кровь из нее хлынула алая, как у всех. Дальше я закрывался щитом и рубил всё, что попадало под руку, не шибко выцеливая. Мясник за работой. Чичимеки перли без страха и упрека, не обращая внимания на потери. Казалось, что они все-таки сомнут нас. Краем глаз я видел, как под их давлением загибаются наши фланги. Мичтланцы и прочие тольтеки норовили взять врага в плен, а не убить, из-за чего погибали сами. Деваться мне все равно уже некуда, потому что убежать в доспехах не смогу, и я рубился так же безрассудно, как чичимеки.

Они дрогнули первыми. Видимо, мы выкосили самых отважных, а остальные выбрали жизнь. Сотни две или чуть больше побежали в ущелье. Военная удача — девка ветреная. Чичимеки не учли, что среди их врагов окажется русский, воюя с которыми надо помнить: когда решишь, что победил, вдруг окажется, что русские только начали воевать.

Вдогонку удирающим врагам полетели стрелы, а потом погнались наши воины, стоявшие сзади. У тех, кто сражался, сил не осталось. Я поставил потяжелевший вдруг щит нижним концом на сухую коричневую землю, придерживая левой рукой, и облегченно выдохнул. В правой руке все еще была сабля, с которой капали тяжелые, тягучие, красные капли. Они бесшумно расплескивались о твердую почву и быстро темнели. В крови был и щит, и кольчуга, и поручи, и даже поножи. Такое впечатление, что меня передом макнули в чан с нею. Вокруг меня лежали в несколько слоев трупы врагов, посеченных саблей, повреждения от которой не перепутаешь с нанесенными оружием индейцев. Эти кучи еще шевелилась. Видимо, внизу лежали раненые.

Я повернулся, чтобы позвать Гуаму. Тело было мокрым от пота, хотелось побыстрее снять доспехи. Соратники смотрели на меня с мистическим ужасом. Наверное, так по их представлению выглядит бог войны — весь в кровище и при этом целый и невредимый. Тут они, конечно, ошибаются. Кровоточащих ран у меня нет, но в нескольких местах тело сильно болит. Досталось мне от чичимекских булав. Они двух типов: в камень с дыркой вставлено рукоятку или камень с впадиной прихвачен к ней веревкой. Оба бьют больно. Но я об этом молчу. Пусть думают, что неуязвим. Меньше шансов, что вздумают напасть. Гуама, быстрее меня выучивший язык уастеков, рассказывал им, что случилось с отрядом таино. Скорее всего, считали, что парень врёт, как сивый (меринов здесь нет) енот. Теперь увидели собственными глазами и прониклись.

21

Мы взяли по меркам мичтланцев очень богатую добычу. Большую ее часть составляли украшения, доспехи и оружие погибших тольтеков и их конфедератов. Поделили по-индейски: каждый получил согласно своему рангу. Мне предлагали большую кучу всякого барахла, но я взял только бирюзовые бусы погибшего командира нашей трети армии и все бобы какао, а также деревянный шлем, ватные доспехи и хорошее копье для Гуамы. Пусть и у него всё будет, как у взрослых. Юноша очень обрадовался.

Тольтеки, уастеки и майя сжигают покойников, а кости кладут в кувшин и закапывают под своим домом или рядом с ним. В ущелье и поблизости деревьев было мало, а трупов слишком много. Да и задерживаться надолго в этом месте никто не хотел, потому что духи погибших врагов могут напасть с наступлением темноты. Мичтланцы и тольтеки перетащили в ложбину убитых земляков, сотни полторы, закидали их сухими ветками и травой и теми трофеями, которые не могли унести, и подожгли, после чего мы отправились к тому месту, где провели предыдущую ночь. Там на склоне горы был небольшой лесок, по которому протекал ручей.

Вместе с присоединившимися к нам тольтеками в отряде было около трех сотен воинов, более половины из которых раненые. Я теперь шел впереди, хотя командир мичтланского отряда был жив, почти здоров и имел право считаться захватившим в плен пять врагов. За мной шагал Гуама и нёс только моё и свое оружие и доспехи. Остальное распределил между воинами отряда. Каждый счел это большой честью, хотя были нагружены собственными трофеями под завязку. Бывший помощник моего раба умудрился догнать, оглушить и связать удирающего чичимека, а пленных их хозяева вели в хвосте колонны. К моему удивлению, мичтланцы и тольтеки пленили двадцать два врага. Большую часть взяли после боя, догнав раненых чичимеков.

