Золотой идол викингов

– Чем же он может помочь, когда все умерли, и Сиггурд умрет скоро… – хотя обращалась она к Вячко, ответил первым Медведь. – Чем же тут можно помочь? А волхвы уже волхвовали, все обряды провели – не поможет тут ничего.

Медведь говорил тусклым безжизненным голосом, почти без выражения. Он не испытывал злости к этому чужому человеку – отцу Симеону. В нем вообще никаких чувств не оставалось, кроме безнадежности и отчаяния.

– Медведь, – вмешался Вячко. – Не спорь с ним. Может, и правда их бог настоящий и сильнее наших? – И обратился к девочке: – Молодец, Агнета, что священника привела.

Человек в старом черном плаще подошел к умирающей Сиггурд.

Она дышала трудно, часто, тяжело. Все силы уходили у нее на дыхание, и Медведь не мог его облегчить. Он брал ее за руку, заглядывал ей в глаза, он просил богов об облегчении, но легче ей не становилось.

– Не отчаивайся, сын мой! – сказал священник. – Отчаяние – грех. А Бог наш, хоть и один, нас не оставит в беде. Верящих в него он не оставит. Ты, главное, поверь, сынок. А Он тебя не оставит.

Отец Симеон достал из котомки серебряный сосуд с водой и кадило. Из сосуда он побрызгал святой водой на Сиггурд, на Медведя, на Вячко… Произнес слова молитвы. Потом дал Сиггурд отпить воды из принесенного сосуда. К удивлению Медведя, она смогла это сделать. Кадило наполнило комнату благоуханием.

А священник говорил, и была в словах тех надежда, от них становилось легче:

– Живущий под кровом Всевышнего, под сенью Всемогущего покоится. Говорит Господу: «Прибежище мое и защита моя, Бог мой, на которого я уповаю! Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы…»

Теперь Медведь, Вячко, Сиггурд, Агнета были здесь не одни. Не одни они стояли перед лицом страшной болезни. Незримый Бог, к которому этот старик так уверенно обращался, присутствовал в комнате.

И Медведь с внезапно появившейся надеждой поднял глаза на старика. И Вячко присел на лавку, отпустив себя от лихорадочных, иллюзорно спасающих хозяйственных дел, вовсе не нужных сейчас. И Сиггурд, Сиггурд задышала реже…

– Ибо ты сказал: «Господь – упование мое; Всевышнего избрал ты прибежищем твоим; не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему…» – продолжал старик.

Он говорил негромко, но голос его заполнил все пространство дома Вячковых.

Всю ночь отец Симеон читал молитвы и псалмы. Агнета уже давно спала, свернувшись на лавке. Спал, прижавшись к ее боку, коток Мышебор.

Задышала спокойнее, а к утру и забылась сном Сиггурд. Спал на полу возле нее Медведь. Спал на рогожке в углу Вячко.

Две недели священник обходил дома Свинечска. Не многие в городе оставались живыми. Во всех домах, где были люди, православный священник крестил горожан, читал молитвы, рассказывал о своем Боге.

– Добро, способность к самопожертвованию – не слабость, – проповедовал Симеон. – Бог учит людей любви. В любви к другим, в самоотвержении для других правда. А кто совершает злое дело, пусть даже и притворяется праведником, но не имеет к миру любви, тот – медь звенящая, кимвал бряцающий… Одна пустота и ложь в нем. Накажет его Господь.

Некоторые после крещения и проповедей отца Симеона выжили. Осталась в живых и Сиггурд. Но жителей в Свинечске было теперь совсем мало – меньше двадцати человек на все городище.

На общем сборе было решено перебираться в Смоленск. Жизнь малой группой в лесу была опасна.

И ранним утром позднего августа выжившие жители Свинечска отправились в путь. На волах везли нехитрый скарб. В повозках ехали также слабые после болезни.

Медведь и Вячко шагали возле двух своих повозок, каждая двумя волами запряжена. Рядом бежала и Агнета – весело, вприпрыжку. Она в отличие от взрослых покидала городище без тяжелых чувств, твердо веря в лучшее. В одной из повозок, придерживая кувшины и горшки, сидела Сиггурд. Мышебор, удобно разлегшийся у нее на коленях, смело смотрел вокруг: на пронизанные солнцем сосны, на слой опавших желтых иголок, прикрывших песчаную почву леса, на отсвечивающую сизым воду реки Свинец в желтых песчаных берегах.

Вот прошли мимо могильника. Свежий курган над ладьей Фари с краю.

Тяжело вздохнула Сиггурд – там ее близкие, – но не попросила остановить процессию: это тяжелое прошлое необходимо оставить позади.