До места стоянки добрались ночью, благо первая часть ее была лунная, светлая. Караулы не выставляли, положившись на собак, которые во время боя неплохо подзаправились: у всех морды были в крови. Может, просто лизали ее, а может, человеченки отведали. Я помылся в ручье, наскоро перекусил двумя плодами питаи и улегся на шкуру ягуара, частично завернувшись в нее. Больше никто не удивлялся, что так святотатствую. Уастеки теперь называют меня Ваксаклахун Убах Кан, что переводится, как Змей Войны, которому можно всё, что не позволено обычным смертным. Заснул я не сразу из-за стонов раненых. Приснился мне Нингирсу, бог войны шумерского Лагоша, который, улыбаясь, грозил мне булавой с двумя львиными мордами.

Утром сожгли шесть человек, умерших от ран, и двинулись в том направлении, где должна быть главная часть нашей армии. К полудню добрались до ее следов, ведущих на север. Это была заброшенная стоянка возле небольшого озерца, заросшего тростником и расположенного на удалении от горных отрогов. Там мы и встали на якорь. Три сотни воинов — это слишком мало, чтобы шляться по незнакомой, вражеской территории. Я послал пятерых тольтеков с докладом о произошедшей стычке и сообщением, что мы подождем основные силы здесь, залечим раны.

У тольтеков кактусы — их всё: и едят, и лечатся ими, и краску делают из них, и стройматериал, и топливо, и изгороди… Несколько воинов, опытных в лечебном деле, нашли нужные растения и изготовили снадобья для раненых соратников, благодаря чему больше никто не умер из моего отряда. Впрочем, народ сейчас крепкий, без лечения выкарабкивается. Хилые отсеиваются еще в детском возрасте.

Чтобы раненые быстрее выздоровели, я обеспечил их хорошим питанием. По утрам я примерно с третью отряда уходил на охоту. Нашей целью были вилорогие антилопы. Название свое получили из-за длинных загнутых рогов, похожих на двузубые вилы. У самцов они длиной сантиметров тридцать, а у самок еле заметные. На заднице имеют белое «зеркало». Завидев опасность, антилопа топорщит шерсть, отчего пятно напоминает распустившуюся белую хризантему. Все в стаде, кто видит этот сигнал, репетуют его. Бегают вилороги очень быстро, уступая в скорости только гепарду, так что охотиться на них сложно. Поэтому, наверное, антилоп так много сейчас в этих краях. Они бродят стадами по несколько десятков особей в каждом. Обнаружив вилорогов, мы разделялись на две группы. Меньшая, состоявшая из лучников, пряталась в зарослях кактусов. Б о льшая огибала стадо, а потом гнала его в засаду.

Я вырос там, где кактус — это маленькое комнатное растение, которое изредка цветет, что являлось грандиозным событием для владельца. О цветке кактуса сообщали, как о рождении ребенка, всем родственникам, соседям, сослуживцам, знакомым и даже случайным людям. В ответ надо было удивиться и сказать что-нибудь типа «да ты молодец!», как будто владелец и зачал этот цветок. Хотя кто его знает, как было на самом деле. Когда появились компьютеры, в моду вошло ставить кактус рядом с ними. Мол, это растение поглощает радиацию, исходящую из электроприбора. Скорее всего, оно таки поглощало, но только ту, что излучалась в его сторону. Всю остальную потреблял хозяин.

Побродив по свету, я узнал, что кактусы бывают огромными и по большей части растущими вдали от компьютеров, цветут часто, и никто этому не удивляется. Обычно во время засады я располагался в тени огромного, метров пятнадцать-двадцать, с продольными ребрами, похожего на подсвечник. Иголки у этого кактуса длиной до сантиметров семи, поэтому лучше не прислоняться. Отвар из его мякоти пьют, как болеутоляющее.

Топот стада антилоп слышен издалека. Когда они приближались метров на сто, я давал команду остальным лучникам, и мы одновременно выходили из-за кактусов и начинали стрельбу. Вилороги поворачивали, чтобы обогнуть нас, подставляли бока. Мы выцеливали самцов, у которых черные «маска» на морде и «полуошейник» на горле.

Обычно добывали не меньше дюжины животных средним весом килограмм сорок. Их тут же подвешивали на кактусы, снимали шкуру, потрошили, разрубали на куски, выбрасывая крупные кости, Мясо укладывали в шкуры, привязывали к жердям и относили в лагерь, где запекали на углях.

За дровами ходили к ближнему горному отрогу большим отрядом. Я не видел ни одного чичимека, но чувствовал их острые, колючие взгляды. Напасть они так и не решились. Урок, полученный возле ущелья, пошел им впрок.

На пятый день прибыли сразу обе трети нашей армии, соединившиеся где-то там, в дальних землях чичимеков. Поход для них оказался неудачным или наоборот, смотря, что считать успехом. Захватили они всего с десяток врагов, зато почти никого не потеряли.

Первым делом командующий, которого, как мне сообщили, звали Уэмак, захотел увидеть меня. Это был коренастый, плечистый мужчина с суровым лицом и шрамами на левой щеке. Не знаю, что ему рассказали посланные мной тольтеки, но смотрел он на меня с тем же полуиспугом-полувосхищением, как и те, кто был в моем отряде. Обращаясь ко мне, называл Топильцином, что можно перевести, как правитель, господин, то есть признавал мое верховенство.

22

Я живу в каменном доме с тростниковой крышей в центре Толлана, рядом с двухъярусной пирамидой. Так решил Иуитималь после того, как выслушал доклад Уэмака о походе на чичимеков. Официальный статус у меня типа почетный гость. Мне приносят всё, что попрошу. Я не прошу ничего. Ко мне прикрепили двух «послушников» — молодых ребят, ранее обслуживавших жрецов в надежде со временем занять их место. Я не напрягаю прислугу. Разве что Гуама не окажется на месте. Пацан решил, что он теперь воин, а не раб, поэтому иногда забывает о своих обязанностях.

Меня пригласили во время очередного праздника поприсутствовать на пирамиде при принесении жертвы. Я отказался. Объяснил жестами, что приношу жертвы во время боя, а после него заниматься этим должны все остальные. К моему заявлению отнеслись с пониманием и, я бы даже сказал, с почтением: не пристало богу приносить самому себе жертвы. Больше ко мне не обращались с подобными предложениями и не намекали, что мое присутствие желательно хотя бы на площади возле пирамиды. Хватит того, что я нахожусь в городе, то есть он под моей защитой. При этом на нас никто не нападает, потому что все знают, кто в гостит в городе. Я становлюсь популярным не только в Толлане. Из соседних населенных пунктов приходят люди, чтобы посмотреть на меня. Я оправдываю их ожидания — длинный, русый, белокожий, сероглазый — совсем не похож на обычного человека.

Если есть настроение, утром отправляюсь на охоту или рыбалку, хотя проблем с едой у меня нет. Рыбы здесь незнакомые, но клюют так же, как евразийские и африканские. Угощаю мясом жрецов и обычных горожан, а улов обычно отдаю беднякам, живущим в тростниковых квадратных хижинах на берегу реки.

Вторую половину дня провожу в прогулках по городу с целью изучения языка тольтеков. Он отличается и от майяского, и от тотонакского, хотя есть сходство — первым в предложении стоит глагол (сказуемое). Главное отличие — под ударением всегда предпоследний слог, чем напоминает мне французский язык, в котором ударный последний.

Во время прогулок мне пришло в голову, что город построен не тольтеками, а теми, кто здесь жил раньше, может быть, выходцами из Теотиуакана или как он там назывался? То, что сейчас является центом города, это как бы историческая часть. Здесь улицы направлены строго с севера на юг и с востока на запад. Кварталы имеют в середине общий двор на все дома. Обычно там живет большая патриархальная семья или люди одной профессии. Посередине улицы проходит канализация — канавка, накрытые каменными плитами, но не везде. За пределами центра улицы сужаются и искривляются, четкая разбивка на кварталы пропадает. Сточные канавы не спрятаны, разве что иногда имеется деревянный или каменный мостик между двумя домами, видимо, населенными родственниками. Возле реки и вовсе сплошная градостроительная анархия. Это при том, что и в центре, и на окраинах преобладают тольтеки, но из разных социальных слоев.

С наступлением зимы начало холодать. По ночам температура опускалась ниже нуля, если судить по тонкому льду на воде в кувшине, который стоял в углу у входа в мое жилье. Меня выручала шкура ягуара, а Гуама, впервые познавший такие холода, жутко замерзал, несмотря на то, что закутывался в две толстые дерюгами, сплетенные из агавы. Это мне не понравилось, поэтому потребовал, чтобы принесли камни и изготовили грубку по моему проекту. Крупные булыжники клали на растворе, а снаружи обложили местными хрупкими желтовато-коричневыми кирпичами. В печники я, конечно, не гожусь, но простенькая двухкамерная обогревательная печь получилась. Правда, я не уверен, что проработает долго, хотя топить ее будут только зимой и не так сильно, как в сорокаградусные морозы. Трубу сделали высокой, чтобы искры не подожгли тростниковую крышу. Когда из трубы в первый раз повалил дым, весь город собрался поглазеть. Очаги здесь только во дворе. В холодные дни в них нагревают камни, которые заносят на ночь в жилище, вход в которое для удержания тепла завешивался изнутри еще и полостью, тканной или кожаной.