Взглянул на курган и Медведь. Там, там, в этом кургане, на дне похоронной ладьи, недоброй памяти Золотая Баба, засыпанная толстым слоем суглинка и песка. Кровь и слезы обманутых вогулов на этой Бабе.

Возвращается зло к свершившему его человеку, рассеивается вокруг него, не проходит бесследно – правильно отец Симеон говорил.

Пусть навек остается Золотая Баба с ее обманным блеском в земле, пусть никогда не возвращается зло на эту землю.

Глава 13

Добрая Ленуся

С утра Вера выскочила в ближайшую булочную – купить батон к чаю – и теперь возвращалась домой.

В этот утренний час на улице Ленина было мало людей. Вера шла без определенных дум, механически отмечая окружающие предметы. Вот впереди замаячила полная женщина в яркой кофте с начесом.

«Эти турецкие кофты очень теплые, – подумала Лопухова. – Удобные, наверное. Однако излишне яркие цвета, и много их уж больно, рыночные какие-то».

Разглядывая кофту, она обратила внимание и на ее хозяйку. В женщине было что-то знакомое. Да ведь это Ленуся!

С Ленусей Силиной, девочкой из соседнего двора, Вера была хорошо знакома в детстве. В том дворе было много детей. Там всегда находилось какое-то детское общество. Вера, как и другие с ее двора, часто ходила к ним играть. В прятки, в стрелы, в штандр – да во что только не играли!

Этот соседний двор был огромным, на него выходили три дома, да еще барак был в центре двора. Вот в том послевоенном бараке и жила Ленуся. Его снесли, кажется, уже в шестидесятом… Да, семья Ленуси раньше Лопуховых получила квартиру, переехала куда-то на окраину. С тех пор, кажется, и не виделись!

Вера ускорила шаг, чтобы заглянуть женщине в лицо – она ли?

Ну да, конечно, она.

– Ленуся! – воскликнула Вера, и женщина остановилась.

– Вера! – В ее голосе было удивление и радость. – Лопухова! Давно я тебя не видела…

Они остановились посреди тротуара. Каждая рассказала о себе. Ленуся жила на Киселевке и работала там же, рядом с домом, заведующей в большом продмаге. Было видно, что работа у нее ответственная и она ею гордится.

– Я могу любых продуктов достать! – говорила она. – И тебе могу дать. Колбасы хорошей хочешь?

– Нет, не надо… – смутилась Вера. – Это же раньше был дефицит.

В нынешнем девяносто втором году колбаса продавалась в магазинах уже свободно, только дорогая.

Ленуся ее поняла, тоже немного смутилась.

– Я знаю, что теперь все есть, – сказала она. – Но я могу тебе дать не очень дорогую и вполне приличную… – Ей хотелось доставить радость подруге детства. Ну, и продемонстрировать свое значение, свой жизненный успех. – Если будет что надо – звони.

Она продиктовала свой домашний телефон, у Веры, конечно, телефона не было – откуда? Телефон поставить трудно, это большой дефицит.

– Я своим всегда стараюсь помочь. И из вашего двора кого встречаю, помогаю. Вале Пашутиной в восьмидесятые колбасу не раз давала. И близнецов Трапезниковых сигаретами и пивом снабжала. Один раз так загрузились – в трех больших рюкзаках тащили. «Это ж надо, – говорят, – тут сигарет да пива на целый ларек… Это все равно что ларек ограбили. Нам теперь на полгода хватит». Что-то давно их не вижу. Как они?

– Веник на машине разбился два года назад, – вздохнула Вера. – А Сашка жив…

Про арест Сашки Трапезникова, про убийство Светки она рассказывать не стала: пора было разговор сворачивать. Беседа и так затянулась, а ей нужно еще позавтракать и на работу успеть. В другой раз расскажет – может, встретятся еще.

Но что-то в этом разговоре ее зацепило. Как-то он не исчезал из головы, во время рабочего дня она то и дело его припоминала – как будто надо было некую нить в нем ухватить, будто что-то важное в нем было…

И наконец поняла: Трапезниковы «все равно что ларек ограбили»… А ведь все, кто присутствовал на собрании, говорят, что Светлана обвиняла Трапезниковых в ограблении ларька…

Глупость, конечно: вряд ли болтовня Ленуси связана с этим обвинением. Мало ли про ларьки упоминаний – этих ларьков в последнее время видимо-невидимо развелось, и во всех сигареты, пиво… Но как-то зацепил ее этот ларек.

«Уточнить нетрудно», – подумала Вера.