Моя популярность у аборигенов дала результат. Весной, в самом начале сезона дождей, ко мне пришли чичимеки из племени сакатеков. Это были три плотно сбитых типа с широкими повязками на голове, полностью закрывавшими лоб. При этом густые черные волосы были собраны и завязаны сверху и свисали конским хвостом, который мотылялся из стороны в сторону. Из одежды только тряпичный пояс, с которого спереди и сзади свисало по куску грубой материи шириной сантиметров двадцать и длиной раза в два больше, а на правом боку — кожаные ножны с небольшим обсидиановым ножом с деревянной рукояткой, обмотанной тонким шнуром из волокон агавы. В «мирное» время вход чичимеках в город был свободным. Они часто привозили товары на продажу. Эти, видимо, тоже что-то продали и закупились. Их деревянные наспинные рамы были заполнены местными, яркими, разноцветными тканями, украшенными перьями птиц, и еще чем-то, спрятанным под рулонами. Используя небольшой запас тольтекских слов и язык жестов, сакатеки предложили мне принять участие в военном походе на их заклятых врагов — племя кашканов. В качестве оплаты предложили кожаный мешочек с дюжиной необработанных, сиреневых нефритов, каждый размером с голубиное яйцо. В Европе и Китае нефрит такого цвета был в большой цене. Впрочем, мне, живущему, так сказать, при коммунизме, стоимость их была по барабану. Согласился потому, что сидеть в Толлане стало скучно. Договорились, что сакатеки отнесут покупки домой и вернутся, как проводники, а я за это время — семнадцать дней — соберу отряд добровольцев, если таковые найдутся.

23

Все-таки воевать при поддержке местных жителей намного легче. Они ведут разведку, точно знают, где находится враг и что делает; проводят самыми удобными дорогами или скрытно по плохим; обеспечивают питанием, пусть и скудным, по возможностям; показывают, где можно запастись водой; и при всем при этом горят желанием победить. В поход с нами пошли все мужчины, от подростков до стариков, всего около пятисот воинов. С нашими тремя с половиной сотнями это меньше, чем могут выставить враги. Зато на стороне сакатеков воюю я, что, по их мнению, на порядок увеличивает боевой потенциал армии.

Кашканы жили в соседней долине, отделенной невысоким горным кряжем, через которую в сезон дождей протекала река, впадавшая в длинное узкое озеро, расположенное в восточной, дальней от нас части. На Мексиканском нагорье много самых разных озер, но большую часть составляют соленые. В этом вода была пресная. Не имея стока, в сезон дождей озеро наполнялось до краев и весь сухой сезон обеспечивало кашканов. Видимо, сакатеки потому и воевали с ними, что хотели перебраться в эту долину из своей маленькой и практически безводной.

Главное поселение кашканов в сотни три домов, сложенных из камня и крытых тростником, находилось на большом холме на восточном берегу озера. Рядом были обработанные поля, на которых выращивали кукурузу, тыквы, фасоль, перец чили. Картошку я здесь пока не встречал. Тольтеки о ней не слышали, а майя думали, что интересуюсь ямсом или маниоком, у которых клубни тоже созревают под землей. Жаль, а то соскучился по картохе, с удовольствием навернул бы целую сковородку жареной с сальцом.

Как рассказали сакатеки, раньше они нападали в конце сезона дождей, после сбора урожая, и на западную часть долины, где маленькие поселения по обеим берегам реки, пересыхающей к зиме. Хапанули, что успели — и бегом восвояси, чтобы приготовиться к ответному налету. Силы были неравны, поэтому сакатеки прятались в горах, куда кашканы не совались. Прошлой осенью их встретили на подходе и, как догадываюсь, вломили по самое не балуй. Узнав о моем существовании, сакатеки решили с моей помощью отомстить и заодно захватить долину, чтобы самим жить в достатке и отбиваться от голодающих соседей.

Мы напали в первой четверти сезона дождей и на восточную часть. Для этого пришлось сделать большой крюк и пересечь горный кряж не в самом удобном месте. Если бы кашканы узнали о наших планах и устроили засаду в горах, нам бы пришлось туго. Удача была на нашей стороне. Более того, нас никто не заметил, когда в утренних сумерках спускались в долину, хотя вершина кряжа была голая. Дальше шли кусты, а затем деревья, среди которых мы и просидели до вечерних сумерек, после чего спустились к опушке, где и просидели до середины ночи.

Нам оставалось пройти километров пять между зарослями высоких кактусов. В темноте они казались великанами, замершими с поднятыми вверх руками. Мои подчиненные перемещались двумя большими толпами: в одной тольтеки, в другой сакатеки. Обе жались ко мне, потому что боялись ночных духов, но при этом не смешивались. Если нас разлучала группа кактусов, проходили ее быстро и ждали меня.

К поселению добрались в самом начале утренних сумерек. Вышли точно, потому что ориентировались на лай собак. По мере нашего приближения собаки надрывались всё громче. Наверное, к ним присоединялись собратья из других частей поселения. Собак индейцы держат много, потому что в первую очередь это не охранники, а домашний скот, откармливаемый на мясо.

Еще днем со склона кряжа я оценил обстановку и сделал вывод, что незаметно подкрасться не получится. В такую рань напали для того, чтобы кашканы спросонья не сразу организовали сопротивление. Под неистовый лай собак мы перешли на быстрый шаг, а последние метров двести пробежали. К тому времени перед крайними домами уже стояли плотной группой около двух сотен вражеских воинов, вооруженных копьями и небольшими прямоугольными щитами. К ним постоянно прибегало подкрепление из разных концов поселения.

Я предупредил сакатеков (тольтеки и так знали), чтобы никто не оказывался впереди меня. В бою не будет времени рассматривать, кто передо мной, срублю любого. Поэтому бой начал я, выбрав самого рослого из низкорослых кашканов, который стоял в центре первой кривой шеренги. Копье у него было с довольно длинным кремниевым наконечником, который гулко врезался в мой щит. Я сперва рубанул по руке немного выше запястья, а потом уже располовинил голову с закрытым повязкой лбом, как у сакатеков. Следующим ударом рассек туловище от правой ключицы и до грудины стоявшего справа от него воина. Получил от кого-то копьем в шлем, поднял выше щит и пошел рубить саблей коротко и быстро, не сильно вкладываясь, как первые два раза. От криков и стонов со всех сторон в ушах стоял странный гул, будто я в ночном клубе отплясываю в пьяной и обкуренной толпе, которая толкает и бьет меня.

Как-то вдруг кончились враги передо мной. При этом позади слева и справа все еще шел бой. Я по мужской привычке и потому, что там сражались тольтеки, повернул налево и начал сечь саблей врагов, большая часть которых стояла спиной ко мне. В бою сантименты и прочие условности испаряются. Или ты, или тебя. Если враг оказался спиной к тебе, так ему и надо!

Этот фланг и побежал первым. Вместо того, чтобы помочь сакатекам, тольтеки бросились за удирающими врагами, чтобы оглушить и взять в плен как можно больше. Пришлось мне сделать разворот и напасть на другой вражеский фланг, который продолжал сражаться, несмотря на потери. Видимо, мотивировало их то, что враг, сакатеки, знакомый и часто битый. Кашканы рубились так увлеченно, отчаянно, что мое вмешательство заметили не сразу, когда я уже значительно проредил их. Наверное, вид у меня, облаченного в железные доспехи, заляпанные кровью, был непривычный и потому жуткий. Враги начали шарахаться от меня, предпочтя нарываться на копья сакатеков, а потом дрогнули и побежали. Сакатеки погнались за ними, но не для пленения, а тупо убивали. У них нет пирамид, человеческие жертвы не нужны, хотя ритуальное людоедство приветствуют.

24

Наверное, мы уничтожили самый сильный отряд племени кашканов, потому что больше они не сопротивлялись. После того, как мы закончили зачистку главного поселения и пошли по берегу озера к другим, поменьше, жители убегали в сторону северного кряжа, прихватив только самое необходимое. Мы видели, как они переходили по перевалу на противоположную сторону его. Там была еще одна долина, поменьше, в которой жили их соплеменники. Мы ждали, что они вернутся с подкреплением. Я выставил дозорных на перевале и подобрал место для засады на южном склоне. Через неделю стало понятно, что нападения кашканов не будет.

В захваченные поселения потянулись сакатеки. Не все. Часть осталась на старом месте, чтобы охранять подрастающий урожай, после сбора которого присоединятся к остальным. Первым делом заселили главное поселение кашканов. Две трети домов здесь были из камня, а остальные из тростника. Видимо, у кашканов уже началось социальное расслоение. Хорошее жилье распределяли с помощью жребия между воинами, участвовавшими в нападении. К моему удивлению, несколько молодых и неженатых тольтеков захотели остаться и тоже получили дома из камня и большие земельные наделы. Все захваченные кашканы, кроме маленьких детей и стариков, отошли по договору моему отряду, поэтому мы выделили остающимся тольтекам на выбор по девушке в жены, чем они с радостью воспользовались, хотя, как догадываюсь, в ближайшие годы у сакатеков будет много лишних девиц, потому что в бою полегло до сотни воинов.

Остальных пленников, более двух сотен, повели в Толлан. Они несли съестные припасы, захваченные в бывшем их поселении. По пути несколько человек сбежали, несмотря на то, что следили за ними день и ночь. Видимо, мои воины плохо несли службу: победа расслабляет. Хотя я рад был за сбежавших. Мне нравятся рисковые, даже если это враги.