Вечером она спустилась к автомату – напротив их дома, возле гастронома, стоял телефон-автомат. К счастью, он работал, и Лопухова позвонила.

– Ленуся, – сказала она, – только утром мы с тобой говорили, а к концу дня надумала, что мне надо. Не сможешь ты мне достать недорогого печенья, хотя бы с полкило? Печенья-то в магазинах полно, однако дорогущее, а я всегда кофе и чай с печеньем пью, да и если придет кто-нибудь, надо печенье в доме иметь.

– Конечно! – Ленуся даже обрадовалась. – Печенья я тебе найду недорогого и очень хорошего. Знаешь что, приходи-ка ты ко мне в магазин завтра… Тебе во сколько на работу?

Завтра Вере надо было во вторую смену, поэтому договорились встретиться с утра. Сразу оттуда и на работу поедет.

Она долго тряслась в расхлябанном трамвайчике.

Ленусин магазин нашла легко. Это был обычный крупный гастроном, со множеством отделов. У Ленуси был свой небольшой кабинет, довольно уютный – было видно, что наличие кабинета – предмет ее особой гордости.

– Я тебе уже приготовила два сорта, – сказала она. – Оба неплохие. Выбирай! Сейчас кофе с печеньем попьем, попробуешь и выберешь.

Лопухова не стала отказываться.

Кофе у Ленуси был, конечно, растворимый. Она быстро развела его в двух чашках, достала из шкафчика сахарницу, насыпала печенье двумя горками (по сортам) на тарелку.

Вначале говорили о печенье. Оно и впрямь было хорошее. И очень свежее.

Вера сказала, что возьмет по полкило обоих сортов. Потом Лопухова не совсем ловко перевела разговор на интересующую ее тему.

– А кстати, – начала она совсем некстати, но Ленуся этой искусственности не заметила, – когда это Трапезниковы у тебя три вещмешка товаров набрали? Это, наверно, прямо перед гибелью Веника? Он два года назад разбился.

Силина наморщила лоб.

– Да, это не так давно было… Он зимой разбился или летом?

Вера пожала плечами.

– А набрали они у меня продуктов как раз на Новый год… Подожди… Как раз восемьдесят девятый год собирались встречать. Значит, в декабре восемьдесят восьмого, уже в самом конце декабря, к Новому году они просили чего-нибудь. К Новому году оба хорошую премию получили, а тратить не на что – в магазинах шаром покати. Они ко мне. Я, конечно, помогла. Я им водки даже достала! А уж пива – залейся. Хорошо посидели тогда. Вот здесь. Как жалко Веника!

– Ах, вы и посидеть успели? – игриво улыбнулась Вера.

– Ну да, они вечером после работы подошли. Вот за этим столом и посидели. Водки я бутылку поставила. Они всю и выдули, я граммов пятьдесят всего. Закуска, конечно, была неплохая – колбасу нарезала и сыр. Засиделись тогда. Я говорю – может, такси вызовете? Рюкзаки неподъемные, да и все ж выпивши. Нет, смеются. Нам это все нипочем, мы на трамвае.

– А ты их не провожала? – спросила Вера на всякий случай.

– Еще провожать не хватало! – Ленуся даже обиделась. – Мужики здоровые, сами доберутся. Остановка тем более недалеко. Я рядом живу, а они на трамвай пошли.

«Неужели это тогда Светлана их видела в трамвае? Она ведь была кондуктором трамвая… Примерно двадцать седьмого декабря восемьдесят восьмого года – а ларек на Киселевке когда ограбили?» – думала Вера, возвращаясь после работы домой.

Как бы узнать? В милиции, конечно, сохранились документы.

Возле своего третьего подъезда стоял полковник Углов. Он тоже возвращался с работы. Поздно, однако, в милиции рабочий день заканчивается.

Но как кстати она его встретила! И почти спонтанно, не думая о последствиях, не думая о том, как будет выглядеть в глазах доброй Ленуси, Вера рассказала ему о встрече с Силиной и о трех рюкзаках дефицитного товара, которые братья Трапезниковы везли с Киселевки поздним декабрьским вечером 1988 года.

Глава 14

Другие подозреваемые

Через три дня Александр Трапезников вернулся домой.

Узнав об этом, Вера позвонила Ленусе – прощения просить, что не предупредила.