Весть о нашей победе обгоняла нас на несколько дней пути. В каждом поселении тольтеков и их союзников нас приветствовали, как героев. Даже не буду рассказывать, какой прием нам устроили в Толлане. Для аборигенов показателем победы было количество пленных. Захваченных нами было лишь на треть меньше численности отряда. Фантастический результат по местным меркам. В прошлом году армия в десять раз больше нашего отряда захватила пленных в десять раз меньше.

Не знаю, из чего исходил верховный жрец Иуитималь, может, посчитал, что жертв хватит на целый год или еще по каким-то внутренним причинам, неведомым пока мне, но на следующий день вырезали сердца сразу у девяти пленников-мужчин, после чего черепа отдали на обработку, чтобы потом выставить на специальной каменной стене высотой метра три, а тела запекли и сожрали всем отрядом плюс лучшие люди города.

Само собой, я в этих мероприятиях не участвовал. Не любитель смотреть на казни. Одной дело бой, когда ты и твой враг вооружены и шансы пополам, а совершенно другое, когда толпой убивают связанного и опоенного наркотой человека, не понимающего, что происходит, и не способного оказать сопротивление.

В жертву приносили только мужчин. Женщин и детей поделили и сделали рабами. Рабство у тольтеков, как и у других индейцев, патриархальное: становишься младшим и бесправным членом семьи. У молодых женщин даже был шанс загнать своего хозяина под каблук и стать старшей в семье. Впрочем, обувь у тольтеков без каблуков. Что не мешает некоторым волевым женщинам верховодить.

Я бы сказал, что после этого похода мой авторитет повысился, но он и раньше был на запредельной высоте, дальше некуда. Поэтому никого не удивило то, что я отказался от своей доли добычи, в том числе и от молодых рабынь. По мнению тольтеков, а так же майя, уастеков, тотонаков и даже чичимеков, у бога не должно быть глубоких отношений с обычными женщинами, только с богинями, которых здесь отродясь никто не видел. Разве что во снах или наркотическом бреду. Все остальное — оружие, украшения, доспехи — мне было не нужно, потому что получал, что хотел, по первому требованию.

В это, наверное, трудно поверить, но жизнь при коммунизме жутко напрягала меня. Привык сражаться, чтобы выживать, повысить социальный статус, а тут не надо больше ничего делать. Я в гордом одиночестве находился на вершине социальной пирамиды. Голова не кружилась, и было скучно.

25

По окончанию сезона дождей ко мне пришли жрецы «второго ранга» и поинтересовались, к какому дню сзывать воинов в поход на чичимеков? Я сказал, что наши враги так напуганы, что в ближайшие годы нападать не будут, что еще не закончились жертвы, взятые во время предыдущего, так что будем отдыхать. На самом деле мне не вставляло гонять чичимеков в жару по полупустыне на скромном пайке воды: ни славы, ни добычи… При этом мне уже порядком надоело сидеть в Толлане. Умирал от скуки. Начал думать, куда двинуться дальше? Выбор был небольшой — махнуть через Атлантику в Европу или отправиться в Южную Америку и посмотреть, как там поживают инки? Надеюсь, они уже создали государство и настроили многое, что я видел, когда во время стоянок в портах Перу и Боливии ездил на экскурсии. Затем можно было двинуть в Китай, который наверняка уже превратился в могучую империю. Если там не впишусь, отправлюсь дальше на запад по суше с каким-нибудь караваном с шелком.

Как это обычно бывает, планы пришлось менять на ходу. Я уже, так сказать, подготовил общественное мнение к тому, что скоро покину Толлан, как верховный жрец Иуитималь взял да и преставился. Мало того, перед смертью он сказал, что на его место надо выбрать именно меня, иначе город ждет гибель. Сообщили мне это жрецы, пришедшие все вместе. Я смотрел на них и думал, кто из них мечтал занять освободившееся место и каково ему сейчас упрашивать меня⁈

— Если я соглашусь, то придется поменять многие ваши обычаи и порядки. Во-первых, я запрещу все человеческие жертвы; богам они не нужны; будем посвящать им цветы и бабочек. Во-вторых, придется перестроить город, сделать широкие улицы и закрытые сточные канавы. В-третьих, мне нужен будет новый храм, больше и красивее, — выдвинул я условия.

На самом деле мне плевать было и на человеческие жертвы (в чужой монастырь со своим уставом не лезут), и на улицы с их антисанитарией, и на храмы. Этими требованиями я хотел убедить их не напрягать меня, не делать такую ошибку. Был уверен, что уже первое требование заставит их передумать. Не тут-то было.

— Мы давно поняли, что тебе не нравятся человеческие жертвы, и готовы отказаться от них, но она нужна богам. Мы может приносить в жертву людей только по очень важным дням, а во все остальные жертвами станут животные, — предложил Матлакшочитль, самый старый и авторитетнейший из жрецов. — А город перестраивай, как считаешь нужным. Мы будем помогать тебе в этом.

Я понял, что, скорее всего, в жертву начнут приносить собак, которые, по моему глубокому убеждению, имеют больше оснований жить, чем многие люди.

— Я вас заверяю, богам не нужна человеческая кровь. Она нужна людям, которые возомнили, что знают о богах лучше, чем те о себе, — возразил я. — Но если вы не можете без человеческой крови, так и быть, буду приносить каплю своей, уколов ногу колючкой кактуса, а остальное они будут получать от индюков, змей и рыб, — предложил я компромиссный вариант.

Заодно с индюками рассчитаюсь. А змеи и рыбы пойдут за компанию, потому что безмолвны. Молчание — знак покорности, покорность — знак трусости, трусость — знак вымирания.

— Или я уйду — и делайте, что хотите, — добавил я.

Наделся, что они упрутся, что все-таки умотаю отсюда.

Видимо, я очень был нужен им, потому что жрецы переглянулись, вздохнули, наверное, про себя, и Матлакшочитль огласил решение:

— Хорошо, пусть будет по-твоему. Только обязательно перейди жить в дом Иуитималя, чтобы горожане поняли, что ты занял его место, что остаешься с нами.

Для меня не принципиально было, где жить. В этом плане я человек неприхотливый. Лишь бы было, где время от времени уединиться. Иногда так устаю от людей, что хочется общаться только с исключительно умным и понимающим человеком — самим собой.

26

Тронное имя мое Се-Акталь Накшитль Топильцин Кетцалькоатль, что можно перевести, как Повелитель Оперенный Змей, прибывший в Первый год Тростника. Это притом, что с перьями у меня проблема: свои не растут, а чужие носить не хочу. Мне принесли целый веник перьев кетцаля, но я лишь одно воткнул в сизалевую шляпу типа сомбреро, которую ношу в солнечные, жаркие дни, и то почти горизонтально, положив на широкие поля. Впрочем, мне не нужен высокий головной убор, чтобы выделяться из толпы. Я и без него на голову выше аборигенов во всех смыслах слова, ни с кем не перепутаешь.

Раз уж меня выбрали правителем, решил заняться прогрессорством, чтобы, так сказать, воткнуть в дряблую жопу невежества пылающий факел знаний. До прибытия испанцев переданное мной не доживет, иначе бы я знал об этом, значит, наказывать меня — перебрасывать в другую эпоху — не будут. Да и далековато я от моря. Хотя берег реки, впадающей в Мексиканский залив, вот он. Я предупредил жрецов, что в случае тяжелой болезни или ранения должны положить меня вместе с моим барахлом в лодку и отправить в последнее плавание. Может быть, окажусь в начале шестнадцатого века, когда здесь уже будут хозяйничать конкистадоры. Надеюсь, с ними договорюсь (испанский язык все-таки знаю) и забью место на галеоне до Пиренейского полуострова.

Обнаружив в доме верховного жреца, куда я переселился, большое помещение, заполненное мешками, в каждом из которых восемь тысяч бобов какао, решил их потратить с пользой для будущих туристов — построить пирамиду с каменными опорами для крыши в виде воинов, которых видел в Туле во время экскурсии, и рядом галерею с круглыми колоннами. Пусть потомки разгадывают, откуда здесь взялись такие нетипичные статуи и строения. Придется поднимать много камней на большую высоту, поэтомуприказал изготовить гусеничный кран. Это не тот, у которого стальные гусеницы, а тот у которого тягу создает деревянное колесо с ребрами внутри, по которым шагают люди. Я встречал такие у римлян. Потом они пропадут вместе с Римской империей, и снова увижу их только в тринадцатом веке. Первый получился немного кривой, но глыбы весом тонн в пять поднимал метров на десять. Второй соорудили в заброшенном городе, расположенном неподалеку, где разбирали пирамиды и перевозили камень в Толлан на деревянной платформе с колесами, которую тянули человек десять-двенадцать, используя сизальские трехпрядные тросы. Кто в том городе жил раньше, тольтеки не ведали. И теперь уже никто не узнает. Да простят меня археологи будущего! Третий потребовался в каменоломне, где вырубали камни для статуй, строительства и плиты для мощения дорог. Я приказал расширить, выровнять и вымостить улицы, спрятав канализационные стоки.

Для строительства потребовалось много людей. Платил я исправно, поэтому желающие заработать несколько бобов какао начали стекаться со всех сторон. Многие оставались в Толлане навсегда, и город стремительно разрастался. Теперь дома строились строго по плану, с разбивкой на кварталы. В каждом назначался квартальный, который следил за порядком. Должность эта была без жалованья, но не было отбоя от желающих занять ее. Еще больше претендентов появлялось на должность начальника района, потому что занявший ее, кроме мзды с подконтрольных, еще и освобождался от налогов.

Становилось больше и деревень рядом с Толланом. Они поставляли нам продукты питания. Местные крестьяне понятия не имели о плуге. Из сельскохозяйственных орудий главное — заостренная палка. Ею делают лунки, в которые бросают зерна кукурузы, или фасолины, или семечки тыквы, или другие семена. Есть еще примитивные мотыги с рабочей частью из кремня или лопатки животного. Раньше постоянных земельных наделов не было. Любой мог найти свободный пустырь, заросший кактусами, или участок леса, очистить его, содрав кору с деревьев в нижней части, чтобы засохли, после чего свалив их с помощью каменных топоров и сжечь. Пепел служил удобрением. Три-четыре года собирают урожай, который становятся всё меньше, после чего расчищают другой участок. В начале сухого сезона я посоветовал крестьянам использовать в качестве удобрений экскременты, как животных и птиц, так и людей. Мне не поверили, решили, что разыгрываю. Тогда я приказал одно из ближних полей покрыть на зиму слоем того, что раньше вытекало из города по сточным канавам в реку, а весной посадить там кукурузу. На следующий год, который выдался неурожайным из-за частых ливней, на нем вымахали заросли трехметровой высоты с початками длиной сантиметров двадцать и очень крупными зернами, которые я приказал использовать на следующий год, как семена. Увидев, какой большой урожай был собран на удобренном поле и убедившись, что початки не воняют, крестьяне последовали моему совету. К тому же, теперь не надо было постоянно менять поля. Один раз напрягся — и много поколений твоих потомков будут кормиться с расчищенного участка. На второй год собрали столько кукурузы, что примерно треть урожая была продана. После этого ко всем моим рекомендациям стали относиться с вниманием. Бог плохого не посоветует.

А вот мельницы не прижились, что водяные, что ветряные, что горизонтальные, что вертикальные. Помол зерен — это для местных женщин не процесс, а тип общения. В одном дворе собираются соседки или подружки и перетирают зерна и заодно кости всем, кто не с ними.

Поняв это, я использовал построенную водяную мельницу для прокачки мехов, подающих воздух в плавильную печь. Индейцы использовали для этого собственные легкие и тростниковые трубки с керамическим наконечником. Для изготовления маленьких безделушек этого хватало, но мне надо было кое-что покруче. Поскольку кузнецов по железу здесь нет, не стал заморачиваться и обучать их. Слишком сложный и продолжительный процесс. Хватит выплавки бронзы. В горах много месторождений медных руд. По большей части там добывают и перерабатывают малахит, но попадается и чистая медь. Есть в горах и золото, и серебро, и свинец, и даже, как называли его греки, касситерит — минерал, содержащий олово. Я предложил бедным жителям Толлана перебраться туда, чтобы добывать для нас руды металлов. Пообещал высокую оплату, помог им с обустройством рядом с рудниками и дал продукты на первое время. Штольни были горизонтальными или с небольшим наклоном. Вспомнив рассказы шахтеров, среди которых вырос, поведал тольтекам о способах добычи полезных ископаемых, крепления штолен, вентиляции…

Когда в Толлан стали поступать руды металлов, я занялся обучением местных литейщиков. Раньше они смешивали медь с золотом и/или серебром. Самое интересное, что делали из этих сплавов не только украшения и ритуальные статуэтки, но и колокольчики, иглы для шитья, рыболовные крючки и даже топоры. Правда, позволить себе такие дорогие предметы мог не всякий, даже при том, что благородные металлы не считались дорогими сами по себе. Ценность им придавала сложная по местным меркам обработка. Теперь понимаю удивление испанцев, когда они увидели здесь много золота и серебра, которые индейцы не ценили так высоко, как в Евразии. Я знал много сплавов на основе меди, которым и обучил местных литейщиков. В первую очередь приказал им отливать двулезвийные топоры и наконечники для копий и дротиков из прочной «пушечной» бронзы. Как со мной поделился когда-то в будущем один британский литейщик, она состояла из двух процентов цинка, десяти олова и восьмидесяти восьми меди, в которые надо добавлять фосфор. Поставщиком последнего были кости рыб и животных. Их закладывали в печь вместе с рудами и древесным углем. Методом проб литейщики определили нужные пропорции и вскоре начали выдавать комплектующие для изготовления оружия.

27