Немного помолчав в трубку, Силина сказала обиженно:

– Могла бы мне сразу сказать… Что ж, разве я против?.. Углов меня вызвал, допрашивал. Я поняла, что это ты ему рассказала. Мне самой Сашку знаешь как жалко?! Брата потерял, а теперь новая напасть. Это точно в один день случилось – отоварились они у меня именно в тот день, когда ларек кто-то грабанул, я дату запомнила. Потому что перед Новым годом, двадцать седьмого декабря восемьдесят восьмого. Они от меня дефицит на трамвае везли. Поддатые были, три мешка добра при них, да еще шутили при этом про ограбленный ларек! Они еще у меня в магазине шутить начали – несем, мол, столько продуктов, как ларек ограбили – и в трамвае, конечно, шуточки продолжали. А тут такая оказия, что и впрямь неподалеку, у нас на Киселевке, ларек ограбили. Кондукторша их шутки вспомнила и заподозрила! И вот, выплыло. Могли бы и посадить, хорошо, что мы с тобой встретились – прояснилось, хоть и случайно.

Теперь Трапезников вернулся, но ходил хмурый, во дворе ни с кем не останавливался: «Здрасте» – и мимо пошел.

Потом еще целый день по квартирам всех пяти подъездов опять прошлись милиционеры – Зубарев и еще один. Опрашивали всех: в день убийства Соловьевой кто выходил часов в десять вечера со двора – может, гость был, может, сами выходили…

Углов, видно, захотел установить личность мужика, которого Вера встретила в подворотне. Не так и много оказалось в доме мужчин.

Как ни странно, все вспомнили. Помогло то, что после собрания дело было, поэтому и запомнилось. Гости-мужчины в тот вечер приходили в две квартиры. Да и то один из них был Котов, к которому жильцы пятого подъезда после собрания пристали с вопросами о реконструкции двора, не сразу отпустили. Второй был студент, забежавший к другу – Кириллу Анатольевичу Рассветову. Личность обоих установили, таким образом, легко. Однако ушли оба раньше – около девяти вечера. Причем Котов был все время на глазах, имелись свидетели.

Кого же Лопухова встретила в подворотне в двадцать два тридцать?

В общем, этот опрос не дал фактически ничего, так казалось Вере.

Углов думал иначе. То есть он пока не строил гипотез, только анализировал.

Итак, Лопухова вскоре после убийства встретила во дворе двоих. Трапезникова при свете лампочки над входом в подъезд видела хорошо и узнала. Второго, неизвестного мужчину, видела выходящим со двора, в темной подворотне – может описать только отдельные признаки: в пиджаке или в куртке, без головного убора, с дипломатом в руке…

Описанию Лопуховой, встретившей в вечер убийства незнакомого человека в подворотне, действительно соответствовал один из вечерних посетителей их дома.

Впрочем, вряд ли он мог оказаться убийцей. В пиджаке, без головного убора и, самое главное, с портфелем-дипломатом в руке был в тот вечер Станислав Николаевич Котов, сотрудник мэрии, приходивший в дом номер один по улице Ленина в связи с запланированным городскими властями сносом окончательно устаревшей дворовой выгребной ямы. Студент, приходивший к другу в третий подъезд, к двадцатилетнему Кириллу Рассветову, по свидетельству семьи Рассветовых, был в свитере, бейсболке, в руках держал полиэтиленовую сумку с книгами. Это совершенно не соответствовало описанию свидетельницы.

В общем, оба посетителя вряд ли были замешаны в деле. Все же Углов обязан был взять в разработку обоих. Котова вызывать на допрос ему казалось как-то… не с руки. Полковник решил, что побеседует с ним сам в неформальной обстановке. А пока приказал Зубареву провести беседу с задержавшими в тот вечер сотрудника мэрии жильцами. Студента же решил допросить сам, вызвав в свой кабинет на улицу Дзержинского.

Крутиков Борис Леонидович, так звали студента, вызванный повесткой, пришел на беседу с Угловым в его кабинет в здании Управления МВД точно в назначенное время.

Он не выглядел ни испуганным, ни растерянным: конечно, Рассветовы предупредили его. Тем лучше – не придется долго разъяснять причину вызова.

Углов действительно провел беседу довольно быстро.

Крутиков учился в смоленском филиале МЭИ вместе с сыном Анатолия Рассветова Кириллом. Теперь он пояснил, что заходил к однокурснику за книгами, пробыл примерно с двадцати до двадцати одного часа – сыграли в шахматы, – ушел сразу после девяти.

Полковник уже собирался отпустить свидетеля: эта линия казалась бесперспективной. Напоследок, скорее, по инерции – так положено было – спросил:

– Когда шли, во дворе не видели никого?

И вдруг студент сказал неожиданное:

– Во дворе никого не было, стемнело уже, окна светились. А в арке встретился какой-то мужчина. Лица, правда, не видел, арка же темная в этом дворе, низкий свод…

Углов вскинулся: